История бредовых расстройств. Жизнь в плену иллюзий

Капгра продолжает излагать свои заметки перед коллегами, следящими за его словами с восторженным вниманием. И вот наступает самый важный момент. Он подает знак, и в зал вводят саму мадам М. Теперь на ней простая одежда пациентки лечебницы. Ей велят встать перед группой врачей и еще раз рассказать для них свою историю. Среди присутствующих – психиатр Гаэтан Гасьян де Клерамбо, который с интересом наблюдает за происходящим. Он главный врач отделения неотложной психиатрической помощи префектуры полиции, Infirmerie Spéciale, куда мадам М. доставили для первичного обследования. Вполне возможно, что он присутствовал и в тот день, когда ее привел полицейский; вероятно, даже сам проводил осмотр. В этом случае он не мог ее не запомнить, ведь женщина, безусловно, привлекла там всеобщее внимание. Infirmerie Spéciale – место, куда и днем и ночью доставляют самых разнообразных представителей низших классов парижского общества: любителей абсента, проституток, бездомных, нищих, сумасшедших. Это место, где сходятся вместе преступность, нищета и безумие. Каких только невероятных историй здесь не услышишь! Клерамбо – бывший одноклассник Капгра (он всего на год моложе) и его главный соперник в области прогрессивной психиатрии. Примерно за год до этого он впервые официально описал еще один тип бреда, получивший впоследствии его имя, синдром Клерамбо, также известный как эротомания, при котором пациент полагает, что в него влюблен человек, часто с более высоким положением в обществе.

Жозеф Капгра родился в городе Верден-сюр-Гаронн на юго-западе Франции и получил медицинское образование в больницах соседней Тулузы. Капгра выбрал в качестве специальности психиатрию под влиянием своего дяди, работавшего врачом в одном из парижских приютов для душевнобольных. Он лучше всех сдал серию сложнейших экзаменов, и был назначен на должность в Мезон-Бланш. Это амбициозный человек, который своим трудом пробился из провинции в Париж, и к этому моменту уже был хорошо известен своей работой 1909 года о психозах и расстройствах узнавания Les Folies Raisonnantes («Размышляющие безумия»), которую он написал в соавторстве со своим наставником Полем Серьё. Серьё также сотрудничал с немецким психиатром Эмилем Крепелином, колоссом психиатрии, первым описавшим «раннее слабоумие» (состояние, которое позже стало называться шизофренией) как заболевание головного мозга. Именно подход Крепелина стал причиной того, что бредовые идеи воспринимались как нечто второстепенное, как незначительные симптомы открытой им новой болезни. И именно поэтому в течение многих десятилетий они оставались на обочине прогрессивной психиатрии, считаясь недостойными статуса самостоятельного объекта исследования[11].

Лекция продолжается, и тут Клерамбо вскакивает, чтобы вставить свое замечание. Он предполагает, что у мадам М. галлюцинации. Мадам М. внимательно слушает, стоя на сцене, а затем прерывает его, живо вступая в дискуссию. Она настаивает на своей версии событий и повторяет некоторые моменты для тех, кто, кажется, не понял. Добавляет, что она «не женщина», а «молодая девушка», и что речь идет о вопросе жизни и смерти.

С бредом отрицательных двойников у нее переплетаются и другие идеи: то, что современная психиатрия назвала бы «бредом преследования» и «бредом величия», – это еще две базовые категории расстройств, которые клиницисты выделят немного позже в том же столетии. Она перечисляет людей, которые плетут против нее козни, «разоблачает» тщательно скоординированные заговоры между чиновниками, врачами и администраторами. Через три или четыре года после свадьбы, после смерти мальчиков-близнецов в 1906 году, ее муж заметил, что у жены развилось «нервное» состояние, за которым последовали «ревность» и «мания величия». Еще один интересный момент в истории мадам М. – это вопрос о ее благородном происхождении. Если верить ее словам, у нее довольно внушительная родословная.

«Я из очень знатной семьи. Я внучка принцессы Евгении; мои предки – кавалеры ордена Почетного легиона; отец – герцог Бройльский, а мать – мадемуазель де Рио-Бранко, дочь герцога Люинского», – пишет мадам М.

Для своей публикации Капгра вычленяет из ее запутанной «генеалогии» наиболее важные моменты. Иногда он цитирует пациентку, а порой говорит от ее имени, резюмируя ее слова.

Ее бабушка по отцовской линии – королева Индии. Де Рио-Бранко – это фамилия детей Генриха IV, от которого она происходит; она родственница герцога Саландрского. Она добавляет: «Месье Пьер-Поль М., который умер в моем доме, подтвердил, что я не его дочь, что он действовал преступно, скрывая меня от родителей, и что мне был год и три месяца, когда было совершено похищение». Таким образом, она была убеждена, что ее еще в раннем детстве подменили на дочь месье М.

Далее Капгра излагает финансовое положение своей пациентки с ее слов.

Она утверждала, что ее состояние огромно, что весь Рио-де-Жанейро принадлежит ее бабушке, которая владеет обширными рудниками в Буэнос-Айресе. «Я уверена, что мой дед, Людовик XVIII, живший в Тюильри, оставил мне 200 миллионов франков… С детства меня преследовала шайка, знавшая о моем состоянии, с тех самых пор, как меня отняли у моих родителей и оставили у месье М.», – говорит она. Поскольку ее таким образом поменяли местами с дочерью этого человека, ее следует называть не М., а Луизой С., по фамилии мужа, или Матильдой де Рио-Бранко, по фамилии ее настоящей семьи.

Пациентка настойчиво повторяет, что в детстве ее подменили, и теперь ее повсюду преследуют преступники, знающие правду. Женщина отказывается от каких-либо связей с семьей, приютившей ее. Пьер-Поль М. – по-видимому, так зовут человека, которого люди называют ее отцом. Он умер в ее доме, замечает она мимоходом, продолжая, что ее похитили в возрасте 15 месяцев. А вот еще одна до странности специфическая деталь, которая не сочетается с рассказами о Людовике XVIII, Версале и богатстве со всей их грандиозностью. Именно в то время, когда она с упоением рассказывает про свою впечатляющую родословную, ненароком выскальзывает ее настоящее имя. Ее зовут Луиза. Дама, конечно же, не хочет, чтобы ее так звали, по убеждению, это не настоящая ее личность. Тем не менее теперь нам известно ее имя, и эта маленькая деталь кажется такой простой и трогательной на фоне всей этой жеманности и театральности.

А жеманность и театральность на этом не заканчивается. «Я всегда была честной девушкой… У меня безупречная репутация… Моя подпись имеет силу», – твердит мадам М., всячески стараясь подчеркнуть, что настоящая она, мадам де Рио-Бранко, «честна» и «в здравом уме». «Только подумайте о ловушке, в которой я нахожусь; нужно обладать недюжинным умом и честностью, чтобы выстоять перед каждым из этих испытаний, чтобы высоко держать голову, вопреки всем злодейским уловкам. Перед вами история истинной француженки, которая хотела спасти три четверти Вселенной. С моим состоянием я бы могла вершить великие дела. Я бы сделала что-нибудь хорошее для всех», – говорит она, не стесняясь преувеличивать. В ее патриотических тирадах слышатся отголоски речей тех «Наполеонов», которые десятилетиями отдавали свои приказы в больничных коридорах, и тех «Мессий», которые то и дело появляются в Израиле. «Бред величия» – это не только сказочное богатство, но еще и ужасная ответственность, и колоссальные жертвы. Ее щедрость спасла бы всех, если бы она только смогла доказать свою истинную личность. Она расстроена собственным бессилием, но и за этим стоит ее идея величия. Она бессильна, потому что весь мир настроен против нее. Происходящие события кошмарны, зато она в эпицентре этих событий. Банда «подделывателей» и «мошенников», укравших богатство, принадлежавшее ей по праву рождения, пыталась отравить ее еду в приюте, добавив мышьяк в ее «специи, еду и питье», а это значит, что все внимание было приковано к ней одной; все усилия направлены на то, чтобы ее погубить.

Случай мадам М. объединяет в себе некоторые из наиболее распространенных сюжетов бреда. Однако Капгра настойчиво выдвигает на первый план главную для пациентки тему: исчезновение близких ей людей и их подмену. Двойники украли ее свидетельство о браке: это было частью тщательно продуманного похищения личных данных, чтобы за преступления двойников наказание понесла сама мадам М. За этой кражей личных данных последовали хирургические манипуляции, которые были бы уместны в мрачном фильме ужасов.

Чтобы окончательно разъяснить, кто она такая, и оправдать себя, она указывает на трансформации, объектом которых стала. «Я была блондинкой, но они сделали мои волосы каштановыми, а глаза сделали в три раза больше; они были округлыми спереди, а теперь они плоские: в мою еду добавляют капли, чтобы изменить очертания моих глаз, и то же самое с моими волосами; что же до моей груди, у меня ее больше нет… и вот почему меня больше никто не узнает…»

Капгра особо интересуют мотивы поступков: после войны его назначили судебным экспертом, и полученный на этой должности опыт он использовал в опубликованной в 1927 году работе Crimes et Délires Passionnels («Преступления и любовный бред»)[12]. В то время особенно остро стоял вопрос о вменяемости, и Капгра утверждал, что это понятие следует заменить терминами психологической «тяжести» и «опасности» заболевания. Ему нравилось решать сложные дела, расшифровывать загадки психики, а в случае мадам М. еще предстояло во многом разобраться.

Дальше в центре повествования оказывается муж пациентки, и драма приобретает еще более зловещие тона.

Eе муж М. С. также исчез: его место занял двойник; она хотела развестись с этим двойником; составила петицию и обратилась в суд с просьбой разрешить им жить раздельно. Ее муж был убит, и «мужчины», приходившие к ней, были двойниками ее супруга; она насчитала по меньшей мере восемьдесят. Более того, продолжает она: «…если этот человек – мой муж, то он более чем неузнаваем, он принял совершенно иной облик. Я могу заверить вас, что человек, который держит меня здесь, – самозванец [!], который, как они пытаются утверждать, и есть мой собственный муж; а его нет в живых уже десять лет».

Оказывается, ее мужа убили, а потом заменили двойниками. История становится все более и более жуткой. Дальше Капгра рассказывает еще об одном, особенно тревожном заявлении пациентки: ее сына похитили и тоже заменили двойником, и таким образом, по ее словам, она «была на похоронах ребенка, который не был моим». Этот ребенок, двойник, «был отравлен, когда ему не было и двух лет. Она заметила это, посмотрев на его ногти». В этой детали даже на фоне неправдоподобного описания фальшивых похорон ребенка, которого якобы подменили, безошибочно угадывается след тяжелой психологической травмы.

В своем рассказе мадам М. снова и снова возвращается к своему внешнему виду и одежде. Капгра приводит сбивчивое и путаное объяснение, которое она дает изменениям в своей внешности.

«Чтобы больше не было никаких недоразумений по этому поводу, вот мои личные данные, в которых есть острая необходимость из-за изменений, произошедших во мне за последние 25 лет [… ] Меня преобразовали для того, чтобы полностью изменить мою личность. Поскольку моя внешность стала неузнаваемой, за исключением нескольких особых примет, они могли легко выдать меня за сумасшедшую. Вот мои данные: я была блондинкой, глаза карие с черными крапинами; возле правого глаза были шрамы, были и другие признаки: на правой руке был шрам и кольцо с бирюзой, которое у меня конфисковали, а еще у меня были две маленькие веснушки на шее. [… ] Эта особа, которая и есть я, и чьи истинные данные я сообщаю, честна вне всяких сомнений… Ошибки быть не может, я единственный человек с этими особыми приметами». Она также приводит свою фамилию, свое полное имя, полную дату рождения и полный адрес человека, которого она заменила после подмены. Ее парижский адрес включает округ, квартал, улицу, номер, этаж и даже сторону, на которой расположена квартира. Одним словом, она беспокоится о том, чтобы ее не приняли за двойника самой себя, и в числе прочего потому, что она замечает изменившие ее лицо признаки возраста, которые она сама считает результатом действий ее преследователей.

Мадам М. берет совершенно нормальные признаки старения и накладывает на них неумолимую логику заговора, направленного на то, чтобы похитить ее личность и заменить ее двойником. Она объясняет, что преследователи намеренно изменили ее внешность, чтобы выставить сумасшедшей, сделать так, чтобы ей никто не поверил, если она скажет, кто она на самом деле. Они приложили все усилия, чтобы подорвать ее репутацию. Женщина также указывает на особые приметы – различные шрамы у себя на лице и руке, но ничего не говорит об их происхождении. Ее прошлое туманно, и такие вот его следы шепчут нам о чем-то зловещем.

Капгра продолжает свою лекцию. Какую же интерпретацию он попытается подвести под ее бред? И сможем ли мы согласиться с ним?

Мадам М. любит, чтобы все было, как положено, и всячески стремится помочь своему врачу навести порядок в записях, облегчить ему административную работу. Она со скрупулезной тщательностью проверяет записанные им названия мощеных бульваров и переулков 15-го и 14-го округов, которые она часто посещала по своим ежедневным делам. К тому времени, когда будет опубликована эпохальная работа Капгра «Иллюзия двойников», 14-й округ станет еще более известным. К этому моменту Капгра уже будет 53, и за окном начнутся «безумные годы» (Les Années Folles) – французский аналог «ревущих двадцатых». Кафе и развлекательные заведения Монмартра начнут притягивать в район, столь хорошо известный мадам М., одного за другим влиятельных деятелей искусства, в том числе американских эмигрантов, Хемингуэя, Ф. Скотта Фицджеральда, Пикассо, Кокто. Только вот сама мадам М. уже не сможет наслаждаться этой атмосферой.

Все, что мы знаем наверняка о чувствах мадам М. к семье, в которой она выросла, – она не хочет иметь ничего общего со своей фамилией. Она даже утверждает, что ее «фальшивый» отец Пьер-Поль М. признался в совершенном им преступлении – ее похищении. У детей нередко возникают фантазии о том, что они на самом деле принцы и принцессы, а не обычные дети из обычной семьи. Разница лишь в том, что большинство вырастает из этих фантазий. А вот тщательно продуманный сюжет рассказа мадам М., странным образом модифицирующий реальность, намекает на существование настоящей семейной тайны, какого-то трагического разрыва или неразрешенного конфликта.

Информация о детстве мадам М. ограничивается упоминанием о перенесенном брюшном тифе, но все говорит о том, что она родилась в 1870 году, когда происходила осада Парижа. Ее рождение совпало со взятием города прусскими войсками, и в ее круг общения входили представители предыдущих поколений, испытавших на себе последствия осады и Парижской коммуны. Они наверняка рассказывали детям о том, как рабочее революционное движение недолгое время господствовало в городе, отказавшись признать власть французского правительства после его капитуляции перед пруссаками. Вероятно, немного более осторожно они вспоминали о последовавшем за этим повсеместном голоде. Тем не менее в Париж мадам М. приехала уже в период процветания Третьей республики. К тому времени, когда женщина начала зарабатывать там на жизнь, за годы до наступления следующей войны, Франция расширила свою империю и пожинала экономические плоды. Для растущего среднего класса возможностей прилично заработать было достаточно, и мадам М. могла в этом убедиться еще до замужества. Даже если она в то время и не могла позволить себе те или иные атрибуты материальной обеспеченности, она наверняка видела отражение этого периода процветания в своих заказчицах, которые, словно мотыльки, впархивали в ее швейную мастерскую, чтобы воплотить в жизнь очередную фантазию в форме наряда, красноречиво говорящего о том, что его обладательница является частью роскошной элиты. В рассказе мадам М. фигурируют архитектурные достопримечательности того района, где она бывала каждый день: это магазины и многоквартирные дома на окраинах Монпарнаса, в двух шагах от оживленного культурного центра Прекрасной эпохи.

О государстве всеобщего благосостояния говорить в то время не приходилось: во Франции существовал многочисленный низший класс, которому вообще не суждено было познать прелестей Прекрасной эпохи. На улицах Парижа в годы, предшествовавшие Великой войне, было практически невозможно избежать попрошайничества, нищеты, проституции и болезней, вызванных плохими санитарными условиями. Мадам М. и сама в детстве переболела тифом; кроме того, к этому моменту большую угрозу для общественного здоровья представлял туберкулез. Мадам М. начала работать в 1888 году, и десять лет своей жизни, до того, как выйти замуж за М. С. в 1889 году, она провела, если можно так сказать, за кулисами, создавая одежду для более зажиточных людей.

Манекены, которые мадам М. наряжала по последней моде Парижа и Вены, должны были привлечь городских нуворишей, и скорее всего не имели никакого отношения к ее параллельной реальности. В то же время нельзя не признать, что важнейшие годы ее молодости прошли в городе, похожем на мир грез. Через год после того, как мадам М. вышла замуж, состоялась Всемирная выставка 1889 года, на которой Париж с его украшенной эффектной иллюминацией Эйфелевой башней представал как культурный центр Европы, находящийся на переднем крае технологических и научных инноваций. Любителей легких развлечений зазывал в кабаре пресловутый развратный канкан. У богатых впервые за всю историю появилась возможность без труда добраться до экзотических курортов по новой сети железных дорог, а дамские журналы мод пестрели рекламой таких роскошных направлений, как Биарриц или Итальянская Ривьера, нацеленной на то, чтобы привлечь внимание жаждущих новых впечатлений представительниц буржуазии. Мадам М. не могла не столкнуться с проявлениями этого материалистического декаданса, демонстративного потребления и стремления к обогащению, так же как не могла не замечать нищеты и болезней. Парижское общество было контрастным, любой, кто пытался здесь выжить и достичь успеха, был вынужден каким-то образом приспосабливаться к этим противоречиям.

Одна из достопримечательностей Парижа играет особую роль в описываемом мадам М. заговоре. Это расположенные ниже уровня городских улиц парижские катакомбы. 14-й округ был примечателен тем, что в нем прямо под землей пролегала сложная сеть туннелей: коридоры общей длиной 200 миль, заполненные человеческими останками. Это был параллельный мир, о котором наверняка ни на минуту не забывали спешащие по улицам горожане, хотя точное расположение коридоров оставалось недоступным и загадочным. Незадолго до революции, более века назад, городские власти решили использовать несколько заброшенных каменоломен в качестве огромного склепа. Туда рабочим было приказано переносить скелеты с переполненных кладбищ на окраинах Парижа. Само слово «катакомбы» впервые появилось в Древнем Риме как название для серии подземных гробниц вдоль Аппиевой дороги. Из щебня, извлеченного при разработке каменоломен, в Париже вырос искусственный холм, и парижские студенты (явно большие фанаты античной литературы) дали ему название Монпарнас, то есть «гора Парнас», в честь знаменитой горы, воспетой греческими поэтами, потому что у подножия этого холма читали стихи.

Драма мадам М. разворачивается в период Первой мировой войны, когда история создания катакомб уже стерлась из людской памяти. Тем не менее сама эта сеть туннелей по-прежнему оставалась болезненным напоминанием о другом времени, когда город был завален мертвецами. Она, таким образом, идеально подходила на роль поэтичной декорации для бреда, система образов которого состояла из двойников, отражений, из повседневной жизни и ее тени – вражеских интриг и их темных мотивов. Под хорошо знакомой мадам М. улицей Матюрен-Ренье находился другой мир, наполненный отчаявшимися похищенными людьми и множеством двойников.

…Там есть подземелья, артезианская скважина и подвалы, где с 1911 года заключено около 28 000 человек; группа лиц лишает людей всего, что у них есть, и запирает их в подвалах. Они вели переписку с одним из жильцов в ее доме, с «двойником» мадам М. Под Военной школой, на авеню де Сюффрен, на бульваре Дюпле, на улице Дюто около 20 детей просят ее вывести их из-под земли. Из подвала собственного дома она слышит голоса детей, кричащих: «Мама, умоляю, приди и освободи нас». Под городом целая система «амфитеатров», «подземных переходов»; люди уходят под землю, как будто на служебном или грузовом лифте, постепенно; кто-то от них избавляется. Живых хоронят в катакомбах. Недалеко от Пастера были заперты и мумифицированы тысячи людей. Подвалы Парижа полны детей. Во время войны из-за летающих над домом самолетов многие, в том числе и дети, спускались в подвалы и не поднимались обратно; они обнаружили, что попали в ловушку. Были устроены подземные операционные, чтобы обезображивать людей; говорили, что это вернувшиеся с войны. Убежища не очень безопасны, из тех, кто спускался, лишь очень немногие возвращаются. Она запрещала людям спускаться. «Немецкие истребители стреляют холостыми; бомб нет, люди зря укрываются в подвалах: многие молодые девушки не могут выбраться обратно, так как выход завален. Метро для нас – смерть, потому что туда поместили французскую и английскую армии: недостаток людей в армии возникает именно из-за исчезновения полков под землей, в метро… Пропавших таким образом людей больше, чем попавших в плен», – пишет она. Военная форма, которую погружают в грузовики, принадлежит солдатам, с которых ее сняли под землей.

Врач мадам М. представляет нашему вниманию созданный самой пациенткой набросок того, что происходит у нее под ногами. Перед нами круги подземного ада, достойные пера Данте. Он кишит ужасами Первой мировой войны. Подземелья 14-го округа – тюрьма для пропавших без вести детей и солдат. Солдаты кричат ей: «Мадам, мы уже три года в подземелье; нас таскают, как телеги, и гоняют плетьми». Она считает, что сама война была задумана как прикрытие для еще более масштабной тайной операции. Никаких бомб нет. Если дома и рушатся, то лишь для того, чтобы запутать людей. Немцы стреляют холостыми. Это часть плана по размещению людей в подземных тюрьмах, в которых их можно оперировать и из которых лишь немногие выходят обратно. Все врачи и медсестры в больницах Сент-Анн и Мезон-Бланш тоже «замешаны в этом». У них всех есть двойники, и они также опускаются под землю «на служебном или грузовом лифте» в «систему амфитеатров». Даже ее муж, его альтернативная версия, придя в очередной раз навестить ее в больнице, исчезает под землей.

Особое внимание привлекает образ военной формы, загружаемой в грузовики. Это еще одна будничная, но очень специфическая деталь, которая похожа на часть реального переживания, сцену, свидетелем которой стала мадам М. и которая ее с тех пор преследовала. Пустые мундиры – один из немых образов войны, которая все еще идет совсем недалеко от Парижа. Но мадам М. утверждает, что одежда принадлежит раздетым солдатам, которых держат под землей. Это заставляет нас вспомнить, что катакомбы – не единственная сеть туннелей под городом. В 1898 году в Париже началось строительство метро; первая его линия была открыта в 1900 году. А 4 ноября 1920-го открылась новая линия, соединяющая Монпарнас с Монмартром. Это было настоящее чудо гражданского строительства и технологического прогресса, и мадам М. могла наблюдать его на протяжении многих лет, потому что строительство то останавливалось, то возобновлялось, как это обычно бывает со столь масштабными проектами (точно так же, как и во время сооружения катакомб). Катакомбы, находящиеся на глубине двадцати метров под мостовой, располагались намного глубже, чем канализация или система метро, но важно то, что все эти туннели, расположенные на разных уровнях, в параллельной вселенной мадам М. оказались соединенными между собой, став частью одного колоссального заговора.

Образ солдат, томящихся под землей, произвел сильное впечатление на Жозефа Капгра. Он был офицером полевой медицинской службы и участвовал в битве на Марне в сентябре 1914 года. Битва стала важнейшей победой союзников и одним из поворотных моментов войны на Западном фронте. Бои дошли до предместий Парижа. В результате победы город был спасен, а Франция сохранила свое положение в военном противостоянии. Но битва также привела к большим человеческим потерям: примерно 500 тыс. раненых или убитых за одну неделю (в том числе 250 тыс. французов, из них 80 тыс. погибших, и около 250 тыс. немцев). Это было самое большое количество убитых в течение одного дня за все время боев на Западном фронте. После своего поражения немцы отступили, оставив в плену у французов более 11 тыс. своих солдат, и некоторых из этих истерзанных, травмированных пережитым ужасом людей как раз довелось осматривать и лечить Жозефу Капгра незадолго до встречи с мадам М. В 1916 году Капгра был направлен в психиатрический центр в Орлеане; чуть позже вместе с Полем Жюкелье и Жозефом Бономом он представил отчеты о вызванной войной «спутанности сознания», впервые адекватно оценив то, что другие интерпретировали как следствие «контузии». В июле 1917 года Капгра и его коллеги представили вниманию Клинического психиатрического общества отчеты о «ступоре», «сонливости», «слуховых и зрительных галлюцинациях» раненых солдат; о «кинематографических» повторах битвы и неизлечимой кататонии у некоторых, например тех, кто пережил битву при Вердене[13]. В августе 1917 года Капгра повысили в звании до майора медицинской службы 2-го класса. А в 1919-м он был уволен с военной службы и вернулся к практике в Мезон-Бланш. В 1937 году за свою работу он был удостоен ордена Почетного легиона в Дижоне. Нетрудно понять, почему Капгра с таким вниманием отнесся к женщине, чьи рассказы о подмене и похищении давали дополнительную возможность исследовать связь между травмой и психическим расстройством.