Худшая академия магии: следствие ведут неудачники!

Ректор уже был на середине своей речи, он назвал имя этой несчастной первокурсницы, посочувствовал её друзьям и семье, сказал что-то ещё, в общем, его монотонный голос и то, как он говорил о смерти девочки, вызывали у меня отвращение. Я старалась не слушать, смотрела в свою тарелку и продолжала есть, хотя каждый последующий кусок будто бы застревал в горле похуже предыдущего.

– Извините, пропустите, – шёпотом раздалось рядом со мной.

Я удивлённо посмотрела: вплотную ко мне никто не сидел, но стол был рассчитан ровно на тридцать восемь человек нашего курса, поэтому между мной и соседним человеком образовалось такое странное место на полчеловека.

Я не заметила, когда дверь приоткрылась и в зал кто-то зашёл, но чтобы подобраться к нашему столу, который так удачно был вторым с краю, и не попасться на глаза Барбаре, которая сидела по другую сторону стола, ему нужно было обязательно ползти на четвереньках. Так что сейчас это чучело Урс Хаферштиль поднялся с колен, подвинул моего почти соседа и втиснулся на лавку сбоку от меня.

Сам стол был артефактным, поэтому он поспешил накрыть ещё одну порцию, стоило Урсу сесть. Решил меня преследовать? Я очень надеялась, что ошибалась, и он просто выбрал самое удобное место, чтобы Барбара не заметила, насколько он опоздал. Опаздывать на пары было чревато наказанием и дополнительным домашним заданием или какими-то обязательными работами на территории академии: отмывать котлы после зельеварения, расставлять ингредиенты в кабинете алхимии, прочая чепуха. А вот за опоздание на завтрак, обед или ужин официального наказания не было, но наставники курса могли за подобное отчитать. Наша Барбара, любившая строгость и порядок больше всего, особенно отличалась своими едкими комментариями. От неё доставалось не только нашему курсу, она отчитывала даже не своих студентов, если замечала, что они хоть куда-то опаздывали.

Свободное место за нашим столом было, но как раз по ту сторону, где бы его увидела Барбара, а рядом со мной он смог незаметно втиснуться. Так что, может быть, дело было вовсе не во мне, а в простом расчёте. Меня это немного успокоило.

Я не рискнула ничего сказать, пока ректор держал свою речь, только хмуро посмотрела на Урса, а он широко улыбнулся, сверкнув ямочками на обеих щеках.

Ректор как раз продолжил рассказом (в очередной раз) об истории академии Мерсхафен. Будто мы сами не знали! Несмотря на название, гавань или бухта моря, здесь давно не случалось ничего выдающегося. И моря второй век как не было. Когда-то один знатный ещё королевский вельможа, до объявления Империи, а это случилось 91 год назад, сейчас шёл 91-й год календаря, облюбовал этот отдалённый восточный остров в океане. Остров был на самом краю карты, по другую сторону от него ничего не было — открытый океан, который простирался на невообразимое расстояние. Никто до сих пор не знал, где конкретно он врезался в скалы. Это были недели пути на корабле, первые экипажи не вернулись, дальнейшие исследования проводили с помощью магии и артефактов. В общем, самая восточная точка континентальной части Империи располагалась в целом дне пути по воде по одну сторону от острова, а по вторую сторону было неопределённое «ничего», где никто не жил, не считая рыб и прочих морских обитателей. С одной стороны остров омывало море, с другой — океан. Я видела картины, раньше здесь было очень красиво, когда вода разных оттенков смешивалась.

Несколько столетий спустя семья этого вельможи чем-то провинилась, остров забрали в пользу короны, а их казнили. Какое-то время замок пустовал, а потом Король Не-помню-Какой повелел организовать там академию магии, предварительно восстановив все помещения.

Три века назад академия Мерсхафен не была худшей. Но, как со временем окружавшее остров море мельчало, отступало и всячески превращалось в вонючее болото, так и слава академии меркла. Океан по другую сторону острова тоже заметно обмелел, да и рыбы здесь больше не водилось.

Болото было непредсказуемым, через топи нельзя было проехать или пройти пешком, и мы жили здесь, как в заключении. В начале года студентов и преподавателей завозили на специальном артефакте, который присылали из столицы. Что-то вроде корабля. В него вложились ещё и алхимики, чтобы вырастить у него ножки, и он наподобие сороконожки пробирался через болото. Потом, когда учебный год заканчивался, его вызывали снова, и он забирал студентов и преподавателей с острова.

Академия Мерсхафен была единственной, которую можно было по-настоящему назвать пансионатом. Обычные студенты, поступившие в столичные академии, могли продолжать жить дома и просто ходить на занятия. Неместным предоставлялось общежитие, но они могли свободно выходить в город, гулять, поехать куда-то на выходные.

Только студенты худшей академии магии по сути становились её пленниками. Поэтому, когда на прошлой неделе я наткнулась на тело парня посреди коридора, а я посреди ночи пошла в туалет, я сначала подумала, что он просто потерял сознание. Сейчас как раз был сезон, когда болото вокруг острова цвело, на окнах академии были артефакты, которые должны были запах удерживать, но тогда нельзя было их открывать, и внутри становилось слишком душно. Другие, наоборот, открывали окна, наслаждались прохладой, но терпели ужасный запах. Так что у него было как минимум две причины, почему он мог потерять сознание.

Да, это я его нашла.

Парень не дышал, я закричала, а потом, видимо, побежала звать на помощь, но дальше я ничего не помнила. Более-менее пришла в себя, когда поняла, что закрылась в собственной комнате, спряталась под кровать, прижав ноги к груди, и сжала губы до крови, чтобы не кричать в полный голос, чтобы меня не услышали, чтобы меня не нашли.

В общем, тогда ректор ничего не сделал. И сейчас он трагично рассказывал нам, что смерть этой девушки была очень похожа на первую, на её теле не нашли отметин – всего лишь несчастный случай. В академии была медсестра, но не было опытного врача, который бы точно сказал, например, что она переволновалась и у неё отказало сердце. Но на ней не было даже синяков, будто она боролась с кем-то.

Ректор, пускай с определённым участием, монотонно рассказывал. Урс обеспокоенно посмотрел в мою сторону.

– Посовещавшись с преподавателями, мы решили, что не видим поводов для беспокойства, – продолжал ректор, а я стиснула зубы, чтобы не закричать. – Так как мы не можем установить, из-за чего произошли эти смерти, то мы решили связаться со столицей.

Ладно, подобного я не ожидала. Я была уверена, что ректор опасается ещё более дурной славы для нашей академии, но, видимо, ради этого он не был готов рискнуть и умолчать о произошедшем полностью, списав всё на остановку сердца, какую-нибудь смертельную болезнь, как я была уверена до этого.

– Правда, я не могу вам обещать, что помощь прибудет сразу или что в столице должным образом отреагируют, – продолжал ректор Клостерштауб.

Я вообще удивлена, что он решил хоть что-то предпринять, так что на меня вдруг нахлынуло внезапное уважение к нашему ректору, которое, даже если из столицы никого не пришлют, всё равно останется.

– Правда, если кое-кто их не убил, – донёсся до меня высокомерный шёпоток.

Мия Бранд и её закадычная подружка Лина Линденвельд, вырви бы им кто-нибудь их волосы! Им с запада Империи до острова дальше всех добираться, зачем только поступали, если только и делают, что суют свои носы куда не нужно да болтают обо всех за спинами!? Мия была светло-русой, её короткую стрижку выщипать проще, чем густые волосы Лины.

Я могла огрызнуться, но какой был в том прок? Я выдохнула. Эти мерзавки не стоили замечания от Барбары, которое мне светило, если бы я начала с ними ругаться посреди ужина.

– Она ведь была в аудитории вместе с нами на этот раз, – возразила Агнес.

Я не ожидала, что красотка нашего курса встанет на мою сторону, и да, они разговаривали обо мне. Кто-то посчитал подозрительным, что первого парня нашла именно я, и хотя откровенных обвинений я так и не услышала, определённый шёпот за моей спиной появился.

У меня не было повода, честно. Первого студента я не знала и специально забыла его имя, так было проще. Версия главной сплетницы звучала так: я была настолько глупой неудачницей, что вместо домашнего задания по зельеварению получила яд и благодаря своей постоянной неуклюжести разлила его на парня, когда столкнулась с ним ночью. Что никак не подтверждалось, потому что на прошлой неделе ректор точно так же длинно и пафосно рассказывал, что на парне не нашли царапин, синяков, никаких следов магии, следов воздействия артефактов или пятен, которые бы обязательно остались от любого зелья.

Я не выдержала и резко встала, ректор как раз так удачно только что закончил говорить, а значит, я не получу нагоняй от Барбары, если уйду с ужина. Судя по всему, Урс решил, что теперь он будет ходить за мной по пятам. В отличие от меня, я, пускай через силу, но доела кашу, Урс едва успел притронуться к своей порции.

Тем не менее он встал следом за мной, хмуро посмотрел на нашу главную сплетницу, и мы вместе вышли.

Когда за нами закрылась дверь, я обернулась и сказала:

– Ты теперь везде за мной ходить будешь?

– Нет, – он развёл руками, – я просто не хочу слушать, как они нагло врут.

Я прищурилась и окинула его ещё более скептическим взглядом.

– Я знаю, что это была не ты, – очень убедительно сказал Урс.

– Какая поразительная уверенность! – воскликнула я.

Конечно, я сама должна была быть уверена, что никого не убивала, но… Во время определённых приступов паники у меня получалось потерять рассудок. Обычно посреди ночи. Когда мне удавалось крепко уснуть. За последнюю неделю этот кошмар приснился мне несколько раз. В моём воображении это я убивала парня, и меня обязательно обнаруживала наша главная сплетница, Мия. Её подружка Лина постоянно смеялась на фоне этих кошмаров, в общем, меня поражала уверенность, с которой Урс это утверждал, потому что иногда я сама начинала верить, что они правы.

– Я тебя видел той ночью, – невозмутимо сказал он. – Ректор в прошлый раз рассказывал, что однокурсники видели его на ужине, а потом в полвторого ночи ты нашла его тело. Но я видел, что после ужина ты пошла в учебную, а когда выходила, столкнулась со мной в коридоре, я тоже шёл в свою комнату.

Ладно, зря я успела насторожиться, что он следил за мной ещё до того, как нас объявили напарниками. Только после. Он следил за мной всего лишь день, ничего страшного. Было в том что-то намного более жуткое, если бы он преследовал меня раньше. Теперь он ходил за мной, потому что нам нужно было работать вместе. Всего лишь.

Ладно, он просто предельно странно выразил свою мысль, но из его рассказа становилось понятно, что он не следил за моими перемещениями весь тот день, увидел часть и всё. Почему тогда был уверен, что я больше ничего не сделала? Например, ушла в комнату, вышла обратно? Или, может, я не дошла, а свернула куда-нибудь, ведь он ушёл в мужское крыло, а значит, не мог видеть, куда конкретно я ушла.

Ладно, он за мной не следил, этого знания мне хватало.

Если честно, я не думала, куда конкретно иду, когда вышла из центрального зала. Наверное, было достаточно поздно, чтобы просто пойти в свою комнату, спать не хотелось, но и настроения бродить по академии в одиночку абсолютно не было. Мне стоило поблагодарить Урса, он молчал и шёл за мной, не задавая лишних вопросов. Теперь нас было хотя бы двое, конечно, никаких доказательств, что таинственный убийца, если он и правда существовал, не нападёт на двоих студентов, у нас не было. Но его первая жертва была одна, вторая одна, значит, вдвоём с Урсом у нас как минимум было больше шансов его спугнуть или заранее заметить. Больше глаз, больше шансов. Я напряжённо всматривалась в темноту, прислушивалась и не спешила поворачивать, сначала не заглянув в угол. Он — прикрывал мою спину, стал живым щитом. Так я чувствовала себя немного увереннее. По крайней мере, до жилого корпуса мы не побежали, а, озираясь по сторонам, будто запуганные мыши, всё-таки дошли пешком.

– Спасибо, – сказала я и надеялась, что мне не придётся пояснять, почему я это сказала.

Урс улыбался, а потом протянул мне руку, будто предполагал, что я должна стукнуть своим кулаком по его, как делают друзья, а я никогда не обращала на него внимания и до сегодняшнего дня даже не знала его имени.

Хотя откуда ему это знать?

– Спокойной ночи, напарница, – сказал он.

Это прозвучало настолько искренне, и я робко ответила на его жест. Непривычно. Я видела, что подобным образом вели себя другие друзья, но у меня самой никогда не было настолько близких друзей. Было непривычно, странно, но беспечная счастливая улыбка Урса была слишком заразительной, чтобы не ответить.

Через женское крыло до конца коридора я прошла намного быстрее. Здесь не было поворотов, из-за которых на меня можно было напасть, но по обе стороны шли двери. Все были на ужине, или, по крайней мере, там были все девушки моего курса, но это означало только то, что соседняя с моей комнатой дверь не могла внезапно открыться. Я была уверена, что на меня никто не нападёт из соседних комнат. В остальном? Подобной уверенности у меня не было, поэтому хотелось поскорее убраться в безопасность.

Оказавшись за дверью, я облегчённо выдохнула и рухнула на пол, прижавшись спиной к двери. Пришлось заставить себя пошарить рукой за спиной: комната не была безопасной, если не запереть дверь за собой.

Я кое-как поднялась на ноги, не снимая туфель, и прямо в форме забралась на кровать, уткнулась лицом в подушку. Хотелось выть, рыдать, у меня, может, и получилось обмануть саму себя днём, сделать вид, что я была в порядке, но, оставшись наедине с самой собой, эмоции, которые я подавила в себе днём, захлестнули с новой силой.

Сначала паника, страх, ужас от того, что все мы были заперты на этом дурацком острове, откуда нас никто не спасёт, где кто-то один за другим убьёт всех студентов… Потом пришло более рациональное: мол, мне нужно быть осторожнее, не ходить одной, что было сложным, учитывая, что однокурсники меня не любили. За ней пришла мысль, что удобно было бы подружиться с Урсом или хотя бы не отталкивать его, если он хотел везде ходить за мной по пятам. Мне необязательно было ему доверять, погодите, а если убийцей был он?

– Ну…

Я не могла представить, чтобы этот улыбающийся парень с веснушками и ямочками на щеках мог кому-то навредить. Как бы он кого-то ударил, убил? А если он настолько был уверен, что это не я их убила, только потому, что убийцей был он сам?

Конечно, эти хаотичные мысли напоминали настоящую панику и не имели логики. Мне стоило успокоиться. Я тяжело дышала, дёрнула одеяло и накрылась им с головой. Было немного получше, на этот раз я даже не забралась под кровать, где не убиралась с первого курса, так что там было безумно пыльно и валялись всякие мелкие вещи, которые я когда-то потеряла, уронила, а искать не стала. Но мне нужно было успокоиться, это удавалось с трудом.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох…

Я в последний момент заткнула рот рукой и не закричала.

В окно постучали.

Сначала я отреагировала на звук, а потом поняла, что стучались с той стороны. Не то чтобы сам факт, что стучали снаружи, а не изнутри комнаты, делал событие менее страшным. Кто-то стучался в окно моей комнаты, но хотя бы он ещё не был внутри.

То был тоненький стук, я скинула одеяло и резко села, схватила со стола то, что попалось под руку, очень надеясь, что это будет мой доделанный артефакт, и ещё больше надеясь, что он работает. Артефакты преподавал новенький преподаватель Максимилиан Лоренц фон Шаттенберг, его буквально в этом году к нам перевели. По его предмету у меня была неуверенная семёрка.

Как предполагали два имени и приставка перед фамилией, Максимилиан был дворянского происхождения, из наследных, его отец был министром, дед был министром, и даже старший брат, которому было всего лишь тридцать два года, уже занимал пост в правительстве Императора. Насколько я знала, Максимилиану было тридцать или около того, и в нашу академию его сослали за какую-то громкую историю, из-за которой о нём сплетничала вся столица. То ли он соблазнил чью-то дочь, то ли чью-то жену, то ли обоих сразу. Никаким преподавателем он не был, от него просто хотели избавиться, сослав куда подальше (откуда сбежать сам он бы не смог, да и кутить на острове было негде).

Раньше по артефактам я получала девятку или натянутую восьмёрку, чтобы хоть как-то закрыть предмет. Но теперь Максимилиану, если ты, конечно, девочка, достаточно было красивее уложить волосы и улыбаться. Он с первого дня настаивал, чтобы мы звали его просто «Матц», но никто не решался. К непотомственному дворянину, может быть, так обращался очень близкий друг, но с его-то семейством? Никто. Даже его жене бы было не положено.

Но вернёмся к артефакту в моих руках. Конечно, при моей бедной неуверенной семёрке шанс, что моя домашняя работа рабочая, — был. Небольшой, правда. В любом случае, эта штука тяжёлая, ей можно было ударить кого-нибудь по голове. Или кинуть в лицо. Всё это промелькнуло в моих мыслях с такой скоростью, что я не успела остановиться ни на одной из них.

– Птичка? – удивлённо выдохнула я.

Академия не была окружена деревьями, но близко именно к той половине женского крыла, куда выходили мои окна, была полоска разросшихся деревьев и колючих кустов. В других комнатах ветки едва ли не упирались в стекло, по крайней мере, во время недавнего шторма красавице Агнес веткой выбило окно. Слышала я это только потому, что она картинно страдала, пока мальчики спорили, у кого она останется ночевать, раз в её комнате повсюду острые осколки, а ко всему прочему сильно дуло. То, что снаружи было примерно так же тепло, как и внутри, никто из них в тот момент не думал. Ну, кто-то из других наших девочек уже успел сбегать за Барбарой, так что Агнес ту ночь ночевала у преподавательницы, этажом выше, а поутру окно ей быстро починили при помощи, кажется, подходящего артефакта.

Может, поэтому Агнес и поспорила сегодня со сплетницами Мией и Линой. Эти двое ей всегда завидовали, и, скорее всего, Барбаре донесли именно они. По крайней мере, я видела, что эти двое куда-то бегали. Иначе бы ночевала наша красотка в окружении мальчиков, которые готовы были охранять её всю ночь. Так что повод для вражды у Агнес был.

Конкретно до моего окна ветки деревьев не доставали, они лишь значительно закрывали вид наружу. Зато я могла рассматривать иногда залетавших сюда маленьких птичек. Эта почему-то оказалась не робкой, а перелетела на мой подоконник и прямо на моих глазах второй раз аккуратно постучала в стекло.

Птичка была зелёной. Я не понимала, почему именно это меня так смутило, но, с другой стороны, я ничего не понимала в живности острова, поэтому мало ли, какими бывали эти маленькие птички. Она была точно такой же формы и размера, как те, которых я встречала раньше. Эти маленькие птички, которые могли бы поместиться на ладошку, обычно имели ярко-красное, бордовое или приглушённо-оранжевое оперение. Они очень красиво пели. Учитывая, что встречались птицы с ярко-красными перьями, то я не видела причины, почему у этого же вида не могло быть ярко-зелёных перьев.

Я приоткрыла окно и выглянула наружу.

– Привет, – сказала я. – Ты ведь тоже любишь семечки, как и остальные?

Птичка осталась сидеть на месте, что я восприняла как согласие. Тыквенные семечки очень любили на севере, нигде, кроме моей родной части Империи, их нельзя было купить, поэтому, раз уж этим летом я была дома, то прихватила с собой достаточно. Красным птичкам хватало буквально пары семечек, чтобы насытиться, такие они были маленькие. Эта зелёная, значит, тоже станет их есть. Штуки две или три.

Пока я шарилась по ящикам стола, потому что у меня вечно царил бардак, и бесполезно было запоминать, куда я что положила, потому что оно таинственным образом каждый раз оказывалось в другом ящике, птичка запела. Паника, захлестнувшая меня несколько минут назад, постепенно утихала. Я не смогла полностью забыть о произошедшем сегодня, но мне удалось немного отвлечься.

Почему я была уверена, что птичка поняла, что я спросила? Это было очередное моё невезение. Дар у меня проснулся ещё до поступления в академию, но когда моя мать узнала, она, впрочем, как и вся моя семья, пришла в ужас. Мой дар был абсолютно бесполезен.

Несмотря на то, что каждый житель Империи был магом, как таковой магии в каждом из нас не было. Нас учили варить зелья, которые носили определённые качества, создавать артефакты, которые выполняли определённые действия, преобразовывать предметы, менять характеристики, последним мы занимались на алхимии. Но все занятия в академии учили создавать инструменты, непосредственно в каждом из нас, как в сказке, магии не было. Нельзя было взмахнуть рукой и пожелать, чтобы подул ветер или загорелась свеча, каким бы маленьким желанием это ни было. Можно было создать небольшой артефакт, который ты бы зажал в кулаке, махнул рукой и притворился, что вот она — магия. Но ни у одного мага магии как таковой не было.

В семнадцать-восемнадцать лет в каждом из нас пробуждался дар. Подарок Богини, их раньше звали подарками, а сейчас всё больше просто «даром». И каждой Богиня могла подарить совершенно любую силу. Всего одно качество. Моя бабушка, например, могла голыми руками дробить камень, потому что он слушался её и по её просьбе превращался в глину. Моя тётка могла расщеплять скалы в песок, не целиком за раз, и у неё уходило много сил, но в любом случае это было впечатляюще. Мой двоюродный брат чувствовал камень, он различал различные породы, которые не видел, или мог понять, сколько осталось копать, или как лучше высечь ту или иную скульптуру, чтобы особенно дорогой гранит не разбился в руках мастера.

Любой мог заметить, что внутри семьи существовала определённая закономерность. У нас, в целом на севере, родине самых крупных и впечатляющих гор Империи, многие имели дар, так или иначе относившийся к камню. Но моя мать? Она могла двигать горы. Я совершенно не преувеличивала. Когда строили Великий Имперский тоннель в западные провинции, моя мать на глазах Императора и изумлённой толпы одной рукой пробила отверстие в скале, которую ни один век считали непреодолимой. Раньше дорога проходила в обход, путь в западные провинции занимал больше времени, чем если бы дорога шла напрямик.

Вот одной рукой, пробив эту дыру, второй рукой моя мать вытащила камни. Если до этого одни судачили, что баронесса получила титул за то, что через постель заслужила расположение пожилого Императора, а другие приписывали ей роман, наоборот, с кронпринцем, то в тот день многие убедились, что моей матери стоило бояться. У неё был невероятный дар, и она искусно умела им пользоваться.

После неё, возможно, пришлось немного подшлифовать стены, вымостить дорогу, но всё это было настолько мелкими деталями, и все видели, как легко она справилась с несколькими тоннами камня, что все были в восхищении. Её звали звездой Империи, как по названию титула, который ей даровал Император. «Звёздная». Фредерика Эрцшлаг, фон Штернгебитер.

Мой дар не был связан с камнем. Его нельзя было использовать в работе, с помощью него даже сложно было бы показывать фокусы. Я умела разговаривать с животными. Нет, даже не так, я умела говорить так, чтобы животные меня понимали. Пожалуй, если бы я в обратную сторону умела понимать то, что говорили животные, то моим даром можно было бы хоть кого-то удивить. От него была бы хоть какая-нибудь польза, но нет, родившись в несчастливое восьмое число, мне продолжало не везти абсолютно во всём.

Меня понимали животные, причём любые: птицы, кошки, собаки, как я узнала неделю назад, медведи. Откуда медведь только взялся на нашем острове! Мне было страшно представить, что бедолага пробрался с большой земли через болото. На нём было полно всякой ягоды, но всё равно жалко мишку, там слишком ненадёжная трясина.

Так вот, птичка меня понимала, а её трели для меня были лишь приятной музыкой, а не песней, слова которой я могла слышать и знать.

Ну, на то он и был подарок от Богини, что его нельзя было выбрать, от него нельзя было отказаться, он слабел с возрастом, но только где-то после шестидесяти.

Наконец-то найдя в беспорядке нужный мне мешочек, я вытащила несколько крупных семечек и протянула их птичке. Она довольно склевала одну и продолжила петь. На душе становилось спокойнее.

– Спасибо, – выдохнула я.

Птичка не могла улыбнуться, у неё не было рта, а был всего лишь клюв, но у меня осталось подобное впечатление.

Я ушла спать, сначала закрыв окно: побоялась оставить его открытым. Конечно, мы даже не были уверены, что в академии орудовал таинственный убийца. И в комнаты к студентам он тоже не залезал через окна, но я решила быть предельно осторожной. Птичка ещё долго сидела на подоконнике, я больше не слышала её песню, но переложила подушку в ноги кровати, чтобы я могла смотреть на окно.