БАШНЯ ТРЕХ ГОЛОВ

Глава 4. Человек, которого не было.

Утро в доме Алены всегда начиналось одинаково.

Сначала трещали сухие березовые поленья в очаге. Потом глухо вздыхала крышка старого кованного сундука, откуда сестра вынимала свежие беленые рубахи. Затем просыпались дети. И только после этого оживал весь дом, наполняясь человеческим теплом.

Мирон лежал неподвижно, уставившись в потемневший дощатый потолок. Проклятое ночное видение еще держалось внутри тревожным остатком. Из памяти ускользали обрывки, которые он тщетно пытался удержать в памяти: золотисто чьих-то волосы, блик солнца на обнаженной коже и тихий женский смех. Грудь сдавило тоскливой мыслью, будто когда-то он умел быть счастливым. Но в следующее мгновенье мысль прошибла разум, «Запрещенный сон»! У мирона перехватило горло, а по телу прокатилась ледяная судорога. Если безликие сунутся ему в голову от него не останется и чернильной пыли. Указ уже вступил в силу.

Под ногами, от щелей в полу, тянуло сквозняком и гнилой соломой. За тонкой перегородкой, пахнущей сосновой смолой, Алена уже привычно хлопотала, то и дело бранясь на Матвея:

— Если еще раз пнешь сапоги к печке — будешь сушить их на улице!

— Они сами упали! — огрызнулся мальчишка.

— Сапоги не падают два раза подряд.

В ее утреннем ворчании не было злости, только теплая забота старшей сестры и матери, которой пришлось повзрослеть слишком рано.

Лиза робко захихикала, уткнувшись носом колени.

Обычная утренняя перебранка, которая повторялась изо дня в день, из года в год. Мирон слушал ее и почему-то чувствовал тяжесть под ребрами. Звуки были слишком домашними. Слишком живыми для мира, где за каждым углом дежурили надзорные, где Безликие вторгались в быт и сны, где тиуны безжалостно забирали из дома последнюю рожь.

Он встал, накинул грубую полотняную, исходившую запахом гари, рубаху и подошел к кадушке с водой. Вода в ней застоялась, мутное отражение качнулось. Мирон зачерпнул воду ладонями и попытался смыть остатки гнетущего сна. Из оцинкованного круга на него смотрело лицо, которое в Архивных залах казалось чужим и слишком породистым. Густые русые волосы настырно торчали в стороны. Под нижнем веком залегли темные круги, высокий лоб делал лицо строгим и гордым, а резкий, словно высеченный из камня нос и острые скулы придавали ему ту опасную, благородную красоту, которую не могла стереть даже вечная усталость. И только глаза выбивались из этого облика. Светлые, чересчур ясные, почти мальчишеские. Они никак не подходили красивому, суровому мужчине, который столько лет просидел в Архиве, листая пергаменты, пахнущие чернилами и старой ветошью.

Мирон провел ладонью по колючей щеке. Ему вдруг пришла в голову нелепая мысль: кто-то когда-то любил это лицо. И от этой мысли стало тревожно.

Воздух у очага был теплым и ароматным. Он отдавал свежестью домашнего хлеба, запеченного луком и тлеющими углями.

Алена стояла у стола в старом выцветшем платье из домотканого серого сукна, поверх которого был повязан передник. Косынка сбилась набок, выбившиеся пряди липли к вискам. Она быстро, с силой раскатывала тугое тесто увесистым березовым валиком и время от времени вытирала испачкавшиеся ладони о бедра.

— Чего смотришь, братец? — тихо спросила она.

— Думаю.

— Плохое занятие в наше время.

Матвей уже примостился на краю лавки и тайком совал остатки лепешки собаке, притаившийся под столом.

Лиза заметила Мирона первой. Маленькая, взъерошенная, она посмотрела на Мирона и спросила:

— Дядя, а правда в Башне людей заживо варят?

— Кто тебе сказал такую глупость? — с улыбкой и легким недопониманием ответил он.

— Матвей.

— Я не так говорил! — вскрикнул мальчишка, вспыхнув щеками. — Я сказал — там подземелья есть! Такие, что дна не видать!

— Подвалы везде есть.

— А сосед Пахом клялся, что оттуда по ночам крики слышно. — тихонечко добавила Лиза. — Будто свиней режут, только на человеческий лад.

Алена с маху припечатала валик к дубовому столу, да так что по всей избе разнесся грохот.

— Хватит! — отрезала она.

Дети замолчали. Но детского страха хватило ненадолго. Не прошло и минуты, как Лиза, едва шевеля губами, придвинулась к брату:

— А если Безликий снимет маску — что будет?

— Ничего, — буркнул Матвей.

— Нет, правда, Матвейка!

Мальчишка перешел на свистящий, едва различимый шепот:

— Говорят, у них под масками нет лиц. Башня сначала забирает имя, а потом все остальное, до самой плоти.

У Лизы дыхание перехватило, а глаза стали круглыми, как серебряные гривны.

— Врешь ты все.

— И не думаю. Это потому, что Башня...

Уголок рта Мирона дернулся в сухой, безрадостной усмешке.

— Кто тебе такую чушь наплел, малый?

Мальчишка замялся, скрывшись под засаленный локон волос.

— Один человек в слободе говорил.

— Какой именно?

Матвей неуклюже передернул плечами:

— Не помню я. У него лица не было видно.

На какое-то время, от этих слов за столом воцарилась тишина. Даже Алена перестала двигаться, опустив ладонь в муке раскатанное тесто.

Скудно похлебав остывающей каши, Мирон вышел во двор. Воздух был влажным. С дранки медленно капала талая вода. Где-то далеко за огородами, почти по-весеннему хрипло орали вороны.

Мирон подошел к дровяной куче, поудобнее перехватил топорище и занес увесистую сталь. Удар. Еще один. Березовый чурбак с треском лопнул надвое, обнажив белую, пахнущую морозом сердцевину. Грубый труд успокаивал. Не нужно думать. Не нужно вспоминать. Только груз в плечах, кусачий холод и треск раскалываемых поленьев.

— Ты сегодня не в духе.

Мирон обернулся. Не выпуская топорища.

У кривой калитки стояла Марфа, соседка Алены. Полная женщина с красными, потрескавшимися от стирки, руками и дышащим силой лицом. В руках гремело пустое ведро.

— А ты сегодня любопытная, Марфа.

— Кто-то же должен приглядывать за слободой, баба шагнула на грязный талый наст и ее голос понизился до шепота:

— По темноте опять увели.

Мирон сдвинул брови.

— Кого на этот раз?

Марфа окинула его непонимающим прищуром.

— Как кого? Да вдову с дому, что у мельницы, Миронушка.

Он промолчал. Имя, губы, глаза. Очертания лица, все стерлось, оставив в голове пустоту.

Марфа заметила это и слегка отвернулась.

— Вот так оно и начинается, — тихо сказала она. — Сначала лицо расплывается, потом затихает голос, будто человек никогда и не рождался.

Мирон крепче сжал топорище, так что побелели костяшки.

— Люди не исчезают без следа, Марфа.

— Теперь исчезают, Миронушка.

Она троекратно перекрестила груди и быстро побрела в сторону своей калитки.

Мирон занес топор для нового удара, но рука одеревенела и опустилась. Холод Нижнего Архива настиг его прямо посреди двора. Он силился вспомнить, куда идти за мукой, но в голове была лишь гладкая стена. Мельница исчезла из его разума, на ее месте остался лишь серый мысленный туман.

К Архиву Мирон шел быстрее обычного.

Снег за ночь схватился крепким настом и теперь похрустывал под ногами. Посад уже наполнялся людьми, точно развороченный муравейник. Возле колодца две женщины хрипло спорили из-за очереди за водой. Молодой подмастерье на плечах волок охапку жердей и едва не повалил в грязь сгорбленного старика в дырявом овчинном тулупе. Из распахнутых ворот кузни доносились мощные удары молота по наковальне.

Обычное утро. Мирон шагал быстро, не глядя по сторонам, между дворами, мимо хлебных амбаров, мимо бондарной мастерской, где уже пахло свежей стружкой и распаренным деревом.

У приземистой часовни, прислонившись к почерневшему срубу, сидела нищенка. Мирон видел ее сотни раз, проходя к Архиву. Но сегодня женщина показалась ему чужой. Словно ее лицо вылепили заново. Мирон сморщил лоб, замедляя шаг. Он вдруг осознал, что в его памяти нет вчерашнего дня. Сидела ли эта нищенка здесь прошлым утром? Была ли на ней эта ветошь? Из головы Мирона исчезло все о ее присутствии. На месте привычных воспоминаний, не было ничего.

У подножия башни сбился шумный люд. Кто-то судорожно прижимал к груди исписанный челобитный свиток, кто-то часами вымаливал разрешение на гостиное имя. Кто-то просто стоял, переминаясь с ноги на ногу на заплеванном насте, комкал в кулаках поношенные суконные шапки.

Ни одна голова не поворачивалась к небу. Будто лишний взгляд на Башню повлечет за собой новую повинность.

У кованых ворот, неизменно подпирая плечом обледенелое основание стены, сидел юродивый. Сегодня убогий обходился без своих обычных выкриков и молчал, грея руки над своей банкой с углями.

Мирон уже собирался пройти мимо, когда старик вдруг поднял голову.

— Не выспался, парень?

— Отстань.

— Опять видел кого-то?

Мирон остановился, чувствуя, как сердце сделало веский, болезненный толчок.

— Что значит — кого-то?

Юродивый ухмыльнулся беззубым ртом.

— Ничего не значит.

И он снова уткнулся безумным взглядом в свои умирающие угли.

В Нижнем Архиве стоял привычный гул. Скрипели перья сухо шуршал пергамент. Как и всегда здесь стоял дух кислых чернил и воска, которые въелись в известковые стены.

Мирон машинально направился к дальнему углу. К Савве.

Всю дорогу от ворот он мысленно готовил пару язвительных слов насчет стариковских сказок и ночных страхов. Но у самой стены его встретила пустота.

Мирон помрачнел, замедляя шаг. В груди защемило. Это было противоестественно. Савва всегда являлся к подземелью раньше остальных, когда свечи еще едва разгоняли ночной мрак.

Пытаясь унять дурное предчувствие, Мирон бросил поношенную суму на свой дощатый настил и принялся разбирать свитки. Прошел час. За ним еще один, отсчитанный мерным капанием воды где-то в темноте переходов. Савва так и не появился.

Наконец Мирон не выдержал, поднялся и шагнул к соседней дубовой плахе.

— Ты старца не видел сегодня? — глухо спросил он.

Писарь мгновенно оторвался от пергамента. Лицо его было блеклым, засаленным от чернильного налета.

— Какого еще старца?

— Савву.

Сосед сдвинул брови к переносице, и на его лбу собрались глубокие морщины:

— Кого-кого?

Мирон раздраженно выдохнул через ноздри, чувствуя, как к горлу подступает кислая слюна:

— Савву, черт тебя побери! Старшего летописца.

От его резкого голоса поблизости заглох шелест бумаги. Несколько человек невольно вскинули головы. В полумраке каморы на их серых лицах читалось абсолютно одинаковое, тупое недоумение.

— У нас отродясь не бывало старшего летописца, — обронил кто-то из глубины комнаты.

— Был, — наотмашь отрезал Мирон, сжимая кулаки.

— Нет.

Мирон затих, чувствуя, как внутри все рушится с глухим, подземным гулом. Сердце сделало бешеный, болезненный толчок и затихло, а по спине, от затылка до поясницы, побежали колючие иглы.

— Савва сидел за этим углом десятки зим подряд! — почти выкрикнул он.

Второй писец уставился на него как на покойника и покачал головой:

— Ты умом рехнулся, Мирон. Здесь всегда стояли архивные шкафы.

Мирон резко развернулся, едва не сбив со стола соседскую чернильницу.

— Какие, к черту, шкафы?

Вся камора уставилась на него с тем тупым, пугающим удивлением, с каким смотрят на бешеного зверя перед убоем. Медленно, уже не веря самому себе, Мирон уставился в полумрак дальнего угла. Туда, где прежде находилось место Саввы.

Там и вправду возвышались дубовые громадины. Массивные архивные шкафы для хранения свитков подпирали низкий известняковый свод. Потемневшее от времени дерево покрывал столь толстый, серый слой пыли, словно к этим полкам никто не прикасался добрую сотню зим. У Мирона онемели губы, а воздух в легких сделался сухим и колючим.

Ведь всего один оборот солнца назад он стоял на этом самом месте. Своими ушами слушал хриплый кашель старца. Своими глазами видел, как узловатые, испачканные чернилами пальцы листали книгу. Он был готов отдать собственную голову на отсечение, что Савва был здесь. Но теперь весь Нижний Архив безмолвно клеймил его безумцем, хороня саму правду о живом человеке.

Несколько долгих, удушливых мгновений Мирон просто стоял тише покойника. Потом заставил свои налившиеся свинцом ноги сделать шаг вперед.

Писари провожали его спину косыми взглядами. Шелест бумаги вокруг затих. Кто-то перестал писать. Кто-то, наоборот, поспешно склонился над свитком, делая вид, что ничего не происходит.

Мирон подошел вплотную к шкафам. Почерневший от сырости дуб, казался монолитным. В щелях между досками лежала многовековая пыль. Он протянул руку и провел пальцами по глухой створке. На коже остался плотный серый налет. Сердце стучало так сильно, что заглушало скрип перьев.

— Видишь? — негромко произнес один из писарей. — Совсем умом тронулся.

Мирон не повернул головы. Сжав пальцы на кованной рукояти, он с силой рванул толстую дверцу на себя. Петли протяжно заскрипели. Из нутра шкафа на него пахнуло горьким склепным духом. Внутри плотными рядами лежали старые свитки. Некоторые настолько древние, что кожа на них растрескалась и почернела.

Никаких следов Саввы. Никаких книг. Никакого стола. Только архив.

Он смотрел внутрь шкафа, пока глаза от сухости не начали болеть. Потом заметил зарубки на внутренней стороне дверцы. Кто-то когда-то отмечал годы. Неровные насечки тянулись длинным рядом. Десятки. Сотни. Самые старые почти стерлись. Мирон медленно провел по ним пальцем. Шкаф стоял здесь давно. Задолго до того, как сам он впервые переступил порог Архива. Грудь сдавило, словно кто-то сжимал железные тиски.

Вчера на этом месте сидел Савва.

Мирон знал это также, как собственное имя. В его ушах все еще стоял хриплый голос, ноздри помнили запах ладана и старых книг. В памяти стояли, испачканные чернилами пальцы наставника. И Книга стертых имен. Мысль ударила его так резко, что он едва не задохнулся. Книга!

Не обращая внимания на косые взгляды испуганных писарей, он резко развернулся и быстрым шагом направился к крутой лестнице. К той самой, которая вела вниз, в самую глубь, под Архив. Туда, где Савва показал ему тайную комнату.

Каменные переходы встретили его привычной, промерзшей сыростью. Лампы горели тускло, разливая по углам длинные тени. Мирон шел размашисто, почти бегом. С каждым шагом в его легких пересыхало, он панически боялся, что память исчезнет раньше, чем он доберется до нужного места. Знакомый изгиб стены, вот место, где вчера стоял дубовый шкаф, скрывавший лаз.

Он окаменел, точно наткнулся на невидимую стену. Перед ним высилась глухая каменная кладка. Монолитная, холодная и абсолютно цельная. Ни единого зазора, ни трещин, ни следа петель или потайного засова. Будто здесь никогда ничего не существовало.

Мирон медленно поднял руку и коснулся холодного камня. Пальцы скользнули по шершавой извести. Сухой, ветхой, намертво сцепившей камни сотни зим назад. Он ударил кулаком по стене. Глухо. Еще раз, в кровь сбивая костяшки. Камень ответил насмешливым эхом. Несколько проходивших мимо писарей удивленно обернулись.

— Что ты творишь? — спросил один из них.

Мирон не обернулся. В его ушах, заглушая испуганный лепет живых людей, зазвучал голос Саввы. Совсем свежий, отчетливый, будто старец стоял за плечом и дышал ладаном прямо в затылок: «Если начнешь замечать пустоты, не пытайся их заполнить, малый. Слышишь меня? Никогда не пытайся».

Мирон медленно опустил окровавленную руку. Из легких разом вышибло весь воздух. Впервые за все это время он осознал одну страшную вещь. Стерли не только Савву, а все следы того, что Савва вообще существовал. Кроме одного. Кроме него самого. И если Башня узнает об этом — следующей пустотой станет уже он сам.

Глава 5. Следы на снегу.

Снег шел с самого утра.

Небо, затянутое грязно-серой пеленой, сыпало на землю снежную крупу, мелкую и сухую, точно просеянная мука. Снег не ложился пышным ковром, а неопрятно лепился к черепице крыш и на плечи редких прохожих, быстро превращаясь под сапогами в грязное месиво. Стужа пробиралась даже сквозь толстые стены, пахнущие пепелищем.

Грачи давно возвратились из Вырия, возвещая приход весны, но зима цеплялась за землю мертвой хваткой.

Мирон сидел за столом уныло ковыряя ложкой в глиняной миске. Вчерашнее варево с трудом шло в горло, но в эти темные дни приходилось довольствоваться тем, что есть. Рядом с ним, едва дыша от усердия, устроилась Лиза. Ее пальцы были черны от уголька, которым она выводила узоры на потрескавшимся куске бересты. На другом конце скамьи Матвей, прищурившись, ловко орудовал охотничьим ножом. Из-под его пальцев, летела стружка на устилавшую пол солому, а в руках постепенно вырисовывалась деревянная свистулька. Алена месила тесто.

Это было самое обычное утро, каких было и будет еще тысячи. В обыденности происходящего крылась неестественная, гнетущая тишина, будто весь мир сговорился не замечать исчезновение Саввы и той тайной комнаты. Люди не замечали ни запретов Башни, ни исчезновений людей, ни то, что у них не оставалось никаких воспоминаний.

— Нужно купить ржаной муки, — нарушила молчание Алена, не оборачиваясь. Рукава ее платья были закатаны, обнажая хрупкие предплечья.

— Куплю, — глухо отозвался Мирон.

— И серой соли. Мясо уже начинает сдавать.

— Куплю.

— И к Семену зайди по пути.

Мирон поднял голову от миски, на дне которой засыхали остатки пищи.

— К какому еще Семену?

Сестра оцепенела. Ее кулак так и остался погруженным в липкую массу. Из жерла повеяло жаром, но Мирону показалось, что в комнату прорвался сквозняк.

— Ты издеваешься, Мирон? — ее голос звучал жестко.

— Нет.

— К купцу Семену. У которого лавка на площади.

— Не знаю я никакого Семена. В нашей слободе отродясь не было торговца с таким именем.

Матвей перестал строгать. Лезвие ножа застряло в древесине, желтая щепка покачнулась и упала на солому.

Даже Лиза отвела черненый уголь от бересты.

— Дядя Мирон — осторожно позвала девочка. — Ты не заболел? Тебя не лихорадит?

— С чего бы? Я здоров, как бык.

— Потому что дядьку Семена знают все отсюда и до самого Посада, — тихо сказала Лиза, высоко подняв светленькие брови.

Алена с трудом вытащила руки из опары и вытерла липкие пальцы о грубый холщовый передник.

— Через два двора от общинного колодца, — раздельно, будто говорила со слабоумным, произнесла она. — Тот, что торгует сухосоленой щукой и вяленым лещом. Мы берем у него рыбу каждую луну.

— Никогда его не видел, — отрезал Мирон, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся со дна глубокого колодца. — Нет там никакого Семена.

Сестра внимательно смотрела на него. В ее очах, отражавших тусклый свет из узкого окна, застыл неподдельный, дикий ужас.

Потом молча перекрестилась.

Лавки возле общинного колодца действительно стояли три прилавка из потемневших досок. Как и всегда. Только никакого Семена там не оказалось. Вместо него на перевернутом бочонке сидела незнакомая старуха, укутанная в грязную овчинную шубу. Ее сморщенное лицо напоминало высохшую глину, а пальцы, торчавшие из драных перчаток, посинели от лютой стужи. На вопрос Мирона она удивленно заморгала.

— Семен? — переспросила она сиплым, простуженным голосом.

— Да. Семен-рыбак.

— Не знаю никакого Семена. Нет тут таких.

— Здесь была его лавка, — Мирон шагнул ближе, хватаясь за край обледенелого прилавка. — Мы брали у него соленую щуку каждую луну.

— Здесь всегда моя была, — отрезала старуха.

— Всю зиму вяленым лещом торгую. Ладо под рукавицами резко заледенели. Зимний воздух вдруг показался слишком густым, застревающим в легких.

— Всегда?

— Сорок лет, — прошипела старуха.

— С тех пор, как мой покойный муж еще ходил на лодке.

— Но...

Старуха уже отвернулась, потеряв к нему всякий интерес и принявшись раскладывать на соломе серые рыбьи тушки. Разговор был закончен. Мирон остался стоять посреди торговой площади, прямой и неподвижный, словно статуя. Сердце глухо стучало в груди, отдавая в висках. Люди обходили его, ворча и толкаясь локтями. Кто-то ругался на чем свет стоит, поскальзываясь на скользком насте. Погонщики тащили тяжелые бочки со смолой. Двое зажиточных ремесленников громко спорили у телеги о цене на чесаный лен, брызжа слюной от ярости. Все вокруг было живым, шумным и настоящем. И только он один во всем этом людском муравейнике чувствовал фальшь.