Дети в темноте

Интерлюдия

Самому прекрасному отголоску человека. Самой яркой звезде.

После дождя улица всегда пахла особенно. Природа оживала, она дышала, стучала, переговаривалась звериными голосами. Ричек нравилось в такие моменты забираться на подоконник, открывать окна, оставляя на стёклах отпечатки полных ладоней, и молчать. Молчать, правда, удавалось от силы пару мгновений, а затем, пыхтя, рядом появлялся Сейдж — а точнее, его рыжая пушистая макушка, — ставил сколоченную отцом приступочку, забирался, шлёпая босыми ногами. Ричек вздохнула, перекинула косу за спину, чтобы брат не потянул за неё, точно за трос, в надежде вскарабкаться повыше, схватила его под мышки — да так, что он пронзительно запищал, — и усадила рядом.

Хлопнуло невдалеке — это мама и аба развешивали простыни, которые теперь трепал ветер, пытаясь играючи сорвать. Треснуло полугромовым раскатом — это папа рубил дрова, в своих неизменных сапогах с несколькими слоями грязи — они сами со временем отваливались, если чуть подковырнуть палкой. Чпокнуло почти у уха — это Сейдж, сжав губы, быстро разлепил их, намекая, как давно они не отправляли в полёт десятки мыльных пузырей, он учился у мамы не просить, но давать знаки, которые ещё надо бы расшифровать. Но Сейдж был маленьким, а его загадки — бесхитростными.

Лес невдалеке, за невысоким заборчиком, наливался красками — в непогоду он серел до черноты, а после — непременно возвращал себе цвет. Мели из стороны в сторону голубоватые игольчатые лапки. Сбрасывали на землю листву небольшие деревца, уставшие от тяжести собственной кроны. Сейджу нравилось не вслушиваться в природу, а угадывать — и когда Ричек подтверждала его догадки.

— Аба! — Он вытянул палец в сторону мелькнувшей синей юбки. Ричек успела ухватить брата за ворот рубашки и не дать свалиться с окна. Хотя он бы не сломал ничего, кроме драгоценного маминого куста, постепенно разрастающегося у дома, дикого, цветущего редко и неохотно. Всякий раз, когда появлялся нежный бутон, Ричек казалось, будто он смотрит на неё свысока и она должна благодарить его. Такими заносчивыми засранцами могли быть только цветы. И некоторые птицы.

— Да, это аба. — Ричек хотела подтянуть Сейджа к себе, усадить на коленки, но он возмущённо пискнул — так не любил, когда ему мешали прислушиваться, ведь было важно безошибочно определить, кто прячется за стуком, стоном, перезвоном. Сейджу три. И он выглядит как маленький взрослый, принимающий самое важное в жизни решение. — Пица! — задумчиво выдаёт он, когда в воздух крохотным вихорьком поднимается трель.

В такие моменты в папе просыпался старый шутник, как бы некстати бросавший «Неправильно, Сейдж, это пересмешник», что заставляло голову брата вскипеть — почти до валивших из ушей клубов пара. Сейдж не знал, кто такой этот пересмешник, он и произнести-то это не мог. Миротворческую миссию — и роль студёной колодезной воды, остужающей работающие на всех оборотах мозги — брала на себя мама. «Я бы не шутила так близ человека, готовящего тебе еду, — бросала она, подхватывая Сейджа, а уже ему объясняла: — Есть много разных птиц. Например, цыплята. Как делают цыплята?» «Пи-пи-пи!» — охотно отвечал Сейдж. И вновь гордился собой. Он однажды узнает всё-всё на свете. Даже дурацкого пересмешника.

Ричек засмеялась в кулак, но тут же сделала вид, будто закашлялась. Однако как же ей хотелось побыть немножечко папой — не большим и бородатым, конечно, ей борода не полагалась, как и всем девочкам, но весёлым и самую малость раздражающим.

— Котя! — Сейдж указал на размокшую коробку, в которой кто-то копошился. Ричек почему-то была уверена: её изнутри прогрызает крыса, столь же разборчивая в еде, как и Сейдж, порой тащивший в рот всё, что плохо (или слишком хорошо) валялось на полу. Но пусть будет котя. Лишь бы Сейдж не попытался притащить этого котю домой.

Тянуло прохладой. С крыши срывались капли, разбиваясь о локти Ричек, о голую коленку Сейджа. И не было места лучше и счастливее их маленького деревянного дома, который казался целым миром. Понимающим, ласковым. Умеющим поддержать — как звуком, так и тёплым молчанием. Он будил светом и обнимал тьмой.

Дверь, скрипнув старыми петлями, которые папа обещался починить уже несколько лет, распахнулась, впуская внутрь вместе с порывами ветра самого обещающего папу. Его длинная огненная борода — и зачем ему вообще такая? — покоилась на стопке брёвен, а веснушчатое лицо, такое же, как у Сейджа и самой Ричек, раскраснелось всё и блестело от липкого пота. Папа свалил дрова у печки, провернул железную ручку, открывая чернющее нутро. Сгрёб пепел в ведро, уложил деревяшки друг на друга шалашиком. Ричек и Сейдж соскочили с окна. Ну, точнее соскочила Ричек, а Сейдж начал кряхтеть и тянуть руки, пока она не сняла его, такого счастливого.

Они знали: если папа кормит печку, значит, наставало время сказок — они у папы никогда не повторялись и были настолько разнообразными, будто он самолично был там, жал руки искателям, исследовал заброшенные храмы с торговцами, желавшими нажиться. В такие моменты Ричек, уже выросшая и почти закончившая сельскую школу, хитро щурилась. Ей казалось, что она совсем не знает своего папу. Папу-домоседа. Папу, готовящего самое вкусное в мире мясо. Но когда она подходила, такая взрослая, и спрашивала в лоб, папа трепал её по волосам, смеялся густо и басовито.

— Не выдумывай, Ричи, — отвечал папа. — Просто когда проходил подготовку в рекрутской школе, познакомился с таким количеством людей, какое ты за всю жизнь и не видела даже. А каждый человек, запомни, Ричи, это история.

— А ты какая история, па? — спрашивала Ричек. Она распласталась по столу, на котором дымила чаем пузатая кружка.

— Ну это же очевидно, — хохотал папа, он был весь из смеха и мягкости, как если бы свежеиспечённый хлеб стал человеком. — Я история любви.

У папы была военная форма в шкафу, которую он не надевал после окончания рекрутской школы — да и вряд ли сейчас мог в неё влезть. А ещё папа встречал в лесу живого медведя и иногда говорил, что поборол его голыми руками. Мама закатывала глаза, посмеиваясь — ну что за выдумщик, — а Ричек почему-то не сомневалась: их папа мог всё. По большей части его истории состояли из правды, поэтому и были такими интересными, насыщенными — полными до краёв.

— Я сделаю нам чай! — Ричек вскинула руку: какие же сказки и без чая? А у мамы где-то завалялись ванильные сухари, такое простое угощение, но почему-то не надоедающее.

Сейдж топтался рядом с папой, он тоже помогал. Заглядывал в печь, пачкал ручки чёрным, пытался ухватить хотя бы одно брёвнышко и кое-как сунуть в топку. Смять газету: Сейджу нравилось, как она смешно шуршала. И тоже оставляла на пальцах следы — изящные слова под натиском детских ладоней смазывались, исчезали.

— Про что сегодня хотите послушать? — спросил папа, наверняка уже зная, что попросит Ричек, его Ричек, мечтавшая побывать всюду, когда вырастет. Ей нравились истории про путешествия, приключения, с долей опасности. А с недавних пор — и с романтикой, которая совершенно не интересовала Сейджа. Его куда больше увлекало, когда герои бежали, сражались, а вокруг что-то летело, бумкало — папа старательно изображал звуки и размахивал руками.

— Давай сегодня на твоё усмотрение. — Ричек устыдилась своей предсказуемости. Зачерпывая чайником воду из ведра, она покусывала губы, удерживая рвущееся наружу любопытство. Узнать, что там, за Великой Водой. Услышать об искателях, бесстрашных — и безрассудных. О Перевёрнутом Храме и лунных плакальщиках. О Повелителе Потерянных — в него, такого, каким показывал его папа, Ричек немножечко влюбилась. И даже представляла перед сном, как она, уже взрослая, снимает перед ним шлем — он нужен был исключительно для загадочности, — и он улыбается, увидев перед собой храбрую путешественницу.

— Принесёшь мою трубку, Ричи? — Папа задумчиво лохматил бороду, а Ричек застыла, вспоминая, как открывать коробочку, в которой хранились папины сокровища. На ней стоял простенький замок: четыре цифры. Установи правильно — и деревянная крышка, издав довольный треск, приподнимется, раскрывается, как ракушка в кипящей воде.

— День рождения мамы, — подсказал папа, а Ричек буркнула:

— Знаю-знаю. — Просто она не помнила. Но папа бросил ей в спину четыре цифры, посмеиваясь, как она ещё собственное имя не забыла.

В их доме не было секретных мест, но почему-то папина коробка сокровищ вызывала благоговейный трепет. Будто вот сейчас Ричек откроет её и найдёт там тайну, которую непременно захочет разгадать. Поэтому она замирала, затаив дыхание, а большой палец медленно перекатывал колёсики с цифрами. Ричек спряталась под столом, медленно выглядывая из-за него на расходящиеся створки, за которыми пряталась бесценная папина трубка, подаренная кем-то из друзей юности.

Но ничего не изменилось. На дне валялись старые деньги, на которые не купишь уже ничего; мамина заколка — её папа украл на одном из первых свиданий, искренне считая, что мама никогда на него не взглянет; какая-то толстая полоска металла, увитая надписями на непонятном языке; игральные кости, похожие на драгоценные камни; потрёпанная карта мира, кисет и трубка. Схватив её и щёлкнув замком, Ричек принеслась обратно.

— Опять ждала, пока в коробке что-то появится? — догадался папа.

Сейдж уже гнездился рядом с ним. Таскал мамины любимые подушки, маленький хитрец, ведь если кого и ругать, то старшую сестру, взрослую и ответственную. Папа старательно делал вид, что слишком занят печью, но сам поглядывал за деятельным Сейджем, который и сам был размером с одну из подушек.

— Я же тебе рассказывал о каждой вещи, которую убирал в коробку, — выдохнул папа, принимая из рук Ричек кисет и трубку.

— Кроме той странной железной штуковины с буквами.

— Знать бы, что это, — задумчиво произнёс папа, забивая трубку коричневым, похожим на навоз табаком — и Ричек по-детски высунула кончик языка, молчаливо осуждая эти пристрастия взрослых. — Мне это привёз Джуро, сказал, привет из Запертого Города. Я этим, — папа неловко замялся, — банки открывал. А потом как-то неловко стало. Это же подарок.

Дядя Джуро и правда любил странные безделицы вроде пугающей лампы в виде черепа животного или шляпы, похожей скорее на чьи-то штаны. Но когда он однажды, выпив с папой за встречу, семьи, праздник Великой Воды и внезапно пришедшего таракана (а после — и за внезапно ушедшего, притом в мир иной), дядя Джуро рассказал, откуда взялись все эти диковинки, Ричек смотрела на них чуть иначе. И вот уже ночник превратился в трофей, а шляпа — в головной убор диковатого народа. Лишь железная табличка оставалась по-прежнему бессмысленной. Может быть, конечно, он и привирал, но Ричек нравилось немножечко обманываться.

А вот о кусочке железки папа чаще молчал. А если и говорил, так пожимал плечами, мол, подарили. И ни слова — о Запертом Городе.

В тот момент Ричек решила: если дядя Джуро заглянет опять, она, в отличие от забывчивого папы, как вспомнит! Как спросит! Как узнает все тайны, пускай и наполовину правдивые.

Щёки разгорелись от вспыхнувшего любопытства — и собственной безупречной логики.

— Ричи, если ты самовоспламенишься, я от тебя прикурю, ты же не против? — посмеялся папа, но прикурить предпочёл от украденной у печи деревяшки. Красиво, лишь чуть подпалив бороду.

— И ты всё это время знал? — Ричек не понимала, чего в ней больше, — восторга или желания искренне обидеться на недомолвки. Желая деть себя хоть куда-то, она швырнула себя в сторону чайника, швырнула яростно и принялась закидывать в чашки свежие ягоды смородины вместе с листьями и мять пестиком. Она пыталась вести себя тише, но пыхтела, фырчала, гремела — посудой и негодованием.

— Нет, Ричи. — Папа устроился рядом с Сейджем, в гнезде из подушек, похожий на царя прямиком с книжных иллюстраций. Откинувшись, он выпустил в воздух струйку дыма. Сейдж скривил лицо, отодвинулся туда, куда острый запах не долетал, и, вытянув ноги, сравнил свою ступню, крохотную, беленькую, с папиной, огромной, закованной в сапог. Недовольно крякнув, он хлопнул ладонями по коленкам. — Я думал, Джуро просто торговец всяким барахлом. И тот ещё сказочник. Посмотри на всё то, что он привозил нам. — Папа обвёл рукой комнату. — Он же когда подарил мне ту штуку, так и сказал: «Привет тебе из Запертого Города» — и подмигнул. А я подумал: вот же хитрый лис, наверняка отломал от чьей-то повозки. И всё равно жалко. Старался же. Отламывал.

Обиду смело ветром. И теперь Ричек ритмично стучала пестиком, добавляя в каждую кружку что-то особенное. Папа любил остринку, мама — пряную сладость, аба — строгость, Сейдж — целые ягоды, их приятно вылавливать пальцами, а сама Ричек — кислинку. Поэтому у окна стояла деревянная полочка со специями, а на каждой коробочке красиво вились не только названия, но и имена.

— Джуро почти ничего не рассказывал. Да и мне кажется, если бы он сунулся в Запертый Город, то не вернулся бы оттуда живым.

Да, дядя Джуро напоминал Ричек старую собаку с трясущимися брылями и добрым, но усталым взглядом. Он был путешественником, торговцем, большим выдумщиком, но уж точно не искателем. А Запертый Город, если легенды о нём говорили правду, никого не впускал просто так. И не выпускал.

— А вдруг прикупил у местных торговцев близ Золотых Врат? — предположила Ричек почти мечтательно.

Золотые Врата охраняли Запертый Город, открываясь не каждому. А у них, в полнейшей безопасности, стояли одна к одной торговые лавки, где в обмен на улов из Города, деньги или вещи с материка искатели получали одежду и еду — наверняка там-то дядя Джуро и добывал отличные редкости и антикварные предметы. Ричек уже строила планы, как в будущем направиться туда. Даже если не попадёт в Запертый Город, то уж точно прикупит у местных то, чего не найти здесь. Привезёт маме самое красивое платье, а папе… наверное, расчёску для его бороды.

— Па-а! — протянул Сейдж. Он попытался встать, уперев ладошки в пол и смешно подняв попу, распрямился и зашагал с уверенностью маленького искателя — прямо к папе в пропахшие дымом руки. Пусть пахло неприятно, но Сейдж сам сотворил подушковую кучу, ему там и сидеть.

Ричек залила кружки кипятком, по всей комнате разлетелся ягодный аромат — только в таком рождались самые настоящие сказки. Видно, почувствовав его, в дверях показались мама и аба, раскрасневшиеся и улыбчивые. Мама — с копной вьющихся светлых волос, румяными щеками и зелёными глазами, украшенными сеточкой морщин. Аба — такая же, но маленькая и вся сморщенная и седая, как заплесневелая черносливина.

— Вы как раз вовремя! Я уже заварила чай. А папа рассказывает нам про дядю Джуро! — радостно оповестила их Ричек, расставляя кружки на красивом деревянном спиле. — Садитесь-садитесь! — торопила она. Мама и аба лишь посмеялись. Они наверняка увидели с улицы дымок и пришли послушать папины сказки, с чаем и сухарями.

— Ох уж этот Джуро! — Мама покачала головой, но приглашение приняла.

Аба угнездилась в своём любимом кресле, пропахшем её мазями от и для всех частей тела, а мама — рядом с папой и Сейджем, в подушках. Ричек закрыла окно, заперла

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.