Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого
- -
- 100%
- +
Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»110. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.
Отступление. Отчего галера – каторга?Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков из судов пригоднее всего галеры. Собственно, с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе, и с годами греки укоренились в Петербурге. (Как тут не вспомнить строку Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) В 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер, в сущности, было сборкой заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного), а также скамповеи и полугалеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок (скамей), на которых сидело по шесть гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скамповеи имели не более 15–19 банок, на каждой сидели по пять гребцов. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710‑х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами: «Осетр», «Лещ», «Карась» или «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых» 111.
Галеры, построенные на Галерном дворе и других верфях, исчислялись сотнями. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скамповеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов 112.
Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это не случайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручками. Сложнее всего при гребле было координировать взмахи всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений, – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как сказали бы сейчас) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде: «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники (они постоянно расхаживали по проходу на палубе). Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или уставшего каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.
Верфь для строительства больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скамповеи – начали строить в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – «Лизетку», как он ее ласково называл. Возможно, дочь царя, Елизавета, родившаяся два года спустя, была названа в честь любимой шнявы отца. В 1716 г., к прискорбию Петра, во время шторма «Лизет» была выброшена на скалы неподалеку от Копенгагена и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки113. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных многопушечных кораблей. К концу жизни Петр утвердил программу создания фактически нового флота, состоящего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.
Шведские мечты о реванше
Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из‑за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»114. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в 10 милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию». Именно это и произошло уже ближе к лету115. Конечно, на местных жителей производили особенно устрашающее впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли116.
Отступление. «Чухна не смирны…»Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А. А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российский под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше» 117 . На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще, в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный, как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания» 118 . Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.
В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божий и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поймали» 119.
Русское воинство в этом отношении мало отличалось от шведского – впрочем, война без грабежей и насилия вообще невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (т. е. поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».
Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она, вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка), бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из‑за чрезвычайных обстоятельств 120 . Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полонянников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербурге в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга, сообщал, что в Петербурге женщин и детей повсюду продавали задешево, преимущественно казаки.
Бегство населения из Ингрии продолжалось несмотря на указ Петра разослать по всей Прибалтике предупредительные извещения о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (т. е. в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит» 121 . Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б. П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорцах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода, и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам» 122.
В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны: Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И. Г. Майделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»123. Как раз этого шведы не хотели допускать.
Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного, фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П. М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»124. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбургском уезде «шпика», которого генерал И. И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: „Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»125. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге – были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости126.
Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П. М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно127.
С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А. И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы<и> из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых салдатом и драгуном не досталось стоять»128.
Синие мундиры на Выборгской дороге
Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А. Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местех те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева на Выборгской дороге, за восемь верст от реки Сестры, неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Майделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.
Роман Брюс, оценив и сопоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга129. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева.
К счастью, Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы. 23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к бывшему Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Майдель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось130. Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот, который оказался неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять Кроншлот из корабельной артиллерии, но из‑за дальности дистанции шведские пушкари даже не сумели ни разу попасть в его укрепления131. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»132.
И все же вопреки шведской угрозе первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.
Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс
Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выравнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении обер-коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р. В. Брюса находилось не более шести тысяч человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тысяч штыков. Шведские генералы, сначала барон Майдель, а потом Г. Любекер с финляндскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы переправились на него и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.
Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Майдель побывал на флагманском корабле Анкерштерна, а затем предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.
Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.) – а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень эффективными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровскую). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту» Котлина) стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей133.
Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале, или Поденной записке» Петра, фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.
Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силою между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что, наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»134.
Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда135. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берег у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло – песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.