6748

Такая взаимопомощь довольно быстро дала свои плоды. Новгородцы, которым не откажешь в прозорливости, подсчитали, что судиться да рядится с двумя вместо одного дело в два раза хлопотливее, потому, что денег и времени может уйти тоже в два раза больше. И махнули на это занятие рукой, справедливо успокаивали себя тем, что своими руками Лёха богатство нажил, и зариться на него грех. А некоторые, наиболее просвещенные, Алексея даже ставили в пример своим детям.

– Вот как инок Алексей трудом и послушанием богатство наживший и на этом свете райскую жизнь проведет в достатке и сытости, и потом в райские кущи, за жизнь свою безгрешную, сразу без страшного суда, попадёт так и ты, родненький сынко, старайся, – говорили они.

Впрочем, как ни старались Владыка с Алексеем, но скрыть его происхождение до конца не удалось. Дело было в 1238 году, когда Литва готовилась под Смоленск идти, а князь, Ярослав Всеволодович решил сына Александра женить на полоцкой княжне, чтобы над Смоленском контроль иметь. А, кроме того, что бы сын всегда казну имел полную. Ведь земля Полоцкая это – мед и воск, а мед и воск это – деньги. Еще при Всеволоде Мстиславиче новгородцы объединились в Иванское сто организацию, контролирующую торговлю мёдом и воском. Конкурентами новгородцев были Смоляне, тоже входившие в Иванское сто, но только тогда, когда на престоле Новгородском сидели Ростиславичи смоленские. Тогда цена на воск была одна; и для Смоленска, и для Новгорода, и для Полоцка, и все богатели. Только немцы злились, но указанную цену давали, ибо больше меда и воска в таком количестве не купишь. Но Новгородцы быстро увидели, что князья смоленские, когда в Новгороде сидят, богатеют и сильно на Новгородцев давить начинают, вроде как на вольности покушаются. Тут же, конечно, Ростиславичам Смоленским путь на Волхов был запрещён. Купцы Иванские как-то между собой решили не пускать, вообще каких-либо, князей в общее дело, а платить отступного из общегородских сумм. Однако и князья не дураки были, Ярослав Всеволодович справедливо рассудил, что не за зря же его прадед Всеволод Мстиславич Иванское сто утверждал.42 Доля княжья должна была остаться и не зависеть от воли новгородцев, которые на его же долю от Иванского сто, других князей на его престол новгородский приглашают. Чтобы исправить эту несправедливость Рюрикович и решил сына женить на мёде сидящих княжеских родах, то есть на тех княжествах, где мёда много, а власти мало. Тут подвернулись князья полоцкие им без помощи Новгорода от смолян с Литвою не уберечься. Смоленск, почему-то на Полоцк всегда войной ходил вместе с Литвою, хотя потом между собой они тоже исправно воевали, но на Полоцк только вместе. Князья полоцкие были не против брачного союза, только витебские князья Брячиславичи выступили против. Их науськивали новгородцы, чтобы князь новгородский силу не набрал.

–Дочь нашу бери, денег бери, но леса с бортями не дадим, – заявили те на съезде. Тут бы и расстроилась бы вся интрига Ярославом задуманная, не появись тут Спиридон с Алексеем.

Вечером, когда пир был в самом разгаре и полочане праздновали победу над Всеволодовичами, в залу вошёл человек в синем плаще византийской работы, с диадемой архонта, и в красных императорских сапогах. Архиепископ с поклоном проводил вновь прибывшего на свое место и стал чуть поодаль.

Выпив положенную гостевую чашу, незнакомец вытащил из сумы грамоты с печатями красными – комниновскими. И протянул их владыке. Владыка вышел на середину залы и сказал,

– Брячислвичи отдайте долю преподобной Евфросинией Полоцкой наследнику её.

Первым понял, что к чему, и чем может все закончиться, для всех князей полоцких, как для витебских, так и пинских, вообще всех. А именно потерей земель вотчинных не из-за войны, а так сказать по – мирному, что вообще не приемлемо было, был Брячислав Василькович.

Который сразу объявил всем дядьям и братьям, что дочь его, и все это есть его внутрисемейное дело. Александра (Параскева) Брячиславовна на следующее утро поехала к суженному.

А Спиридон сказал всем Полочанам, что, если те ещё, хоть раз низкими ценами на воск будут подрывать доходы святого дома Софийского, он их всех на Родос отправит, а на их место всех потомков Василько Святославича выведет с Родоса и благословит на княжение. На том те князья и крест целовали.

Ярослав Всеволодович перед отъездом на Литву, спросил у Алексея, не хочет ли он вернуться в Трапезунд, с дружиной верной, чтобы жить в палатах порфирных. Алексей ответил,

–Нет княже, рождённый в багрянце, в багрянце и умрёт, это Бог дал, Бог и отнимет. Я господу службу выбрал, а в палатах сидеть, на троне уже не хочу. Не в твоей это воле меня заставить. Кто вольным воздухом дышал, тот в поруб, пусть даже и золотой, больше не полезет. Я волен, и вольным умру.

Ярослав лишь усмехнулся, но пререкаться с царевичем не стал, и высылать тоже не стал, да и сил на это у него не было. За Алексеем стояло вече Новгородское. Вече, которое даже своих дущегубцев-разбойников никому не отдававшее, а тут царевич целый. Уж, какой никакой, а наш «цареградский царевич новгородский», он в переговорах с немцами может быть полезен. Немецкий император по-всякому ниже цареградского, посему Алексей – божий человек это – престиж, а престиж новгородский беречь надо.

Да и в рыло дать царевичу тоже иногда почетно бывает, и упускать такой шанс, новгородцам никак не хотелось!!

Правда, об этом знали немногие, лишь те, кто языком зря не болтали, поэтому жизнь Алексея Васильевича Ласкарис-Комнина Стратилата Родосского, Франкобойцы, не изменилась.

Раскорякиным Лёху прозвали, не за то, что он был кривой или косой, а за то, что называл он молодок новгородских, почему-то по-гречески – Кора43, а когда те по двое или по трое шли, он говорил: «раз кора, еще – разкора». Девицы новгородские, по молодости своей, умом и в те времена не блистали, и думали, что это имя его такое, так и стали его называть Лёха Разкора. Отсюда и привязалось к нему Разкорякин. Хотя сам он был ладен собою, бороду имел чёрную, глаза большие карие.

Третьего товарища, из-за которого в принципе всё это и началось, звали Арсением, или по-простому Сеня, и был он монахом. Появление его в Новгороде было так же связано с чудом. Где-то в 6742 году на Николу Вешнего, если погодные записи нам не врут, после вечерней службы к Владыке на полати Софийского собора, для благословления, попросился никому не ведомый человек. Его еще утром никто на Торгу не видел. На паперти софийской, после службы тоже. Как пришёл он в Новгород никто так и не дознался. Однако слова его были настойчивы, вид имел богобоязненный, одет он был в чёрное, поэтому староста софийского собора Антип, думая, что это паломник, пустил его на хоры, в Библиотеку, где любил сидеть, книжки читая, Владыка Спиридон. Но что бы неизвестный владыку случаем не обидел сам пошёл с ним на полати.

Чего Антип на полати пошёл нам не известно. Не такой уж Владыка слабым был человеком, по молодости ушкуйничал и за себя постоять мог. Скорее всего, любопытство возобладало над смирением, но не нам его судить, ведь только благодаря Антипу мы знаем, что незнакомец принёс письмо Владыке со святой земли самим Варлаамом Хутынским написанное.

Войдя в библиотеку, незнакомец перекрестился на образа и, преклонив колени, сложил руки на груди как перед причастием. Стал терпеливо ждать, когда владыка благословит его. Спиридон, подняв глаза от «Поучения Мономахова» с удивлением смотрел на неразговорчивого незнакомца в чёрных одеждах. Незнакомец перекрестился канонически правильно, но что-то в его движениях показалось Владыке не естественным, как будто он в первый раз крестился в православном храме. Точнее сказать, Владыку смутило то, что незнакомец довольно долго искал взглядом место, где образа расположены, не те которые просто принесли сюда для очистки или украшения, а те которые поставлены для молитвы согласно чину православному.

–Любой на Руси знает, что образа находятся прямо перед тобой, как войдёшь так сразу и крестись. Этот крестится правильно, а образа сразу не видит. На слепого незнакомец тоже не похож, вошёл без помощи Антипа и ни об косяк двери не ударился головой, и не об порог не споткнулся, – думал про себя Владыка, разглядывая пристально незнакомца и не спешил, приветствовать его.

Наконец, поставив еще две свечи и сильнее осветив лицо вопрошавшего Владыка сказал по-гречески,

– Хайре!

–И ты радуйся,– по-русски ответил незнакомец, – позволь к руце твоей приложится, благослови меня, я с письмом к тебе из святой земли,– выпалил на одном дыхании незнакомец.

Услышав последнее, Владыка перекрестил незнакомца, но весь остальной разговор вел по-гречески, изредка перемешивая цитаты из святого Писания поговорками из Вульгаты.44

Не зная ни слова по-гречески, Антип смотрел во все глаза и доподлинно видел, как чернец передал свиток, с печатью Варлаама Хутынского Владыке.

Развернув берестяной лист, Спиридон прочитал вслух: «Се аз худший во мнисях, придя на место сеё святое – град Иерусалим, верхом на нечистом, по повелению Господнему, говорю владыке Новгородскому, прими подателя сего, и к князю отправь для служения и покаяния.

Писано в Святом граде, за два дни по пасхе, в 6689 годе от сотворения мира.

Алексеем сыном Михайловым, в иночестве Варлаам».

Бережно свернув грамоту, Владыка Спиридон спросил,

– Кто ты? Как на исповеди отвечай. Sensu stricto45.

Незнакомец, немного коверкая слова, как это делают дети, недавно научившиеся говорить, поведал владыке следующее,

–Я Арсений Ex gratia46 монах монастыря Λαύρα Σάββα τοῦ Ἡγιασμένου (Монастырь Саввы Освященного), что находится в долине Иосафата, в Юдоли плача, которая начинается от Иерусалима: идя от Гефсимании, эта долина проходит сквозь монастырь и доходит до Содомского моря. Монашество принял по обету моих родителей в отрочестве. Родители христиане из города Рима пострадавшие за веру, решившие окончить свои дни на святой земле. Когда мы были в граде Святом монах Порфирий, совершивший мой постриг, передал мне это письмо с наказом предать его пастырю Новгородскому через 20 лет. Я подвизался в служении сначала в монастыре девы Марии, потом Саввы Освященного, когда пришёл срок, повез письмо в Неаполь, но там не было пастыря с именем Спиридон. В отчаянии я молиться стал, и бог, через святого Николая, повелел идти в земли гиперборейские в Неаполь (Град Новый) на реке Волхов. И вот я тут!

–Язык откуда знаешь? Náviget, haéc summá (e)st.47

–Язык выучил, книги читая в монастыре, еще греческий знаю, латинские наречия, арабский.

Знал владыка о чуде, веровал в него, но чтобы вот так обыденно, после службы, на полатях Софийского собора, в библиотеке видеть и осязать его, для святителя было необычно и немного страшно.

Любой в Новгороде знает, что в семье купца «Вощаной сотни-Иванское сто» Михаила и жены его Анны родился Алексей, ставший впоследствии преподобным отцом нашим Варлаамом, основавшим обитель в Хутыни вместе с Порфирием и Федором Малышевичами. Преподобный, беса с Хутыни изгоняя по повелению Господа Бога, Отца нашего Иисуса Христа перед пасхой на три дня в Иерусалим летал, оседлав нечистого. Вот теперь лежит перед Владыкой грамота на бересте, в Святом граде самим Преподобным на пасху писанная.

В краткой молитве, возблагодарив Бога за чудо перед ним явленное, Владыка пригласил Арсения к себе. Велел служкам растопить баню и повёл в кельи, епископом Никитой выстроенные, сам, освящая путь в знак уважения духовным подвигом Арсения.

На следующий день после молитвы, Спиридон сам принёс чистые одежды Арсению. Повелев переодеться в новое платье, сказал,

–Значит так, чернец, Sub rosa48 поедешь в Суздаль к князю Ярославу Всеволодовичу с моим письмом. Он определит тебя молодого князя Александра учить Писанию и греческому языку. Это будет твое послушание. Береги князя от книг мерзких и от языков льстивых, во благо Пресвятой Богородицы, заступницы нашей, я же за тебя грешного молится, буду.

Недолго длилось отсутствие Арсения, вместе с князем Александром Ярославовичем вернулся он в Новгород и исповедовался Владыке в исполнении своего послушания. Получив благословление, начал жить он в Новгороде при дворе молодого князя Александра, оставшись его учителем, духовным наставником.

Всё было бы ничего, да, как и всякий человек грешен был монах Арсений. Поддался он греху честолюбия, возжелал приход свой иметь в Новгороде, на Ярославовом дворище и непременно в Николодворищенском соборе, князю новгородскому вот уже как лет сто не принадлежащему. Вот во исполнение своего желания пошёл он к князю Александру, с предложением вернуть Николодворищенский собор под сень княжеской власти и с мыслью потаённой, что, как только князь собор получит, и доходы соборные в казну свою соберёт, то сразу его Арсения над соборным клиром и поставит.

На Городище в притворе Благовещенской церкви, после утренней службы, он говорил князю, торопившемуся на завтрак со своими боярами, указательным перстом тыча в лики страдающих грешников, изображённых на фреске «Страшного суда»,

– Ведь, что летописи пишут, послушай княже, «6644. В тоже лето (1136.г) оженися Святослав Олговиць Новегороде и венцяся своим попы у святого Николы; а Нифонт его не венця, ни попом на сватбу, цернецем дасть, глаголя: «Не достоти пояти».49

–Не даст тебе епископ благословления и попа для службы, и не пойдёшь ты князь: ни под венец, ни в поход, и чем кормить дружину, и город будешь, а?– вопрошал Арсений, поясняя, приведённый отрывок.

–Сятослав, на что Ольгович, так и тот додумался своих попов иметь в Городе, а мы чем хуже? Да и лавки соборные доход в казну твою князь дадут. Я монах, мне земные блага не к чему, я о правде пекусь, и об общем благе!!! – закончил свою речь Арсений.

Князю позиция монаха понравилась, но драться с ониполовцами он не хотел,– новгородцы слишком буйных князей не жаловали и выгоняли из города, не мешкая.

Судится князь, тоже не мог. Судил в Новгороде епископ. Кому Спиридон присудит Никольский собор, и так было ясно. Давно владыки новгородские смотрели с вожделением на прямого конкурента святой Софии – пятиглавого красавца Николу, украшавшего Торговую сторону. Владыка Спиридон не был исключением, и возможность присовокупить к дому святой Софии ещё одну соборную церковь он не потерял бы.

Доходы взять себе надо было бы, деньги всегда важны и в политике, и в жизни. Да и это, то же как-то не с руки делать было князю, хотя доходы с лавок никольских шли не в городскую казну, а в казну святой Софии и новгородцев можно было подбить на раздел чужого добра. Но слишком уж большой полк имел в своём распоряжении владыка и мог за себя, и за честь святой Софии постоять без сторонней помощи, и против князя, и против всего остального Новгорода.

Так, что, как ни хотелось князю, но воплотить в жизнь предложение Арсения он не мог, но и без поддержки тоже оставить его не мог. Ведь за просто так, вернуть себе, в свою казну то, что когда-то принадлежало другим князьям было приятно. Обдумав создавшееся положение в близком кругу, князь приказал Арсению взять, любым способом, ключи от лестничной башни храма у никольского старосты, запереться там, и никого туда, кроме людей княжьей сотни, не пускать. Самому же Арсению он повелел съехать с княжьего двора на Рюриковом городище, и жить на полатях Собора, получая еду сразу из княжеской кухни княжьего двора.

Здесь необходимо маленькое пояснение. Сам каменный Никольский собор изначально строился без лестничной башни, но с хорами. Лестничную башню построили позднее лет, примерно, через 40-60, причём при строительстве лестницы была заложена фреска «Иов на Гноище». Фрагменты, которой были найдены в конце 20 столетия. В описываемое нами время то есть в 13 веке от композиции были видны только, само гноище, да ноги Иова, и еще часть лица его жены. Ранее, до сооружения лестничной башни, на хоры, то есть на место где, как правило, находился князь во время литургии, попадали по переходу из княжеского дворца. Там до сих пор на южной стене, над нартексом, на высоте 11 метров над землёй сохранился дверной проём. Княжеский терем или дворец, или если угодно – княжий двор находился в 60 метрах южнее Николодворищенского собора.

Такое, половинчатое решение вопроса о приобретении части собора – его лестничной башни, показало незаурядный ум князя в решении вопроса – как взять то, что плохо лежит? И поначалу только немного насторожило новгородцев. Поэтому, когда они коллективным – демократичным своим разумом поняли, что они-то вообще – то ничего не приобрели, а, скорее всего, потеряли. Ведь той частью собора, где сидел Арсений они теперь распоряжаться не могли. Поэтому бессребреника монаха Арсения за еретические мысли и действия при отторжении части собственности у Новгорода, новгородцы во главе с ониполовцами готовы были убить при первой встрече. Что они и попытались сделать, подкараулив Арсения в ночь на Николу Вешнего.

Подобно Ахиллесу в своём шатре, Арсений жил в соборной башне, ни с кем не общаясь лишь творя молитвы и блюдя посты, не обращая внимания на окружавший его мир, который словно в отместку сыграл с затворником злую шутку. Бедняга, проживший всю жизнь в пустыни, где переход из дня в ночь быстр и сумерки коротки, просто не мог предположить, что где-то на земле есть место, где отсутствует ночь как таковая по нескольку месяцев. Как-то, отмеряя время по свече, для вечерней молитвы, он обнаружил, что свеча прогорает, а день не спешит уходить. Арсений сначала подивился, потом, подумав, что это враг рода человеческого хочет сбить его с пути истинного, испугался и ушёл в пост и молитву. Но день прибывал и не молитва и ни пост не остановили его прибавление. Казалось, солнце сошло с ума и не хочет уходить с небосвода. Сжегши всего четыре свечи за одну ночь, вместо восьми он, набравшись смелости, спросил у княжеского повара Вараввы Востроносого об этом, наблюдаемом им Арсением, природном явлении, до сих пор ему монаху не ведомом, не преминув добавить вопрос,– «От бога это или от нечистого»?

Варавва отодвинув два горшка, налил Арсению молока топлёного в кринку и ответил,

– Отче, сам не знаю, но тут каждый год так, с апреля до конца июля ночи почти нет. А вот в Суздале я такого, нет, не видел, и в Киеве тоже. Хотя, как говорят купцы, если идти далее вниз по Волхову в Ладогу ночи еще короче.

Отломив кусок еще тёплого, свежего хлеба он протянул его монаху в знак того, что лекция закончена. Арсений, перекрестив дарителя, взял молоко и хлеб, пошёл к себе в башню, размышляя о богатстве замыслов господних, не понятных еще нам грешникам. Через шесть часов благочестивого размышления и молитвенного просвещения до Арсения дошло, – «во время светлой ночи тьмы нет. Она (тьма) отступает, осязаемо, то есть видимо. А если нет тьмы, то нет и бесов. Если нет бесов, значит, ангелы должны быть». Удивлённый смелостью своих силлогических построений, он ангелов, и решил искать.

В ночь, на Николу отчитав положенные молитвы, он осторожно открыл дверь лестничной башни, вышел в нартекс храма. А из нартекса, вдоль стенки, никем, как ему казалось незамеченным, вышел на Торг, где и был схвачен четырьмя неизвестными в берестяных масках. Неизвестные быстро и умело скрутили Арсению руки, и методично стали избивать его, изредка меняясь местами. Плохо пришлось бы монаху, если бы не Васька с Лёхой, не проходили бы мимо.

Друзья, в ту ночь, возвращались с Божьего суда между Фролом и Лавром – соседями, жившими бок о бок, вот уже лет как двадцать, на самом конце Славенского холма, где загородная улица упирается в Большую Пробойную.

Фрол был бортником – пчёл искал и разводил в лесах новгородских. Лавр рыбачил на Волхове, рыбу солил, и коптил впрок. В трудные времена голода и, или морового поветрия они помогли друг-другу, и хозяйство вести, и детей растить. У Фрола была дочка – лупоглазая отроковица с соломенного цвета волосами и конопатым носом. У Лавра сын невысокий подросток со скромным взором и сильными узловатыми руками. Живя рядом и вместе коротая вечера, когда родители пропадали на работе, один по лесам ходил, второй сети ночами ставил, дети слюбились друг с другом, не видя в этом никого греха. Плод невинной страсти, в виде округлого живота, был обнаружен, уличанским попом Афанасием, на шестом месяце, когда травить плод или скрывать, что-либо было невозможно и бессмысленно. Лавр, несколько раз угостив сына берёзовой кашей, вынужден был признать, что исправить поркой порок невозможно, пошёл к соседу оговаривать условия свадьбы и размер приданого. Свадьбу решили справить сразу в пятницу, а вот с приданным вышел казус. Фрол просил, за поругание девичьей чести и дружбы соседской, полгривны или суда Божьего. У Лавра деньги были, но он посчитал, что отдавать их соседу как-то не с руки, он и так ведь брал в семью товар не первой свежести. Решили устроить Божий суд, а чтоб без подвоха было решили пригласить Ваську с Лёхой как людей к новгородским порядкам непривязанными и поэтому честными. Идя на суд, после утренней службы друзья не знали, что будут драться между собой, и поэтому для развлечения начали диспут о тезисах Иоанна Эригены, а когда узнали, прервали диспут и потребовали медовухи выдержанной – знаменитой – Фроловской. Фрол делал её только зимой. После того как медовуха подойдёт, он выставлял её на мороз, оставляя на день или на два, потом он выбрасывал лёд из бочонков, а то, что оставалось, закатывал в бочки и хранил целый год. Лишь на второй год он открывал бочки, и пользовал друзей, и архиепископа крепким напитком. Для решения своего дела в свою пользу Фрол не пожалел и двух вёдер драгоценного напитка. Видя такое начало решения дела не в свою пользу Лавр, для подкупа бойцов, выставил рыбу красную с икрою чёрною. Васька с Лехой выпили, крякнули, закусили, и попросили робко хлебушка ситного. Драться им никак не хотелось. Для раззадоривания и куража выпили по третьей, а потом по четвёртой. Кураж не шёл. Сидеть вдвоём им наскучило, и они позвали за стол две противоборствующие стороны. Зная нрав и силу гостей, хозяева, не раздумывая, согласились и робко, скромно, бочком сели за стол. Гости налили им. Хозяевам пить, не хотелось потому, что Фролу не хотелось «свою» гривну терять, Лавру эту гривну отдавать. Пришлось друзьям прибегнуть к лёгкому пока еще вербальному убеждению.

–Тебя Василий Фрол, небось, не уважает?– спросил Леха.

–Видно, что и тобой твой Лавр брезгует – ответил Василий.

Во время этого незамысловатого диалога Леха невзначай показал Лавру кулак, а Василий Фролу руку на плечо положил. От таких нежностей у хозяев немного побледнели лица, и немного стало проявляться слабость в коленях в виде мелкой дрожи. Когда хозяева, смущаясь, выпили по третьей, завязалась общая беседа, и друзья непринужденно попросили принести еще по два ведра. После вечери они все, уже дружной компанией, просили попа уличанского Афанасия выпить за здравие молодых и обвенчать их немедленно. Что батюшка видя, то, как дело обошлось без кровопролития, с радостью и сделал. Когда молодых отправили в баню париться, Лёха с Васькой вышли из-за стола, и отправились по домам, вдоль по Пробойной улице, продолжая рассуждения об Иоанне Эригене и его учении.

Васька, имевший дома библиотеку, составленную еще первым попом колмовским, который, как известно, принадлежал к ирландской ветви бенедиктинского ордена, чувствовал себя в подобных спорах более уверенно. Ведь в отличие от друга он мог всегда прочесть первоисточник, а именно выдержки из трудов, Иоанна Скотта Эригены,– «Объяснение трудных мест Иоанна Богослова» и «О разделении природы».

Поэтому, пройдя несколько шагов, он продолжил, прерванный застольем – «Божьим судом», утренний диспут,

– Осязаемая нами Натура – это вселенная разделенная на четыре части – бытия: творящее, но само несотворённое; сотворённое и творящее; сотворённое, но уже нетворящее; несотворённое и следовательно и нетворящее. Под осязаемым, я подразумеваю так же и умственное, то есть образно-мыслительное постижение, к которому я отношу так же и молитвенный опыт.

–Точнее сказать мистический, а умственное постижение уместнее называть метафизическим, – дополнил сентенцию друга Алексей.

– Согласен, хотя это роли не играет, ибо понятие творящее, но само не сотворённое необходимо считать Богом, о котором нам знать не положено – торопливо продолжил Василий, усиленно соображая, где его друг поставил логическую ловушку в сказанном предложении о метафизике и мистике.

– Нет, в этом случае, мы подходим к ереси, ибо молитвенное постижение благодати присутствует, а это значит, что всё-таки Бог, в проявлении благодати, постижим и осязаем. Конечно не выходя за рамки разумного, то есть ограниченного постижения Бога, ограниченным человеческим разумом.

–Все в рамках разумного,– согласился Василий, перебивая вербальные рассуждения друга.

– Так, если есть молитвенное постижение Бога, то должно быть и постижение врага рода человеческого, который есть дух бесплотный, но явственный,– продолжал Леха.