- -
- 100%
- +
— Чего встал, рот разинул? Полешки у крыльца возьми, печь подтомим, нынче холодно ночами, да и каши бы наварить надобно, — поднимаясь на ступеньку крыльца сказал старик.
Оглянувшись, я увидел внизу дрова, набрал большую охапку и зашел за стариком в избу, ворон залетел следом и приземлился на прялку возле окна.
— В подпечье бересту возьми, огниво, трут, да полешек посуше, огня разведи, а я лучину запалю. Поживее давай, не вошкайся. Растопишь-то?
— Растоплю, умею, — хриплым голосом ответил я и принялся за работу.
Печь была похожа на мою, только намного старше. Я возился с огнивом, теребил бересту и трут, будто делал это сотню раз — пальцы помнили движения, которых я не учил. Вспыхнула дрожащая искра и я начал подкармливать её тонкими сухими поленьями. Пламя разгорелось медленно, с недоверием, но тепло всё же поползло по избе, выгоняя из углов шуршащую тьму.
А сам я стоял над очагом и думал: сон ли это — или галлюцинация? Может, я уже бывал здесь… не в этой жизни, а в той, когда деревья держали небеса на ветвях, а по лесу бродили леший и русалки? Всё вокруг дышало знакомым страхом — как будто дом ждал меня. Как будто знал, что я вернусь.
— Конечно, знал. Возьми меду, в сенцах стоит, баклажка дубовая, сюды неси. Да присядь, Филька, сейчас разговоры разговаривать будем.
В сенцах было много всего: пучки трав висели под потолком, полки из грубых досок на стенах, большие бочки, кадки и несколько маленьких бочонков примерно литров по пять, видимо, это и были баклажки, как их назвал старик. Взяв одну, я вернулся в избу, поставил ее на стол возле старика и присел на лавку напротив.
— Вот тебе чарка, репа в горшке, ложку бери и ешь, пей, а я говорить буду, — сказал старик ставя передо мной глиняный стакан с причудливым узором, горшок полный горячей дымящейся жёлтой репы, так похожей на варёную картошку и деревянные ложки.
Я не стал спорить. Руки сами потянулись к ложке — тёплой от времени, гладкой, будто её сотню раз держали в ладонях. Взял чарку, понюхал: запах мёда, дубовой коры и чего-то острого. Сделал глоток — жидкость обожгла горло, но не больно, а по-доброму, как будто разогрела изнутри замёрзшие жилы. Заел репой — сладкой, рассыпчатой, в животе разлилось тепло, а в голове — тишина. Даже голос замолк, будто испугался этого места.
Старик сидел напротив, опираясь на клюку между колен, ворон спрыгнул с подоконника и уселся у горшка с репой, сверкая глазами-угольками.
— Звать меня дедом Власием, ентого пернатого Прошкой кличут. Ты думаешь, это сон? Бред? Больничный кошмар после уколов? — он хмыкнул, провёл ладонью по бороде, будто вытирая невидимую пыль. — Нет, Филька. Это Навь. Не ад, не рай, не потусторонье для мёртвых. Это живая тень мира, что лежит под вашей Явью, как корни под травой. Вы её не видите, потому что перестали смотреть вниз. А она всё помнит. Помнишь ли ты?
Я молчал, глядя в чарку. В глубине жидкости мелькнула тень — не моя. Кто-то стоял за моей спиной. Обернулся — никого. Только тени от огня плясали по стенам, да дуб за окном шевелил ветвями, будто кивал.
— Здесь всё живое, — продолжил Власий. — Даже камень дышит. Даже вода говорит, если знать, как слушать. Лес не просто деревья — он страж. Русалки — не девки с хвостами, а духи рек, что плачут, когда их воды мутят. Леший — не чудище, а хозяин границы между Правью и Навью. Он решает, кто из Яви твоей выйдет, а кого — обратно в прах.
Он указал клюкой на печь:
— Эта печь — не глина и не кирпич. Это сердце дома, а дом — живой. Он выбирает, кого греть, а кого — вытолкнуть в метель. Ты вошёл без страха, значит, он тебя узнал. Как и дуб за стеной. Как и ворон. Как и я.
— А кто вы? — наконец выдавил я.
Старик усмехнулся, глаза блеснули янтарём:
— Тот, кто ждал. Дед твой — мой ученик, обещался я потомков его обучить чему знаю, он-то не успел. А ты — последний из рода Ворончаков, у кого ещё не сгнила связь с корнями. У тебя в жилах — дар, а не болезнь. То, что врачи называют «бредом» — это зов. То, что ты слышишь в голове — не бес, а хранитель, хоть и грубый. Он не смеётся над тобой — он будит.
— Но почему именно сейчас?
— Потому что черта рушится. Люди забыли, как просить. Забыли, как благодарить. Ломают лес, засыпают родники, строят города на костях предков. И Навь начинает просыпаться. Не чтобы карать — чтобы выбрать. Кто станет мостом. Кто — щитом. А кто — пищей для корней.
Он замолчал, налил себе чарку, осушил одним глотком.
— Ты не первый, кого сюда занесло. Но ты — первый за сто лет, кто пришёл не со страхом, а с вопросом. Это хороший знак. Хотя… — он покосился на ворона, — может, и плохой. Времена такие — даже добрые знаки кровью платят.
За окном ветер вдруг стих. Совершенно. Ни шелеста, ни треска. Только тишина — густая, как смола. И в этой тишине я вдруг почувовал: за дверью кто-то стоит. Не человек. Не зверь. Что-то между.
— Не бойся, — тихо сказал Власий. — Это не враг. Это вестник. Пришёл узнать: принял ли ты чарку. Принял ли ты путь.
Я посмотрел на пустую чарку в руке. На дне осталась одна капля — тёмная, почти чёрная. Она дрожала, как живая.
— А если я скажу «нет»? — спросил я.
— Тогда проснёшься в своей больничной койке. С диагнозом. С таблетками. С голосом, который будет смеяться до конца дней. А Навь найдёт другого. Но… — он наклонился ближе, и в его глазах я увидел то же самое, что в глазах деда: знание, старше слов, — …ты уже знаешь, что скажешь «да».
И я знал.
Потому что дом пах моим детством.
Потому что дуб за окном шептал моё имя.
А в груди, впервые за годы, не было страха — только возвращение.
Глава 5
— Чаворо, вставай, нам пора, — дед потрепал меня по плечу, пробуждая ото сна. — Умывайся и за стол, только не возись, нужно сегодня рано выйти из дома.
Я разлепил веки, потер лицо руками и встал с кровати. За окном едва светало.
— Папу, солнце даже еще не встало, а ты меня уже поднял, — сказал я, обижено глядя на деда. — Зачем так рано?
— Ты, забыл, Филька, что сегодня мы идем в лес. Пустырника собрать, листа земляничного да ягоды, дары Царю Лесному отнести. Живее! Иль не пойдешь со мной? — с хитрым прищуром спросил дед.
Отказаться я не мог, дед раньше в лес с собой не звал, говорил, что мал еще. Наспех умывшись и, проглотив пару бутербродов с сыром и пару вареных яиц, я побежал одеваться. Дед тем временем собирал корзинку, складывал в нее яйца, хлеб, соль, огурцы и квас одну маленькую бутылочку, буквально на стакан — это лешему и бутылку большую — это нам в дорогу.
— Ну, готов? — дед оглянулся на меня с порога, в руках — потрёпанная берестяная корзина и посох из можжевельника, чёрный от времени и дыма. На нём был тот самый балахон, что я потом видел в гробу: тёмно-синий, с вышитыми узорами у ворота — глаз в круге, обвитый корнями. Только тогда он не казался мне странным, просто «дедовской одеждой», как бабушкины платки или папины сапоги.
Я кивнул, натягивая рукава свитера — слишком большой, достался от двоюродного брата, но дед сказал: «Пусть будет свободным, чтобы дух леса не стеснял тебя». На ногах — резиновые сапоги, чтобы не намочить ноги от росы. В руках — маленькая деревянная чашка, которую сам вырезал на прошлой неделе. Дед одобрительно кивнул:
— Молодец. Эту чашку сегодня наполним не водой, а росой с первого листа. Царь Лесной любит, когда помнят мелочи.
Мы вышли. За избой уже ждал дуб — огромный, как храм. Дед остановился перед ним, снял шапку, трижды поклонился земле и прошептал что-то на непонятном языке — не русском, не польском… может, цыганском, а может, и вовсе древнем. Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того, что дерево ответило. Листья зашуршали без ветра, и одна ветвь, самая нижняя, качнулась, будто махнула нам вслед.
Лес встретил нас тишиной. Не мёртвой, а живой тишиной — такой, где слышен каждый шаг, каждое дыхание, каждое шевеление под корнями. Дед шёл впереди, не спеша, но уверенно, как будто знал каждую тропинку, каждый камень, каждый муравейник. Иногда он останавливался, клал ладонь на ствол берёзы или сосны и что-то шептал. А потом говорил мне:
— Слушай, чаворо. Не ушами — сердцем. Лес говорит. Просто ты ещё не научился понимать его язык.
Мы набрали пустырника у ручья — там, где вода бежала по чёрному камню, как по жилам. Земляничные листья — только с южной стороны кустов, как учил дед: «Северные — для болезни, южные — для силы». Ягоды — только спелые, без единого пятнышка. И ни одной — с земли. «Что упало — духам, — говорил дед. — Мы берём только то, что нам дают».
К полудню вышли на поляну, где росли три старых осины, стоявшие треугольником. Посреди — плоский камень, покрытый мхом. Дед поставил корзину, разложил всё: хлеб, соль, яйца, огурцы. Налил в мою чашку росу, которую собрал с листа подорожника на рассвете. Потом взял бутылку с квасом и вылил немного на камень.
— Это тебе, Хозяин, — сказал он тихо. — За то, что пустил нас в чащу. За то, что не спрятал тропу. За то, что не послал медведя или волка.
Ветер шевельнул листву. Где-то в чаще хрустнула ветка — не от зверя, а будто ответ.
Дед улыбнулся, сел на камень и протянул мне кусок хлеба с солью.
— Ешь, Филька. Здесь еда вкуснее. Потому что благодарность — лучшая приправа.
Я смотрел на него — седые волосы, спутанные в косу, борода с проседью, глаза, в которых отражалось небо и лес одновременно. Он не был стариком. Он был частью этого мира — как дуб, как ручей, как туман над болотом. И впервые я понял: дед не просто ходит в лес. Он возвращается домой.
А я… я был с ним. И это значило — я тоже отсюда.
«Вставай, спящая красавица! Потом сны досмотришь, наставник твой уже свитки приготовил, учить тебя неразумного будет». Голос в голове прозвучал резко, громко и не дружелюбно, как будильник в выходной. «Нет у тебя больше выходных, лентяй и неуч!»
— Звать то тебя как, сосед? — пробурчал я.
«Мать честная! Он разговаривать умеет! Руп, так свои кличут».
— Будешь ерничать, опять проигнорирую, Руп. — перевернувшись на другой бок сказал я и подскочил от неожиданности.
Вдруг, вспомнив, где нахожусь и что все происходившее со мной не было бредом, я быстро натянул на себя больничные брюки и рубашку и, спотыкаясь выбежал во двор.
Холодный утренний воздух хлестнул по лицу, как ведро ледяной воды. Я замер. Передо мной раскинулась та самая изба — высокая, с резными наличниками, покрытая мхом и временем. Дым из трубы вился спиралью, будто чертил оберег в небе. А за избой — дуб. Его ветви шевелились без ветра, и одна из них медленно опустилась, указывая на тропинку, ведущую в лес.
Власий, облаченный в балахон, стоял в позе аиста, пытаясь прикурить кривую деревянную трубку. Он бормотал что-то невнятное ближайшей березе, явно пытаясь убедить её в чем-то.
— Давай, давай, кудрявая, — шипел старик, чиркая кремнем. — Не жадничай, я тебе за это песню спою!
Внезапно с крыши камнем упала черная тень. Прошка, ловко цепанув когтистой лапой, выхватил трубку прямо из зубов Власия, взмыл в воздух и уселся на конек крыши, довольно щелкая клювом. — Ах ты, пернатая крыса! — взревел Власий, и в его голосе не было старческой слабости — только чистый, безумный задор. — Верни! Там табак крепкий! Ты мне всю крышу люлькой сожжешь!
— Тебе, старый, столько вредно, давление скачет! — каркнул Прошка, и из его клюва повалил густой, ароматный дым. — Я за тебя подымлю!
— Я тебя на суп пущу! — Власий грохнул посохом по крыльцу, но тут же расхохотался так, что испугал воробьев на заборе.
Старик повернулся ко мне, и его глаза блеснули безуминкой.
— Ну чего встал? Рот разинул? Ты опоздал на рассвет, чаворо! А рассвет — время, когда Навь дышит глубже всего. Если не научишься слушать её шёпот, тебя просто смоет, как лист с реки.
Он подошел вплотную, пахнущий полынью, озоном и старым потом, и резко хлопнул меня ладонью по лбу.
— Проснись, кровь твоя!
В голове щелкнуло. Мир вокруг стал резче. Я увидел, как тени от забора шевелятся, хотя ветра не было. Увидел, как из трубы избы дым складывается в тройной круг.
— Вот так-то, — ухмыльнулся Власий, подмигивая. — А теперь пошли. Поведаю тебе, во что ты вляпался.
«Власий — фыркнул Руп. — Вот и наставник твой. Не ангел, не демон — старый ворчун с палкой. Но пока он рядом, тебя не сожрут ни духи болотные, ни тени из-под корней.»
— Когда ты был пятилетним мальчишкой и сжал руку мёртвого деда. Тогда ты принял дар. Просто забыл. А Навь… — он кивнул на лес, — …не терпит забывчивых.
Он отступил, махнул клюкой:
— Иди за мной. Поведаю тебе о Нави и сущностях, которые тут обитают.
Ворон каркнул, взмыл вверх и полетел над тропой. Власий пошёл следом. Я постоял ещё секунду — и шагнул за ним.
— Шагай, Филька, не зевай! — крикнул Власий, не оглядываясь. — Не то собьёшься с тропы, а в Нави сбиться — как в воду упасть, только в обратном порядке.
Я ускорил шаг, пытаясь не отстать от старика, но ноги словно вязли в земле, а лес вокруг менялся на глазах. То, что вчера казалось знакомым, теперь выглядело чуждым и пугающим. Деревья шевелили ветвями без ветра, мелькали тени, которые, казалось, дышали.
— Вот так-то, — Власий остановился, повернулся и усмехнулся, — ты уже чувствуешь, как Навь подступает. Это не сон, не галлюцинация, это твоя кровь помнит. Твоя цыганская кровь — она-то и отозвалась на зов. Не русская, а цыганская. Потому что твой прапрапрадед, Ворончак, заключил договор с самим Велесом ещё в те времена, когда люди ходили в леса не за дровами, а за даром. Твой предок, Ворончак, был не просто цыганом. Он был тем, кого называли ведуном оборотнем — человеком, который знал путь между мирами. И он заключил договор с Велесом, чтобы его потомки могли ходить в Навь без страха, но при одном условии: если потомок забудет корни, то Навь вернётся к нему с гневом. А твой прадед... он забыл. Забыл, что его сила — в крови, в памяти. И вот Навь вернулась, чтобы напомнить. В Нави нет добра и зла, как в твоей Яви. Здесь есть только баланс. Ты приходишь с даром — Навь отвечает даром. Ты приходишь с обманом — Навь возвращает обман. И если ты не помнишь, как просить, как благодарить, то Навь начнет дышать в твою душу, как туман, и ты не сможешь больше отличить реальность от видений.
Власий остановился у ручья, подошел к воде и взял горсть песка.
— Смотри, Филька, — он разжал ладонь, и песок рассыпался в воду, — Навь — это не просто потусторонний мир. Это память земли. Каждая капля воды помнит тех, кто её пил. Каждый камень помнит тех, кто на нём сидел. А деревья... деревья помнят тех, кто их вырубил. И когда люди перестали слушать землю, Навь начала пробуждаться. И теперь она ищет тех, кто помнит, как говорить с ней. И ты, Филька, один из тех, кто помнит. Твоя цыганская кровь — это не просто наследство. Это связь. Ты не просто Ворончак. Ты — хранитель договора.
Власий подошёл к камню у ручья, на котором рос мох, и провёл ладонью по его поверхности. Мох отступил, обнажив древние знаки — не резьбу, а выжженную плоть камня, будто сам огонь начертал здесь историю.
— Вот он, — сказал старик тихо, почти благоговейно. — Первый договор. Не пергамент, не чернила. Кровь на камне. Душа на ветру. Слово на языке, что забыт даже духами.
Он опустился на колени и указал на символ в центре — переплетённые кольца: змея, дуб и пламя.
— Твой предок, первый из рода Ворончаков, был не простым человеком. Он — беглец из степей, сын цыганского колдуна и ведьмы, рождённый в ночь между мирами. Голодал, скитался, пока не встретил Великую Ведьму Чёрной Горы. Та дала ему дар — видеть то, что скрыто, слышать то, что молчит, ходить там, где ступать смертным запрещено. Но за дар — всегда плата. И договор был чёток: «Первенец твоего рода — мой. Отдай мне его в день полнолуния после тринадцатой весны, и дар будет жить в твоей крови до конца времён».
Я похолодел, по спине и загривку пробежали крупные мурашки.
— Но… он не отдал?
— Нет, — Власий вздохнул, и в этом вздохе прозвучала боль целого поколения. — Когда родилась его дочь — первая девочка в роду, с глазами, как у зари над болотом, — он понял: не сможет. Полюбил слишком. А любовь — сильнее страха, сильнее клятв, даже сильнее ведьминых заклятий. Он бросил всё и пошёл к Велесу — не в храм, не в капище, а в самое сердце Нави, туда, где корни Мирового Древа пьют из реки забвения.
Старик замолчал на миг, будто давая мне услышать эхо тех шагов.
— Велес выслушал. Но даже он не мог разорвать договор. Ведьма была из тех, кто жил ещё до того, как люди научились строить дома. Её сила — не в словах, а в молчании мира. Однако Велес — бог перемен, а не раб законов. Он переписал договор. Не отменил — преобразил.
Голос Власия стал глубже, почти ритуальным:
«Пусть первенец рода Ворончаков не станет жертвой,
но станет стражем.
Пусть стоит на границе трёх миров —
Нави, Яви и Прави, —
чтобы один не поглотил другой.
Пусть держит баланс между людьми смертными и людьми силы, чтобы нечисть не вырвалась из теней, а люди — не забыли, что под ногами живёт земля».
— С тех пор, — продолжил Власий, поднимаясь, — каждый первенец в роду Ворончаков рождается с тройным зрением: видит Явь глазами, Навь сердцем, Правь — душой. Но дар спит, пока не призовёт время. А время пришло, Филька. Ты — первый за сто лет, у кого нет братьев и сестёр. Ты — единственный. Значит, ты — тот самый страж.
— И не думай, что это почёт, — вмешался Прошка и спикировал с ветки на плечо Власия, — Страж — не царь, не герой. Страж — тот, кого разрывает на части, если баланс дрогнет. Одна половина — в мире людей, другая — в мире духов. А сердце? Сердце остаётся в Нави… навсегда.
— Почему именно цыганская кровь отозвалась? — спросил я, голос дрожал.
— Потому что договор был заключён на языке крови, а не веры, — ответил Власий. — Цыгане — народ без земли, но с памятью в жилах. Они не строят храмов, но знают все дороги между мирами. Твой предок выбрал их кровь не случайно. Именно в ней — путь, а не привязь. Русская — дала тебе терпение. Польская — душу поэта. Но цыганская — дала тебе ключ.
— Постой, а как же моя сестра, она ведь старшая. Почему дар не перешел к ней? И почему ты сказал, что я единственный Ворончак? Это ошибка, не права товя Навь, — с жаром сказал я.
— Нет у тебя сестры, Филька. Чужая она, кровь у вас разная, а значит, древний договор и печать Велеса ищут только тебя, — он посмотрел мне прямо в глаза.
За спиной зашелестел лес. Внезапно я понял, что не имеет значения что я отвечу, решение уже принято. Выбор сделан мной давно.
— Ну, что, проснулся? Вот и хорошо, — сказал Власий, окатив меня ледяной водой. — Тепереча некогда живот беречь, учение у тебя начинается. Если завтра с петухом не встанешь — опять окачу.
— Так, ведь постель сушить придется, — проворчал я, вставая с кровати и кое-как вытираясь сухой стороной покрывала.
— Суши, — согласно кивнул старик, — на плетень кинь, пусть на солнышке все просыхает.
Вздыхая и топая, под смех Рупа в голове и карканье Прошки, так похожее на хихиканье я вышел во двор и повесил покрывала с подушкой на плетень. Рассвет только набирал силу, было прохладно, а из-за леса стелил густой серый туман. Выглядело это так, словно грозовые тучи сошли на землю и плыли по ней, сминая все на своем пути.
Туман не просто полз — он дышал. Медленно, глубоко, как спящий зверь. И с каждым его вздохом по коже у меня бежали мурашки. Воздух стал плотным, вязким, будто напитанным чужой влагой. Даже птицы замолкли. Ни щебета, ни треска веток — только тишина, пропитанная ожиданием.
— Не нравится мне это, — пробормотал я, оборачиваясь к избе. — Власий! Ты видишь?
Старик уже стоял на крыльце, в длинной рубахе из грубого полотна, в ней он ложился спать, на груди которой был вышит триглав — три переплетённых круга: Навь, Явь, Правь. В руках — не клюка, а жезл из корня дуба, обвитый медной проволокой и обмазанный чем-то тёмным — то ли смолой, то ли кровью.
— Вижу, — коротко ответил он. — Это не туман. Это Она.
— Кто «она»? — выдавил я, чувствуя, как в горле сжимается ком.
— Та, что живёт в болотах за Чёртовой трясиной. Та, что родилась из слёз первой лихорадки и зевающего мрака. В старину её кликали Лесной Гнилью. Она не дух, не демон — она голод. Голод, который научился ходить.
Из тумана донёсся звук — не вой, не шипение, а хруст костей, будто кто-то жуёт целую скелетину. Затем — пение. Женское, тонкое, без слов, но от него у меня потекли слёзы. Не от жалости — от боли. Как будто голос царапал нервы изнутри.
— Она пришла проверить, — сказал Власий, не сводя глаз с леса. — Услышала, что новый страж явился. Хочет знать: будет ли он щитом… или пищей.
Туман расступился. Перед нами стояла фигура, если можно так назвать то, что не имело ни лица, ни формы. Её тело — клубок корней, гнилых водорослей и мёртвых птиц, сплетённых в нечто похожее на женщину. Голова — гнездо ос, из которого сочилась чёрная жижа. Руки — ветви, обломанные и острые, как костяные кинжалы. А ног… ног не было. Она плавала над землёй, оставляя за собой след из пузырящейся слизи и испаряющейся росы.
— О-о-о… страж… — прошелестело существо, и голос его был как скрежет железа по стеклу. — Маленький… слабенький… ещё пахнет душком человеческим и страхом…
Я попятился, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
— Не двигайся, — тихо бросил Власий. — Не смотри ей в глаза. У неё их нет, но она всё равно смотрит.
Он шагнул вперёд, поднял жезл и ударил им о землю. От удара пошла вибрация, как от колокола, и в воздухе запахло огнём и полынью.
— Лимо! — грянул Власий, и голос его стал не человеческим, а каменным, будто сам холм заговорил. — Ты не звана! Эта земля под моей кровью и печатью Велеса!
Существо зашипело, отпрянув, но тут же рассмеялось — звук, от которого у меня заложило уши и потекла кровь из носа.
— Кровь? — прошипела она. — Твоя кровь высохла, старик! А его… его ещё не пролили! Дай мне попробовать стража! Пусть докажет, что достоин быть между мирами!
— Он ещё учится, — ответил Власий, и в его голосе прозвучала угроза, холоднее льда. — А ты — нарушаешь Договор Трёх Кругов. За это — печать.
Он начал ритуал.
Левой рукой высыпал из мешочка пепел и соль, правой начертил в воздухе знак Велеса — перевернутую букву «А» в круге. Затем произнёс слова на языке, который я не знал, но тело моё узнало: мышцы напряглись, кровь закипела, а в груди вспыхнуло тёплое пятно — будто там проснулось второе сердце.
Лимо завыла, пытаясь броситься вперёд, но невидимая стена остановила её. Из земли под её «ногами» вырвались корни, опутали её, впились в плоть, как иглы. Она извивалась, кричала, но Власий не останавливался.
— Да сгинешь ты в болоте, откуда выползла! — прогремел он. — Да не ступит нога твоя на эту землю, пока страж не скажет: «Можно»!
С последним словом он вонзил жезл в землю. Раздался грохот, будто под землёй лопнул колокол. Туман всхлипнул и начал сворачиваться, как обожжённая кожа. Лимо издала последний, истошный вопль — и рассыпалась в прах, оставив после себя лишь лужу чёрной воды и перо вороны, которое тут же схватил Прошка и унёс на крышу.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой — освобождённой. Власий обернулся ко мне, лицо его побледнело, глаза запали, но взгляд оставался твёрдым.
— Вот тебе первый урок, Филька, — сказал он хрипло. — В Нави не спрашивают, готов ли ты. В Нави проверяют.
— А если бы ты не вышел? — дрожащим голосом спросил я.
— Тогда ты бы уже лежал в болоте, — ответил он, — и через месяц из тебя вылез бы новый сын Гнили. А теперь — в избу. Чай заварю. И свитки достану. Потому что завтра…
Он помолчал, глядя на лес.
— …завтра придёт не одна.
Прошка каркнул с крыши:
— А ты, неуч, лучше выучи заклинание.
Я кивнул, чувствуя, как на тело накатила внезапная слабость.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.