- -
- 100%
- +
Глава 1
Петрова звонит мне в восемь утра в воскресенье и тоном, не терпящим возражений, заявляет:
– Сегодня едем к Сергеичу на дачу, форма парадно-выходная, штаны удобные, но стильненькие, и вообще, оденься прилично. Заеду через час, чтоб была готова. До встречи, – и вешает трубку.
Петровой наплевать, что у меня единственный выходной: с понедельника по пятницу я вкалываю в офисе специалистом нереально широкого профиля. Должность моя пафосно именуется офис-менеджер, но так-то я простая секретарша с околонулевой зарплатой. Кроме того, для денег и радости подрабатываю переводами с французского. Потому в субботу тоже встаю рано – утром голова лучше работает. И только воскресенье – это святое. В воскресенье я позволяю себе поваляться подольше. И тут Петрова. Какая дача, мне завтра на работу к девяти! И кто такой этот Сергеич? Я не знаю его!
Все это я мысленно выкрикиваю в трубку, пока принимаю душ. Конечно, я бы сказала это Петровой и вслух, но она же не стала меня слушать! И когда приедет, не станет. А если я не буду готова, начнет нудеть, что нельзя же все время работать и спать, надо же когда-нибудь отдыхать по-человечески и знакомиться с нормальными людьми. Продолжительность нотации напрямую зависит от того, сколько я еще буду копаться. Если совсем немножко, то и нотация будет коротенькая, а коротенькую нотацию от Петровой я как-нибудь вытерплю. Все-таки она моя единственная подруга. Так уж вышло.
Выскакиваю из душа, не успев как следует обтереться, потому что в прихожей верещит телефон – так, что, кажется, скоро надорвется. У меня в квартире старый телефон, дисковый еще. И звук у него такой противный, что я бы его выключила навсегда к чертовой бабушке. Кому вообще нужен этот антиквариат, когда весь мир уже перешел на смартфоны. Но нельзя – хозяйка считает, что так дешевле. Понятное дело, звонит она всегда рано утром – у нее бессонница, а я гарантированно дома.
Эмилия Макаровна утверждает, что давно забыла, сколько ей лет, потому что лет двадцать назад перестала стареть. Если это правда, то ей уже перевалило за сотню, потому что выглядит она на весомые восемьдесят, несмотря на замысловатые шляпки с вуалями и выразительный макияж индейского вождя перед военным походом.
После дежурной фразы: «Скоро срок платежа, милочка, вы не забыли?» – она каждый раз долго пилит меня по поводу порядка в квартире:
– В прошлый раз в ванной был сырой пол и грязное зеркало. Так не годится. Вы клялись мне, что будет идеальный порядок!
Тут полагается просить прощения и обещать, что это не повторится, после чего звучит вторая дежурная фраза: «Вот я в вашем возрасте» – и Эмилия Макаровна минут на пятнадцать-двадцать погружается в воспоминания, которые я давно выучила наизусть слово в слово.
Большую часть своей жизни старуха Каргина служила в театре – по ее уверениям, она была лучшей костюмершей за всю историю Города. И, конечно, на ней женился местный принц – звезда нашего драматического. Двадцать лет они прожили в любви и согласии, а потом, во время очередного отпуска у моря, Эмилия познакомилась с одним миллионером из Москвы и влюбилась. Закрутился роман, она объявила мужу, что уходит от него, муж от отчаяния запил и бросился в море во время шторма, завещав ей просторную квартиру и внушительные сбережения. Потрясенная его гибелью, Эмилия расторгла помолвку с миллионером и вернулась в Город в статусе вдовы.
С тех пор она свято хранит память об этом прекрасном человеке, которого не ценила при жизни, проживает в его квартире и сдает мне свою собственную.
Закончив мемуар, она возвращается в реальность текущую и сурово предупреждает:
– Еще один такой случай, и можете искать себе другую квартиру.
И я снова обещаю, что это не повторится.
Вы, пожалуйста, не думайте, что у меня такой уж беспорядок – напротив, я очень стараюсь, чтобы хозяйке не к чему было придраться. Но она все равно находит – похоже, ей просто приятно напоминать мне, что я здесь на птичьих правах. И это правда – у нас с ней даже договора нет. Петрову этот факт возмущает до глубины души.
Сегодня Эмилия Макаровна, против обыкновения, сама любезность. Она даже здоровается и интересуется моим самочувствием. Это заставляет меня насторожиться – и правильно. После того, как я сообщаю, что со здоровьем у меня полный порядок, голос старухи Каргиной становится приторным до омерзения:
– Тогда вам, милочка, не составит труда в течение двух недель найти себе новое жилье. А в этой квартире будет жить мой племянник Петечка из Талды-Кургана.
И она еще минут десять рассказывает, какой распрекрасный младенчик был Петечка в раннем детстве, когда она однажды ездила в гости к сестре. Хотя я ее не спрашивала. Ни о чем, даже о том, какого черта она так со мной поступает, несмотря на то что вот уже три года я каждый месяц исправно отдаю ей половину зарплаты. Впрочем, зарплата у меня такая, что на половину не снимешь даже комнату в коммуналке, так что Эмилия Макаровна понимает: с ее стороны сдавать мне квартиру за такие деньги – чистая благотворительность.
Петрова, правда, считает, что она мне доплачивать должна за то, что я каждый день выслушиваю ее мемуру. И что я в любой момент могу переехать к самой Петровой, у которой роскошные апартаменты в новом жилом комплексе с видом на реку. Но я не хочу – мама всегда говорила: не одалживайся у друга, если не хочешь его потерять.
Пока Эмилия Марковна поет дифирамбы неведомому Петечке, я рассеянно сушу волосы полотенцем, плечом придерживая возле уха тяжеленную трубку. Наконец, на том конце раздается «Танец маленьких лебедей» – мобильник у нее все-таки есть, для входящих. Хозяйка вскрикивает:
– Ах, кажется, это он звонит! – и, не попрощавшись, бросает трубку к вящему моему облегчению.
Талды-Курган, боже мой, думаю я, пока варю кофе. Где это вообще? Впрочем, неважно, где. Не в этом дело. Дело в том, что я никуда не еду. О чем и сообщаю Петровой, когда она стремительно врывается в дверь, сбрасывает курточку прямо на телефон, вихрем проносится на кухню, плюхается на мою любимую табуретку, наливает себе кофе (черный, без сахара) и открывает рот, чтобы приступить к нотации. Тут я быстро выдаю историю про хозяйку, Талды-Курган, Петечку и сообщаю, что мне нужно срочно искать жилье, поэтому на дачу я ехать ну никак не могу. Петрова закрывает рот. Прихлебывает кофе. Смотрит на меня. На часы. За окно. Снова открывает рот и произносит своим фирменным тоном:
– Мне на Петечку плевать. В понедельник возьмешь отгул и найдешь себе квартиру. А сегодня на дачу. Старшие тебя ждут.
Отгул, конечно, никто не даст, но спорить с Петровой у меня не хватает духу.
Всю дорогу Петрова, к моему изумлению, молчит. Молчащая Катрин – это нонсенс, так вообще не бывает. Но сегодня, видимо, какой-то волшебный день. Она молчит и даже не критикует мои штаны, выкопанные, можно сказать, со дна комода. А я-то думала, всю дорогу ворчать будет – Петрова в жизни такое не наденет, в ее картине мира джинсы с вышитыми гладью цветами по бокам – отстой. Но таких шмоток, которые Катрин сочла бы стильненькими, у меня отродясь не водилось. На работу я хожу в строгом костюме (у меня их два, чтоб совсем уж не засохнуть, один брючный, другой с прямой юбкой средней длины), а в прочих торжественных случаях вроде субботней прогулки надеваю любимые клеши, которые Петровой категорически не нравятся.
Ей хорошо, у нее фигура. А у меня недоразумение. Что ни надень – все как на вешалке. В школе меня дразнили макароной, и с тех пор мало что во мне изменилось. Петрова, впрочем, уверяет, что завидует мне, потому что ей постоянно приходится сидеть на диете, а я могу себе позволить жрать все на свете. Но мне не хочется жрать все на свете – я вообще есть не очень люблю. Разве что мороженое. Мороженого я могу сколько угодно слопать. Даже когда Петрова везет меня в неизвестную даль и загадочно молчит. Поэтому, завидев тетку с тележкой хладокомбината, предлагаю остановиться и купить по стаканчику. Но она делает вид, что не слышит, и мне ничего не остается, кроме как бездумно пялиться в окно.
Город готовится к зиме. Дворники деловито сметают с тротуаров последнюю желтую листву, деревья ёжатся голыми ветками, голуби, нахохлившись, толкутся возле пустых скамеек, бродячие собаки греются на колодцах теплотрасс. Солнце периодически выглядывает из-за туч и ласково гладит прохожих по непокрытым еще головам. Прохожие поднимают глаза, щурятся и благодарно улыбаются в ответ.
Впрочем, непокрытых голов уже не слишком много – солнце солнцем, а ветер студёный, простыть недолго. Я вот, к примеру, в шапке. Петрова её тоже ругает, говорит, несолидно. А мне нравится – объёмная, с большим пушистым помпоном. Вся моя шевелюра в нее отлично помещается. И ушам тепло. Правда, в машине и без шапки тепло. Журчит какая-то музыка. Молчит сама Петрова. А на улице холодно, и, наверное, скоро пойдет снег. Вот бы вместо снега выпало мороженое, думаю я. Закрываю глаза – и представляю, как наш город засыпает мороженым. И пусть оно будет разное, ладно? – прошу я кого-то, кто наверняка меня не слышит. Фисташковое пусть будет, и шоколадное, и ванильное. И пусть падает с неба крупными хлопьями. А мы будем задирать головы, открывать рты и ловить эти хлопья языком. Они будут таять, и мы будем таять от счастья
– Голову мыть задолбаешься, – слышу голос Петровой.
– Ну и что, – отвечаю, – мы что-нибудь придумаем, специальные шляпки-тарелки, например, так даже удобнее мороженое собирать.
Вместо ответа Петрова больно толкает меня в плечо, а потом вдруг начинает трясти и вопить:
– Да просыпайся же, соня! Приехали!
Глава 2
Открываю глаза. И правда, приехали. Только вот куда? Вместо нормальной человеческой дачи перед нами – средневековый замок. Маленький такой, но вполне настоящий. Обнесенный внушительной каменной стеной. Наверное, сплю еще. Закрываю глаза, чтобы проснуться. Снова открываю. Нет, стоит замок. Значит, точно, настоящий.
– Вылезай, говорю, – настаивает Петрова.
Послушно вылезаю. Под ногами каменная мостовая.
– А где дача? – спрашиваю.
– Да вот же, – тычет Петрова в замок. – Сергеич банальщины не любит. Зато он любит средневековую Европу, ну и организовал себе тут кусочек. Благо, есть на что. Иди позвони.
Над калиткой висит внушительных размеров колокольчик. Дергаю за веревку. Раздается мелодичный басовитый звон. Открываются массивные ворота.
Петрова газует и въезжает во двор. Вслед за машиной захожу и я. На каменном крыльце стоит хозяин. С первого взгляда я узнаю в нем Деда Мороза – окладистая борода, нос картошкой, ласковый взгляд из-под густых бровей. Правда, вместо шубы, шапки и валенок на нем толстый свитер с оленями, мягкие фетровые брюки и шоколадного тона ботинки.
– Катюша, дорогая, а мы тебя ждем!
– Здрасьте, Алексей Сергеич! Вот, привезла, как просили, знакомьтесь, это Анька – рапортует Петрова и тут же поправляется: – Анна, моя подруга. Я вам говорила про нее.
– Здравствуйте, Анна, рад познакомиться, – голос у него тоже как у настоящего Деда Мороза, низкий и теплый. – Милости прошу!
Он распахивает дверь, Петрова подталкивает меня в спину, и мы обе входим в просторную прихожую. Вопреки ожиданиям, внутри дом совершенно не похож на замок – желтые деревянные полы, стены с обоями в мелкий цветочек, набитые книгами старинные шкафы, по стенам развешаны фотографии европейских городов в аккуратных рамках. Алексей Сергеевич помогает нам раздеться, жестом приглашает за собой.
В комнате, куда мы входим, уже накрыт стол, за которым восседают две дамы в возрасте и один старичок. Все они сидят лицом к нам, и, если бы не многочисленные тарелочки и вазочки на столе, чашки с дымящимся чаем, пирожок в руке у старичка и набитый рот одной из дам, я бы решила, что мне предстоит суровый экзамен.
– Всем здрасьте! Привет, теть Ира! – Катрин подходит к сухонькой пожилой даме с буклями, бесцеремонно целует ее в щеку и плюхается на соседний стул.
Я остаюсь стоять.
– Познакомьтесь, это Анна, – говорит Алексей Сергеич.
– Она вам подойдет, – заявляет Петрова своим фирменным тоном. Алексей Сергеич делает вид, что не услышал и продолжает:
– Анна, позвольте вам представить моих коллег. Ираида Антоновна, биохимик, доктор наук, – он указывает на «тетю Иру». Ираида Антоновна смотрит на меня оценивающе, потом поджимает тонкие губы и чуть наклоняет голову. Я кланяюсь в ответ.
– А это Виталина Георгардовна
– Ой, давайте без Георгардовны и уж тем более без титулов! – перебивает его вторая дама, дожевывая пирожок. Она значительно моложе Ираиды Антоновны, но тоже в возрасте, что-то около шестидесяти, наверное, только на пенсию вышла, – Виталина, деточка, зовите меня просто по имени. Мне так удобнее. Да и вам язык не ломать.
И Виталина широко улыбается. Она вообще вся такая широкая. На щеках румянец или румяна? А, неважно. Ей идет. Помада яркая, кофточка в блестках, красный нос и рыжая густая шевелюра. Волосы крашеные, конечно, но это определённо не парик.
– Виталина у нас специализируется на ботанике и психологии, – поясняет Алексей Сергеевич.
– А я Соломон Аркадьевич, экономист – привстает со своего места щуплый старичок в очках и костюме-тройке. Я подавляю желание сделать книксен и вместо этого снова кланяюсь. Как-то само получается.
Алексей Сергеич провожает меня к столу, галантно отставляет стул и придвигает его, когда я сажусь.
– Чай, кофе? – спрашивает он. И, не дождавшись ответа, ставит передо мной стакан чаю в серебряном подстаканнике, а перед Петровой – чашку кофе со сливками. Все знают, Петрова чай не пьет – только кофе! А мне все равно.
– Ну что, обсудим наши дела? – говорит Ираида Антоновна, как только Алексей Сергеевич усаживается и берет в руки свою чашку.
– Про дела меня никто не предупреждал, – честно сообщаю я.
Петрова фыркает:
– Тебя предупреди, все дела с перепугу и провалишь. Трусиха.
– Это не страшно, – ласково улыбается Соломон Аркадьевич. – Дела у нас подготовки не требуют. Мы просто хотели на вас посмотреть и задать вам несколько вопросов.
– Для чего? – настораживаюсь я. Что может быть нужно от меня этим достойным людям?
– Скажем так, мы могли бы предложить вам работу. Если вы нам, конечно, подойдете.
У меня вспыхивают щеки.
– Я вообще-то не набиваюсь. У меня вообще-то есть работа, и я вообще-то не собираюсь ее менять.
– А она вам нравится, деточка, ваша работа? – участливо интересуется Виталина.
– Ну, так – задумываюсь я. Чего хорошего день изо дня перебирать бумажки, отвечать на бесконечные звонки и доделывать за всеми дела, которые все не успевают, не могут или не хотят доделать. Но повышения мне не предлагают, а уйти из нашей конторы – значит потерять единственную возможность видеть Витьку. А этого я себе пока позволить никак не могу.
– Не нравится, – констатирует Соломон Аркадьевич.
– А что вы любите делать? – спрашивает Ираида Антоновна.
Снова задумываюсь. В сущности, я много чего люблю, но все это не имеет ни малейшего отношения к моим деловым качествам. Впрочем, здесь я случайно, какую работу мне предложат, еще неизвестно, работы у меня и так по горло, зарплата вот копеечная. Но дело-то вовсе не в зарплате! Так что я не сильно расстроюсь, если вдруг меня не возьмут. Совсем, то есть, не расстроюсь. Поэтому честно отвечаю:
– Я люблю гулять по городу, валяться на диване и смотреть на облака. А еще мороженое, воздушные шары и Париж.
– А животных? – интересуется Виталина.
– Смотря каких, – уклончиво отвечаю я. Мышей и тараканов я не люблю, это уж точно.
– А кошек? – прищуривается Ираида Антоновна
– Ну что вы навалились на человека, – вмешивается хозяин. – Давайте для начала всё-таки чайку.
Чай мы пьем долго, они все расспрашивают меня, и я, непонятно зачем, рассказываю им про себя все-все, и про детство, и по маму, и про институт, и про любимые книжки, и даже про стоп, про Витьку я все-таки умалчиваю, про Витьку, кроме меня, не должен знать никто. Умолкаю на полуслове, чуть не проболтавшись.
Они слушают, кивают головами, улыбаются мне ласково – все, даже сухая как солома Ираида. И чай такой вкусный, и печенье тоже – сливочное, рассыпчатое. Такое пекла мама, а потом я уже больше нигде даже похожего не ела. Поэтому я беру одно за другим и никак не могу остановиться. Виталина подливает мне чаю, и я благодарно киваю вместо того чтобы, по обыкновению своему, начать отказываться и краснеть.
– А что у вас с жильем, дорогая? – спрашивает вдруг Ираида.
Я замираю. Перед глазами возникает Эмилия Макаровна, ведущая за руку огромного младенца в подгузнике. Вероятно, это Петечка. Нервно сглатываю, подношу ко рту чашку.
– С жильем у нее как раз засада, – включается Петрова, – но это ничего, найдем мы ей квартиру, можете не беспокоиться.
– А что случилось с прежней? – участливо интересуется Соломон Аркадьевич.
И я выкладываю как на духу всю историю с Эмилией и Петечкой.
– Это какая Эмилия? Не костюмерша ли из драмы? – спрашивает Ираида.
Киваю: она самая.
– Помню-помню! – восклицает Виталина. – От нее еще муж сбежал в начале девяностых.
– Не совсем так, – поправляю. – Он умер, когда она собралась уходить к другому
Ох, что это со мной? Сплетничаю, как последняя балаболка а ведь Эмилия Макаровна вовсе не рассчитывала на то, что я начну трепаться о ее личной жизни с кем попало!
– Это она вам рассказала? – фыркает Виталина.
Снова киваю. Что уж теперь.
– Вообще не так все было! – Виталина чуть наклоняется ко мне и доверительно сообщает: – Когда Каргин женился на Мильке-костюмерше, весь город возмущался: где он – и где она!
– Ну, положим, не весь, – холодновато замечает Ираида, – Мне вот было совершенно все равно.
– Это потому, что вы не любите искусство! – парирует, хихикая, Виталина.
– Кто, я? – едва заметные белесые брови Ираиды ползут кверху.
– Виталина шутит, Ирочка, не обращайте внимания, – примирительно басит Алексей Сергеевич.
– Конечно, шучу, – расплывается в улыбке Виталина, – но даже удивительно, как это вы ничего про эту историю не слышали. В него же все девчонки влюблены были! Сколько слез было, одна даже собиралась Мильку бандитам заказать! В процессе, кажется, за одного из бандитов замуж вышла и успокоилась.
Ираида поджимает губы и замолкает.
– Ну так вот, – продолжает Виталина, – Они поженились, а через три года он сбежал.
– Как сбежал? – спрашиваю, – Куда?
– В Москву сбежал. В театре новая актриска появилась, молодая такая, симпатичная. Ну, у них и закрутилось. И тут его как раз в Москву позвали. Он девчонку с собой и увез. А Мильке квартиру оставил в качестве отступного.
– Все-то вы знаете, – раздраженно говорит Ираида. Но Виталина делает вид, что не заметила.
– Так как же вы собираетесь решать квартирный вопрос? – возвращает нас к делу Соломон Аркадьевич.
Пожимаю плечами: откуда мне знать?
– А в договоре что прописано? – спрашивает он. – Вряд ли по договору у арендодателя есть право с бухты-барахты вышвыривать вас на улицу.
– Да нет у нее договора, – встревает Петрова, – сколько раз говорила: подпиши! А она: у нас взаимовыгодные отношения, я плачу копейки, а бабке налоги платить не надо и ремонт можно не делать. Конечно, зачем там ремонт, обои с допетровских времен висят!
– В допетровские времена, Катюша, нашего города еще в природе не существовало, – уточняет Ираида.
Петрову это явно не смущает.
– Квартиру мы ей найдем, – решительно заявляет она. – И договор подписать заставим, чтоб без сюрпризов.
– Прекрасно, – кивает Соломон Аркадьевич. – но если что
– В смысле? – вскидывается Петрова. – Вы что, мне не доверяете? Сказала, найдем, значит найдем.
Я молчу. Не люблю спорить. Особенно с Петровой. И так разболталась не в меру. Мне здесь хорошо, и даже воспоминание о квартирных неприятностях почему-то не портит настроения. Я просто беру следующее печенье и слушаю, как Виталина пускается в воспоминания о днях молодости, когда она фанатела по Каргину и уморительно передразнивает «Мильку», известную мне как Эмилия Макаровна. Все смеются, даже Ираида издает шелестящий звук и слегка растягивает губы. Мы с Петровой обе хохочем в голос, и я уже почти не помню ни про Петечку, ни про то, что завтра нужно срочно искать другое жилье.
Глава 3
В разгар веселья раздается мелодичный звон. Это бьют часы – старинные, массивные. Сверху – деревянная фигурка кота, выкрашенная белой краской. Ой, вовсе не деревянная! Кот потягивается и спрыгивает наземь. Я могу поклясться, что он вырос в прыжке! На часах сидел маленький, сантиметров двадцать – а приземлился роскошный пушистый котяра с полметра, не меньше, и это не считая хвоста! Кот подходит ко мне, внимательно на меня смотрит зеленущими глазищами. Потом вспрыгивает на соседний стул, взглядывает на хозяина и важно кивает. Сергеич кивает ему в ответ.
– Пора вас познакомить, наконец, – обращается он ко мне. Сергеич, не кот. Хотя я б не удивилась, если бы кот. – Это наш Альбано.
Кот поворачивается ко мне и снова кивает. Наклоняю голову в ответ. Он совершенно точно понимает, о чем идет речь. Я одна тут, по-моему, ничего не понимаю. А, нет. Вон сидит Петрова с печеньем в руке, отвалившейся челюстью и глазами размером с блюдца. Этими глазами она смотрит то на кота, то на меня. Значит, тоже ничего не понимает, а главное, весь этот пассаж с котом мне не приснился. Хорошая новость.
Но Петрова есть Петрова. Мгновенно придя в себя, она вдруг отряхивает пальцы от крошек и тянется через весь стол к коту:
– Ой какая киисааа!
Это она зря. Котяра шипит и возмущенно шваркает Петрову по пальцам мохнатой лапищей, вызвав тем самым ее искреннее недоумение: за что?
– Альбано не выносит фамильярности, – поясняет Сергеич скорее мне, чем Петровой, которая обиженно дует на пальцы – царапина легкая, едва заметная, но как он мог, она ж из лучших побуждений!
Мне немножко жалко Петрову, но, правда, зачем она? У этого зверя на лбу крупными буквами: не подходи, убьет. И глаза слишком умные, чтобы можно было позволить себе обозвать его «кисой». Нашла кису, тоже мне.
Виталина, меж тем, наливает в блюдце сливки, ставит перед котом, и тот с достоинством приступает к трапезе. Казалось бы, что такого – кот из блюдца лакает. Но мы все почему-то замолкаем и почтительно смотрим, как он это делает. В конце концов, это просто красиво! В то же время я кожей чувствую какое-то напряжение, как будто вот-вот должно решиться что-то важное.
Наконец, блюдце пустеет. Кот обмахивает языком усы, и опять не мигая смотрит на меня. Долго смотрит – так, что мне становится не по себе, и я вдруг чихаю. А кот улыбается. Точно, точно, это улыбка! С этой улыбкой он аккуратно перебирается со своего стула ко мне на колени, устраивается поудобней и слегка прикрывает глаза.
– Можете его погладить, Анечка, – уголками губ улыбается Ираида. Я осторожно провожу рукой по мягкой шерсти. Альбано довольно урчит.
– Ишь ты, признал! – хмыкает Соломон Аркадьевич.
– Ну вот и славно! – облегченно вздыхает Виталина.
– Альбано вас одобрил, – Алексей Сергеич окончательно становится похож на Деда Мороза. – У коллег, похоже, тоже возражений нет, – он обводит глазами присутствующих, и все, даже Ираида, согласно машут головами и дружно смотрят на меня.
Я, признаться, растеряна. Конечно, мне очень приятно, что меня все одобрили, даже Альбано. И мне здесь тепло, уютно, и очень нравится запускать пальцы в густую мягкую шерстку зверя. Но вообще я не совсем понимаю, почему меня-то никто не спрашивает, как я к этому всему отношусь? И, собственно, к чему к этому? Мне до сих пор никто ничего не объяснил!
– Дорогая, вы, кажется, расстроены? – обеспокоенно замечает Виталина.
Я мотаю головой – нет, не расстроена! Но
– А кто-то уже объяснит человеку, что происходит-то? – выпаливает вдруг Петрова. – Я, между прочим, как вы просили, ничего ей не говорила. На вас рассчитывала, между прочим.
Петрова набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить тираду, но Соломон Аркадьевич мягко кладет ей руку на плечо, и она замолкает.
– Пожалуй, ты права, Катюша, – шелестит Ираида Антоновна. – Может быть, Анна и не захочет принять наше предложение. Но ведь, согласитесь, если бы мнение Альбано оказалось отрицательным, мы категорически не могли бы раскрыть детали того дела, которое намерены ей поручить. Если она, конечно, согласна.
Все снова смотрят на меня, Альбано тоже. Я замираю. Что я должна ответить? Я ведь даже не представляю, о чем идет речь! Но вместо того, чтобы выяснить подробности поручаемого мне дела, вдруг впадаю в самоуничижение: