БАШНЯ ТРЕХ ГОЛОВ

На обратном пути, когда торговая площадь уже осталась позади, он встретил Марфу. Женщина, согнувшись едва ли не до самой земли, брела по сугробам и несла на спине вязанку сырого хвороста. Из-под ее заношенного серого платка выбивались пряди седых волос, покрытые инеем.

— Мирон! — окликнула она его, остановившись, чтобы перевести дух.

— Здравствуй, Марфа, — почти беззвучно отозвался он.

— Чего хмурый такой, точно покойника обмыл? — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Марфа

Он остановился и сам не понял зачем, спросил. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их удержать.

— Ты купца Семена помнишь? Ну, того, что рыбой торговал у колодца.

Марфа осеклась. Вязанка хвороста на ее плечах затрещала.

— Какого еще Семена? — она уставилась на него с чистым недоумением. — Нет у нас никаких Семенов-рыбаков, отродясь не бывало. Хладоба у колодца сорок лет сидит, лещей своих вялит, дай Бог ей здоровья. Ты никак умом тронулся, парень?

У Мирона внутри что-то с треском оборвалось, словно подмытый весенним паводком берег. Озноб прошиб его спину под шерстяной одеждой.

Он молча смотрел на женщину. На глубокие, вертикальные заломы между бровями. На ее покрасневшие, огрубевшие от непосильного труда руки, которыми она крепче перехватила веревку на вязанке.

Она действительно его не знает.

Марфа ушла, с натугой переставляя ноги по раскисшему снегу. Мирон еще долго смотрел ей вслед. Вязанка хвороста покачивалась за ее спиной, пока не скрылась за поворотом между покосившимися избами. Он остался один.

В груди медленно разрасталось неприятное ощущение. Не ужас. Что-то хуже. Будто земля под ногами вдруг оказалась тонким льдом, а треск уже слышен, но провалиться ты еще не успел. Ветер бросил в лицо горсть колючего снега. Мирон выругался и пошел дальше. Сам не заметив, как ноги снова привели его к Башне.

Черные стены возвышались над городом, теряясь в низких, набухших влагой облаках. Казалось, мертвый камень излучал зловещее колдовство. Снег избегал касаться этих мрачных плит, ложась вокруг серым кольцом.

У ворот сидел юродивый.

Как всегда. Словно не человек, а часть старой кладки. Все та же банка с углями, все тот же безумный взгляд, лохмотья и беззубая унылая улыбка.

Мирон медленно шел к нему, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия. Навалившаяся чертовщина давила на плечи, и он уже с трудом отличал зыбкую реальность от запретных, пугающих снов, которые Башня выжигала из людской памяти.

Старик грел руки и будто ждал его.

— Опять ты, — проскрипел нищий.

Мирон остановился рядом. Несколько мгновений слышно было только потрескивание углей, да далекий вой ветра.

— Скажи мне кое-что, — с трудом выговорил Мирон.

— Не люблю, — качнул головой Юродивый.

— Что?

— Когда просят сказать прямо, — старик издал короткий сухой смешок, запрокинув голову.

— Прямые слова редко переживают зиму, парень.

Мирон ощутил, как к горлу подкатывает волна раздражения. В этом проклятом мире, где люди исчезали вместе с лавками и воспоминаниями, ему меньше всего хотелось слушать бредни уличного безумца.

— Ты знал Савву, старшего летописца? — спросил Мирон, наклонившись вперед. С каждым словом его дыхание вырывалось густым паром, мгновенно растворяясь в морозном воздухе.

Юродивый задумался. Он сидел неподвижно, уставившись на тускло мерцающие угли, так долго, что Мирону показалось, будто старик уснул или вовсе не ответит. Стены Башни над их головами словно стали еще выше, давя своей мертвой массой.

— Знал, — наконец просипел нищий. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их железными щипцами.

Сердце Мирона болезненно дернулось под плотным сукном кафтана. Облегчение смешалось с паникой, став таким же острым, как снежные крошки, летевшие с ветром в лицо.

— Значит, он был — выдохнул он, едва веря, что его собственный разум не предал его. — Был на самом деле.

— Был, — повторил старик, и его безумная беззубая улыбка на миг исчезла, уступив место мрачной серьезности.

— Тогда почему никто вокруг его не помнит? Словно его имя соскоблили с пергамента старым ножом!

Старик медленно поднес ладони еще ближе к тлеющим углям, почти касаясь их посиневшей кожей. Сморщенные костлявые пальцы заметно дрожали, то ли от промозглого ветра, то ли от подступивших воспоминаний, которым не место в этом мире.

— Потому что человеку мало просто умереть, парень, — тихо, почти шепотом произнес юродивый. — Земля забирает только кости да гнилую плоть. Но Башня научилась брать больше.

Мирон нахмурился, чувствуя, как морок, зародившийся в лавках у колодца, теперь окончательно сковывает его внутренности.

— Что это значит? Говори прямо, старик!

— Бывает, утонет в море рыбак, — тихо продолжил юродивый, и его голос сделался ровным, лишенным прежнего безумного визга. — Но останется его лодка на причале. Останутся сети, жена, малые дети. Люди в корчмах будут поминать его имя за кружкой темного пива, еще много зим, пока сами не сойдут в могилу.

Старик оторвал взор от земли и в упор глядя на Мирона, продолжил:

— А бывает иначе.

Кожа между лопаток стянулась, словно за шиворот швырнули горсть снега. Мирон перестал дышать.

— Некоторые уходят целиком. Когда Башня гасит сны, она гасит и следы. Они вырывают человека из самого времени, корень за корнем, пока память о нем не превратится в пепел. Ты ищешь Савву там, где его уже никогда не было.

Сам не понимая почему, он вдруг вспомнил сон. Тот самый, запретный, за который Башня отправляла на плаху. Воспоминание вспыхнуло яркой искрой: женщина, светлые, как спелая пшеница, волосы. теплая, мягкая ладонь, державшая его руку. И смех. Тихий, едва различимый смех, словно доносящийся до него сквозь толстую каменную стену.

Он судорожно вздохнул и резко, с усилием прогнал это видение, испугавшись собственной слабости. Наверху, в облаках, высились черные зубцы, и Башня могла карать даже за мимолетные мысли.

— Людей не стирают настолько, — упрямо произнес Мирон, хотя собственный голос показался удивительно ему хрупким.

Юродивый посмотрел на него. И впервые за все время их встреч в его взгляде не осталось ни капли прежнего безумия или уличной дури.

Только жалость. Такая, какую испытывают к приговоренному к смерти перед тем, как палач опустит топор.

— Еще как стирают, парень, — прошептал нищий.

У Мирона окончательно стянуло горло. Он попытался сглотнуть скопившуюся горечь, но не смог.

Старик вдруг шевельнулся и кивнул обрубком пальца на его грудь, прямо туда, где под сукном бешено стучало сердце.

— Только не тебя.

— Что? — Мирон сделал полшага назад, едва не поскользнувшись на грязном насте.

— Ты плохо забываешь, — криво ухмыльнулся юродивый, и тень прежнего сумасшествия вновь скользнула по его лицу.

Мирон словил, как сердце начинает колотиться в ребра с удвоенной силой, отдавая глухими ударами в ушах. Ему показалось, что старик видит его насквозь, до самых потаенных, греховных мыслей.

— О чем ты говоришь, старый черт? Что ты знаешь?!

Но юродивый словно не услышал его крика и продолжил:

— Память похожа на сорняк, — пробормотал он под нос, уставившись на остатки тепла. — Жги ее огнем, трави солью, руби под корень Все равно прорастет, когда никто не ждет. Наперекор Башне. Наперекор всему.

Он взял сухую изогнутую палку и поворошил угли. Вверх взлетело несколько искр.

— Иногда через год, — продолжал бормотать юродивый, упрямо вороша палкой серый пепел. — Иногда через десять зим. Иногда через сына.

Мирон остановился, не успев сделать шаг назад. В груди болезненно, со свистом дрогнуло дыхание, словно из легких разом выбило весь воздух.

Старик даже не поднял головы, продолжая неотрывно смотреть в угасающий огонь своей банки.

— Или через жену.

Пространство вокруг Мирона на миг покачнулось, а черные стены Башни поползли в сторону. В этой внезапной темноте на миг возникло женское лицо. Тонкие черты, размытые, неясные, но до безумия, до крика родные. Кожа на щеках горела от призрачного тепла. Он судорожно моргнул, растерев лицо замерзшей ладонью. Видение исчезло, оставив после себя лишь горький привкус.

— У меня нет жены, — выплюнул Мирон.

Слова прозвучали слишком быстро. Слишком резко. В них было столько яростной защиты, что они больше походили на удар щитом, за которым скрывался дикий, первобытный ужас.

Юродивый тихо, дребезжа усмехнулся, и этот звук был похож на шорох листьев.

— Конечно нет, — проскрипел старик, качнув головой.

Он посмотрел Мирону прямо в душу и тихо добавил:

— Как и Семена. Не ищи мертвых, писарь. Ищи пустые места. Там они обычно прячутся.

Ветер с яростным стоном ворвался в кованые ворота, взметнув с земли грязную снежную пыль и заставив угли в железной банке вспыхнуть на мгновение зловещим алым светом. Юродивый снова отвернулся, уставившись в тускнеющий огонь, и больше не произнес ни слова.