История бредовых расстройств. Жизнь в плену иллюзий
- -
- 100%
- +
Синдром Капгра все еще считается редким, но те случаи, которые описаны в литературе, позволяют судить о том, каким широким может быть диапазон реакций на замещающих двойников[20]. Одна из пациенток, утверждавшая, что ее мужа «подменили», всегда наливала три чашки чая: одну для себя, одну для двойника и одну для своего мужа, на случай, если он вернется[21]. А еще одна пациентка так хорошо ладила с двойником своей дочери, что просто смирилась с этим и не поднимала шума. Но, как бы то ни было, в любом из этих случаев нас все же не покидает ощущение угрозы, потому что присутствие двойника неизменно вызывает вопрос: что случилось с «настоящим» человеком? Так называемый двойник находится в опасности: ему приходится терпеть проявления негативного отношения, даже, в самом крайнем случае, обвинения в убийстве или похищении, за которые в любой момент может последовать расправа.
Сегодня синдром Капгра рассматривается главным образом как неврологическое расстройство, одна из форм бреда, непосредственно связанных с органическим поражением головного мозга. Сам Капгра понимал, что развитие синдрома может означать, что психологическому аспекту болезни сопутствует повреждение нейронов. Появление «иллюзии двойников» в старости он рассматривал как отражение дегенеративных процессов старения мозга. Только в 1980-е годы начало уделяться более пристальное внимание поражениям головного мозга, которые так часто сосуществовали с бредом, но первоначально не считались с ним связанными. Синдром Капгра отмечается у пациентов при деменции с тельцами Леви и при болезни Паркинсона. После публикации статьи Капгра в 1923 году внимание общественности привлекают старые описания случаев, в которых упоминался сифилис, и не остается никаких сомнений в том, что веками рука об руку с этой болезнью шли неврологические расстройства, вызывавшие бред. Случай мадам М. врачи, похоже, не связали ни с каким органическим поражением, но, с другой стороны, пациентку ведь никто и не обследовал на его наличие. Капгра, конечно, пытался искать, насколько это позволял уровень технологий того времени, и он пишет, что «физическое и неврологическое обследование не выявило ничего, кроме незначительного двустороннего повышения пателлярного рефлекса», то есть чрезмерно выраженного коленного рефлекса. Зная то, что нам известно сейчас, мы могли бы задаться вопросом, способствовал ли этому брюшной тиф, как, предположительно, это было в случае с королем Франции Карлом VI и его стеклянным бредом. Как бы то ни было, мы должны признать, что симптомы мадам М. остаются в некоторой степени неоднозначными.
Капгра перевели из Мезон-Бланш в больницу Сент-Анн, где он провел остаток своей профессиональной деятельности до начала следующей мировой войны. Больница Сент-Анн была прогрессивным учреждением задолго до появления в ней Капгра. За год до того, как он опубликовал свою статью об «иллюзии двойников», здесь была открыта первая служба психиатрической помощи, в которую пациенты могли приходить на лечение, не опасаясь, что их передадут полиции, как это было в соответствии с прежними законами. Капгра стал известен как «враг догматизма». Он запомнился современникам как человек, которого очень любили его пациенты: «Я разговаривал со многими людьми, которые до сих пор помнят его доброту и приверженность своему делу», – пишет Дж. Постел[22]. Его также запомнили как человека, с открытостью воспринимавшего идеи своих более молодых коллег, даже тех, которые не разделяли его взглядов.
Жозеф Капгра умер в 1950 году в возрасте 77 лет. В последние годы жизни за ним ухаживали племянники, Ксавье и Пол Абели. Пол, тоже психиатр, под влиянием своего дяди посвятил себя изучению «симптома зеркала» – стремления подолгу рассматривать себя в зеркало, встречающегося у людей с диагнозом «шизофрения». Когда бы он ни упомянул своего дядю, «он говорил о его знаниях, клинических способностях и его полном неприятии грандиозных клинических систем, в которых столь многие психиатры, поначалу руководствовавшиеся лучшими побуждениями, погрязли с тайным удовлетворением, как те равнодушные, которых описывает „Божественная комедия“».
Даже если у мадам М. и была некая предрасположенность или сопутствующее заболевание, для нас, как и для Капгра в свое время, не менее интересен психологический аспект ее бреда.
«Моя подпись имеет силу», – говорит она. Она хочет, чтобы ее история была зафиксирована в письменном виде; она хочет свободы принимать самостоятельные решения, причем свободы, подтвержденной документально. В этих словах слышится твердое намерение отстаивать собственную значимость, уникальность.
Добилась ли мадам М. того, чего хотела? Например, развода, о котором она подала прошение? Ее убежденность в том, что ее мужа убили и заменили на самозванца, предполагает, мягко говоря, определенную двойственность по отношению к нему. Право подавать на развод французским женщинам было возвращено совсем незадолго до этих событий, в 1884 году, а будучи пациенткой психиатрической лечебницы, мадам М. уже не имела права самостоятельно инициировать бракоразводный процесс. На какое-то время она привлекла к себе пристальное внимание Жозефа Капгра, который действительно был готов ее слушать, человека, чувствительного к чужим страданиям. В этом смысле ее бред достиг своей цели. Ее рассказ четко и ясно сигнализирует о бедственном положении. Мадам М. недвусмысленно заявляет, что власти должны решительно действовать, чтобы восстановить справедливость и порядок. Несомненно, это чувство в конце войны разделяли многие. Во Франции женщин активно мобилизовали, но после демобилизации никакого расширения их гражданских прав не последовало. В отличие от своих европейских соседей – женщин в Великобритании, Германии, Австрии и Голландии, – француженки не получили права голоса. Реформа гражданского кодекса, в результате которой дамам были предоставлены более широкие права, была проведена только в 1938 году, да и то масштаб ее был очень ограниченным. Обоснованием для этого были отчасти экономические причины, а отчасти стремление обеспечить довоенный быт для возвращающихся с фронта солдат, которые хотели найти своих женщин «такими, какими они их оставили, и там, где они их оставили»[23].
Возможно ли, что мадам М. в итоге пришла к выводу о том, что заговор против нее потерпел неудачу? Что стало с ее выжившим ребенком после того, как Капгра перестал вести хронику ее истории болезни? Навещал ли ее муж, если он, конечно, остался ее законным супругом? А сам Капгра? Записи показывают только, что ее перевели в отделение клиники, где содержались неизлечимо больные. В них ничего не говорится о том, покидала ли она когда-либо стены Мезон-Бланш.
Как и построенный во время войны «фальшивый Париж», бред мадам М. представляет собой потрясающий плод человеческого воображения. Реальность, которую она создала для себя самой, гениальна: в ней сумбурная и полная противоречий жизнь превращается в стройный рассказ. Она сама придумывает себе врагов, которые похитили ее личность, и их необходимо остановить. Она сама придумывает себе работу – бороться с организованной преступностью. Ее мир совершенно упорядочен и высокоморален, и в нем не будет места никакому нигилизму или анархии. В таком виде реальность становится если не более терпимой, то, по крайней мере, более предсказуемой. Ее мозг теперь все время занят сложной работой: он должен поддерживать бредовую иллюзию, не давая ей рассыпаться. Кажется, в ее истории есть что-то от искусственной магии «волшебного фонаря», но в ее основе лежит очень простая причина: нам легче поверить в «двойников» наших близких, чем в жестокую непредсказуемость их смерти.
Глава II
Параноидальная теория заговора: Джеймс Тилли Мэтьюз и «пневматический станок»
Переместимся назад во времени примерно на 130 лет, в 6 сентября 1793 года, и немного на север – из Монпарнаса в левобережной части Парижа на другой берег Сены, на Монмартр. Здесь, на улице Гранж-Бательер в 9-м округе, расположено внушительное каменное здание в неоклассическом стиле, Отель де Бьевиль. Огромные окна со ставнями увенчаны каменной резьбой, обрамляющей монограмму герцога де Бьевиля, по заказу которого было построено здание. Сейчас здесь всем распоряжается капитан французской гвардии. На самом верху широкой лестницы находится комната, охраняемая жандармом; в комнате, опустив голову и обхватив ее обеими руками, сидит молодой человек, которому на вид лет двадцать. Накануне был издан декрет, вводящий режим террора и предусматривающий применение самых суровых мер против лиц, подозреваемых в том, что они являются врагами революции. Этого человека, который называет себя Джеймсом Тилли Мэтьюзом, Комитет общественной безопасности признал шпионом. Другие комнаты в этом здании тоже заняты заключенными; бесчисленное множество таких же узников сейчас находятся в тюрьмах по всему городу, и ни одному из них не приходится рассчитывать на справедливый суд. Францию со всех сторон окружают вражеские войска, по ее территории из Вандеи распространяется гражданская война, между сторонниками революции – более радикальными якобинцами и умеренными жирондистами – разгорается конфликт. Революционное правительство не расположено к проявлению благосклонности, и меньше всего, по отношению к человеку, который называет себя добровольным посланником британского правительства. У Мэтьюза отобрали паспорт, и он ни слова не говорит по-французски. Он ждет и размышляет, что делать дальше. «Нелегко узнать правду об этом человеке. О прошлом, об истинных обстоятельствах жизни этого таинственного переговорщика. Мы знаем о нем только то, что он хочет, чтобы мы узнали… Он говорит, что он не англичанин, а валлиец, и что жители Уэльса еще со времен Цезаря известны своей любовью к свободе», – пишет столетие спустя автор колонки под названием «Революционные понедельники», вспоминая появление Мэтьюза в Париже.
В той же газете цитируются слова самого Мэтьюза, который пытался объяснить свои действия следующим образом:
Могу также добавить, что моя мать происходит из французской фамилии Тилли, представители которой были вынуждены покинуть Францию после отмены Нантского эдикта. При рождении мне было дано это имя. В записи о крещении меня занесли под именем Джеймса Тилли, и, как и в случае с гербом моей страны, на моей эмблеме и родовом гербе всегда был французский герб. Я обычно не использую фамилию Тилли, поскольку в моей стране использование трех имен сочли бы хвастовством. Таким образом, я довольствуюсь фамилией своего отца, за исключением случаев, когда речь идет о каких-либо действиях, связанных с собственностью; в таком случае я непременно упоминаю обе фамилии. Учредительное собрание восстановило в гражданских правах всех потомков французских беженцев. Я также решил покинуть Англию, потому что мне не нравились принципы государственного управления. Именно благодаря этому решению я начал проявлять большой интерес к французским делам.
Далее он добавляет, что не питает отрицательных чувств к англичанам, только к их правительству.
Этот молодой человек из кожи вон лезет, чтобы как можно убедительнее рассказать о своем истинном подданстве и спасти свою шкуру. Ему 27 лет, и у него большие неприятности. Как он сейчас одет? Во все тот же изысканный костюм, стандартный для дипломата того времени: шелковые штаны до колен, сюртук и рубашку с кружевными манжетами и оборками? Или этот «Овод», как называет его обозреватель «Революционных понедельников», раздобыл более простую рабочую одежду в надежде продемонстрировать уважение к воинственным сторонникам революции, которые воспользовались кратким моментом власти во время Террора? В Париже круг общения Мэтьюза составляли в первую очередь умеренные сторонники революции, такие люди, как Жорж Дантон и Шарль-Франсуа Лебрен. И если он по-прежнему одет, как и его соратники – как человек знатного происхождения, – то сейчас он явно смотрится нелепо (как и мадам М. в день ее появления в полицейском участке): его одежда соответствует дипломатическому кодексу эпохи, которая в одночасье стала прошлым. Дантону и Лебрену тоже только что были предъявлены обвинения.
В качестве самозваного переговорщика Мэтьюз пытался сохранить мир между враждующими политическими группировками, не желавшими его сохранения. Эти трудноразрешимые переговоры велись в течение нескольких лет; требования всех сторон возрастали, уступки отвергались, доверие было полностью подорвано. Теперь французы сомневаются в его истинных мотивах; вскоре то же самое сделают англичане. Его жизнь в буквальном смысле висит на волоске. Его судьба зависит от того, выберет ли он правильную сторону, только вот сила переходит от одних к другим с головокружительной скоростью. Его подозревают в том, что он двойной агент. Стоическое терпение, которое мужчина проявляет, ходя по острию ножа, вызывает подозрение. Пока ему спасла жизнь способность умело адаптировать рассказ о себе к своей аудитории, но теперь и это умение выглядит как доказательство вины. Пришла пора принять решение.
Дальше Мэтьюза держат то в одной парижской тюрьме, то в другой; до начала 1796 года он остается в кандалах, в одиночном заключении, и пребывает в постоянном страхе за свою жизнь. К тому времени революционное правительство приходит к выводу, что этот так называемый эмиссар действительно двойной агент, но он каким-то чудесным образом избегает гильотины. Его высылают из Франции на том основании, что предполагают сумасшедшим. Вполне возможно, имеет место обычная административная ошибка, что было бы естественно с учетом царящего вокруг хаоса. А может быть, кто-то действительно взял на себя труд оценить психическое состояние Мэтьюза и проявил гуманное отношение к его положению, хотя, если он был явно неуравновешен и бредил, такое решение было очень неординарным для того времени.
Спустя год после того, как Мэтьюза выслали из Франции, 28 января 1797 года он попал в психиатрическую больницу Святой Марии Вифлеемской, более известную как Бетлемская больница, или попросту Бедлам. В то время клиника все еще располагалась на своем старом месте в Мурфилдсе, сразу за северной стеной лондонского Сити.
Иногда из архивов всплывает клинический случай, который позволяет нам увидеть, что бредовая идея могла означать на экзистенциальном уровне для самого пациента, и Джеймс Тилли Мэтьюз – один из них. Его история считается первым полностью задокументированным случаем того, что в дальнейшем стало известно как «параноидальная шизофрения». В фабуле бредового расстройства Мэтьюза фигурируют невообразимая машина, изменяющая сознание, и банда управляющих ею злодеев: достойных произведений Диккенса мошенников и их сообщниц, злобных старух с изуродованными оспой лицами. Эта банда с помощью хитроумного устройства посылает невидимые магнитные волны в головы представителей вестминстерской элиты. Подобные тайные манипуляции являются частью масштабного заговора французских революционеров-якобинцев и британского правительства. Недобрые люди по обе стороны Ла-Манша объединили усилия, чтобы свергнуть власть и в Лондоне, и в Париже, и установить в Вестминстере власть революционеров.
Трудно поверить, что этот человек, который, по его словам, был лондонским чайным брокером, и при этом явно страдает конспирологическим бредом, говорит правду, утверждая, что случайно оказался в Париже в самые бурные годы революции. Вместо торговли чаем взяться вести переговоры о мире – весьма неожиданный поворот в карьере. Тем не менее присутствие Мэтьюза во французской столице в этот судьбоносный момент истории – документально зафиксированный факт. Мэтьюз попал во французскую прессу, и все любопытные подробности его громкого дела были изложены в заметке в парижской газете La Justice. Каким бы неправдоподобным это ни казалось, по крайней мере в этой части своей истории он говорит правду. Он действительно был в Париже.
Из Лондона он уезжал в статусе дипломата, а вернулся без гроша в кармане, обычным преступником, которого бесцеремонно депортировали. Он находит жилье со своей женой и ребенком в Южном Лондоне и вынужден смириться с этим затруднительным положением. Какое неожиданное и унизительное падение по социальной лестнице! Такие повороты судьбы мы вновь и вновь встречаем в рассказах о том, как обычно начинается бредовое расстройство.
В Великобритании на политической сцене положение тоже непростое. Здесь одна за другой начинают зарождаться самые невероятные теории заговора о ситуации во Франции. Консервативные комментаторы шепчутся о том, что хаос революции, возможно, был создан по замыслу иллюминатов. Это тайное общество интеллектуалов лелеет надежду реализовать принципы Просвещения, и поговаривают, что его адепты уже проникли в сеть масонов и французскую элиту. Теперь они выдают себя за якобинцев, свергли монархию и церковь в угоду собственным планам.
Вот и в голове Мэтьюза, проводящего дни напролет в своем убогом жилище, начинает формироваться теория заговора: члены правительства заключают тайные соглашения, чтобы помочь революционерам-якобинцам свергнуть британское правительство. Он решает обратиться к политикам, доверием которых когда-то пользовался. Выслушают ли они его на этот раз? Мужчина информирует о заговоре соответствующих должностных лиц, но все его сообщения игнорируют. 12 сентября он пишет лорду Ливерпулу, военному министру, длинное письмо, в котором сообщает ему об измене и необходимости предпринять срочные действия. Это письмо также остается без ответа. Но он ведь бывший посредник и миротворец, он знает все секреты! Налицо факты взяток, выплачиваемых драгоценностями. Разве власти не собираются с этим ничего сделать? Он даже предоставляет доказательства самому мистеру Фоксу, но премьер-министр игнорирует его. Мэтьюз вновь унижен. Снова и снова его с презрением отвергают представители политической элиты, с которыми он когда-то был в хороших отношениях. Он посылает еще одно, последнее письмо. Его тоже оставляют без ответа. Мэтьюз собирает кое-какие бумаги и отправляется в Вестминстер.
И вот мы становимся свидетелями первого проявления Мэтьюзом своей бредовой идеи на публике. Пятница, 4 ноября 1796 года. Мэтьюз, не так давно вернувшийся из Франции, сидит в первом ряду галереи для публики в здании парламента. Он явно взволнован. Он ждет подходящего момента.
Наступает пауза в работе парламента: секретарь заносит очередной пункт в законопроект. И тут встает какой-то человек и поднимает правую руку, размахивая зажатым в ней листом бумаги. Он кричит собравшимся внизу членам палаты: «Предательство! Измена! Измена! Я пришел, чтобы сообщить палате об измене». Очередной номер The London Gazette выходит с заголовком «Беспорядки в галерее». Слова Мэтьюза в газете передают следующим образом: «Я желаю сдаться парламентскому приставу и предстать перед коллегией адвокатов».
Естественно Мэтьюза тут же выводят из галереи в вестибюль, где он сообщает свое имя и адрес (Джеймс Тилли Мэтьюз; Камберуэлл-Гроув, 6), а также заполняет еще несколько пробелов в своей биографии. В газетах впоследствии пишут, что он валлиец. The London Gazette за первую неделю ноября 1796 года добавляет с его слов, что его отец валлиец, но на самом деле он «уроженец Стаффордшира»[24]. Впрочем, никто уже не обращает внимания на эту уточняющую деталь, кроме, что вполне логично, газеты The Staffordshire Advertiser.
Мэтьюз начинает донимать присутствующих своими излияниями о государственной измене и о своих никем не оцененных усилиях по ее разоблачению. Он говорит, что решение явиться в палату общин было крайней мерой и что он может все доказать, если дадут возможность выступить перед членами парламента. Мужчина полон решимости «рассказать своей стране правду или погибнуть, пытаясь сделать это», сообщает The London Gazette. За ним также повсюду следят шпионы, в том числе человек, который «выдавал себя за него» (двойник, якобы следовавший за ним на улице). Его жизнь в опасности. Его преследуют наемные убийцы. Парламентарии, что, в общем-то, неудивительно, не торопятся выполнять его требования. Вместо этого они решают, что у Мэтьюза «помутился рассудок». The London Gazette пишет, что мужчина выражает «разочарование и сожаление» в связи с тем, что ему приказали покинуть парламент.
Итак, где-то в трехлетнем промежутке, прошедшем между его заточением в парижском Отель де Бьевиль и сценой в галерее палаты общин, Мэтьюз окончательно уверился в существовании заговора и в том, что за знание этой информации его хотят убить. Но и это далеко не все. Самая интересная деталь его теории – это приспособление, которое якобы используют заговорщики: машина под названием «пневматический станок», способная управлять разумом, сплетая «газы» в «поток магнетических флюидов», который затем направляется на жертву. Нажимая на кнопки и рычаги этой машины, революционеры манипулируют мыслями британских политиков.
Возле каждого государственного учреждения спрятан пневматический станок, и, будь полиция достаточно бдительна, она бы могла обнаружить группу негодяев за работой прямо возле зданий Парламента, Адмиралтейства, Казначейства и пр., и возле больницы Святого Луки обосновалась банда… все лица, занимающие высокие посты в правительстве, подвергаются воздействию. Эксперт из банды, магнетически подготовленный, ухитряется расположиться рядом с персоной государственного министра, также подвергнутого «пропитке», и таким образом получает возможность внушить ему любую конкретную мысль, а также проникнуть в его размышления о навязанной таким образом мысли. Например, когда военный министр находится в церкви, в театре или сидит в своем кабинете и размышляет на нейтральные темы, эксперт-магнетист внезапно запускает в его мозг тему обмена пленными. Секретарь, возможно, задается вопросом, что бы могло заставить его об этом подумать, поскольку это никоим образом не было связано с предметом его размышлений; однако впоследствии он приходит к выводу, что именно такой принцип должен лечь в основу переговоров. Эксперт-магнетист, узнав его мнение путем наблюдения и высасывания мыслей, немедленно сообщает французскому министру об умонастроениях английского министра и таким образом получает возможность сбить его с толку при обмене мнениями.
Банда оказывает воздействие на самых высокопоставленных лиц. Даже премьер-министр Уильям Питт не может противостоять силам магнетизма и становится «простой марионеткой» для злодеев, которые планируют убить его. Мэтьюзу удалось выжить лишь благодаря своему уму. Его работа крайне опасна. Может показаться, что он двойной агент, но на самом деле его цель – сорвать планы по «республиканизации Великобритании и Ирландии и дезорганизации британского флота». (Как видим, наш отважный герой вновь лезет из кожи вон, чтобы доказать свое подданство, только на этот раз – подданство Великобритании, стараясь всячески преуменьшить какие бы то ни было связи с французами.) Ячейки преступной организации «пневматического станка» затаились в многочисленных подвалах по всему Лондону, даже на территории самой больницы. (Здесь мы словно опять слышим мадам М. с ее рассказом про парижские подземелья, полные похищенных детей.)
Дело передают в уголовный полицейский суд на Боу-стрит; во время слушаний родственники Мэтьюза умоляют представителей власти признать, что он вменяем. Он предстает перед главным прокурором, лордом Кеньоном в Линкольнс-Инн Филдс, но после нескольких петиций от представителей приходских властей Южного Лондона, не желающих больше иметь дело с этим докучливым «нищим» на своей территории, его определяют на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу. Записи показывают, что уже в следующем году, 21 января 1798, его переводят в отделение для неизлечимо больных.
Первыми Мэтьюза объявили сумасшедшим французские власти, однако ему не посчастливилось попасть во французскую систему психиатрических учреждений, которая представляла собой авангард более гуманного – психологического – подхода к психическим заболеваниям. Вместо этого его доставили в самое известное британское учреждение для душевнобольных того времени – Бетлемскую больницу, или Бедлам. Здесь картина была совсем иной. Клиника, в которую попал Мэтьюз, производила внушительное впечатление, во всяком случае снаружи. Здание, специально спроектированное знаменитым эрудитом Робертом Гуком, своим грандиозным размахом было призвано подчеркивать великое снисхождение, оказанное сумасшедшим в их печальном положении. Каменные колонны у входа впечатляли и предостерегали посетителей фигурами «Меланхолия» и «Безумие», вырезанными в портлендском камне. Однако здание было возведено на месте городского рва, куда сваливали отходы, и его фундамент был ненадежным. К тому времени, когда туда попал Мэтьюз, в больнице царил упадок; построенные по проекту Гука просторные палаты и хорошо освещенные коридоры теперь были сырыми и обветшалыми, с неровными полами и протекающей крышей. Пациентов там все еще заковывали в цепи, они все еще подвергались регулярным процедурам принятия холодных ванн, кровопусканию и всевозможным другим истязаниям. Исторически должность врача всегда была почетной, а его деятельность – безвозмездной, так что зарплата была относительно новым явлением для персонала больницы, и в том числе для такого человека, как Джон Хаслам, аптекарь и с недавних пор – главный врач Бедлама. Как аптекарь, он находился на своем рабочем месте изо дня в день, и именно это, возможно, в какой-то степени объясняет его быстрое продвижение по карьерной лестнице. Большинство других врачей, в отличие от него, проводили в больнице только часть рабочего дня, предпочитая подрабатывать частной практикой. Слово «Бедлам» уже в то время стало синонимом хаоса. Приют фигурировал в последней из цикла гравюр Хогарта «Похождения повесы»: на ней главный герой, Том, лежит почти голый на полу, его верная жена Сара плачет рядом, а за происходящим наблюдают посетительница и ее горничная. Посетители по-прежнему в большом количестве приходили поглазеть на это место и его самых известных жителей, особенно в праздничные дни, несмотря на убогую обстановку, а может быть, благодаря ей. Годы войны с охваченной революцией Францией опустошили государственную казну, сделав реконструкцию подобных учреждений второстепенной задачей.