Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался, как и все другие русские города прошлого, хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все шло не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки города, утвердить новые градостроительные принципы. Но пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»152.

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в начале 1710‑х гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши, представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров, наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, переселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»153. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианскому Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками154.

Шведский пленный Л. Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»155. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее— перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С. П. Луппов, нашедший котлинский проект в отделе рукописей Библиотеки АН, считал его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на 20 верст от устья Невы156. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»)157. И во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров Котлин, Петр был вынужден признать, что до ее осуществления далеко, потому что «войне еще не видать когда конец»158. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, вопреки ожиданиям Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Основное внимание было уделено устройству порта и жилья моряков. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

Историки архитектуры, опираясь на сохранившиеся документы, справедливо пишут об огромнейшей роли Петра I в строительстве своей столицы, о его, как сказал И. Э. Грабарь, «подлинной страсти к архитектуре». Царь не только давал задания архитекторам, но и многое планировал сам, делал наброски, по которым создавались масштабные чертежи, придумывал различные архитектурные, отделочные детали.

Свидетельств тому весьма много. Петр непосредственно участвовал «в создании архитектурного образа» Петербурга (И. Э. Грабарь), был его «первейшим зодчим» (М. В. Иогансен) 159.

Однако не будем забывать, что царь, несмотря на многие свои таланты, был прежде всего государственным деятелем и полководцем, а архитектура все же не была его основной профессией, которой уже в то время учились годами. А между тем перед Петром стояла уникальная градостроительная задача, с которой ни он сам, ни его скромные по талантам архитекторы во главе с Трезини справиться не могли. Так получилось, что природная «сцена» устья Невы в начале XVIII в. оказалась слишком грандиозна для тогдашнего архитектурного мышления.

Это теперь, когда сложился и стал классическим величественный ансамбль города над Невой, мы видим и ощущаем его, как говорят архитекторы, объемно-пространственную композицию, единый архитектурный образ. Тогда же, в начале XVIII в., предвидеть будущую гигантскую застройку Петербурга, конечно, никто в России не мог.

Современникам Петра трудно было представить себе, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы 160 . Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском. Тем не менее все и потом были убеждены, что Петр хотел построить город целиком на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове , так как хотел его укрепить» 161.

Последний, или Василеостровский, вариант

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил, не без колебаний, остановиться на василеостровском варианте строительства нового города. Осенью 1715 г. он тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов». В 1716 г. их разметили кольями и был издан указ, чтобы люди немедленно начали «по чертежу» строить дома и в них поселяться. Под страхом сурового наказания царь предписал боярам не только число домов, которые они должны построить, но «также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»162.

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж. Б. А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь почитал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А. Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.163 Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»164. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить можно было, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Гуляя по Амстердаму, вдоль его нарядных улиц и набережных каналов, нельзя не поразиться архитектурному своеобразию этого города. Плотно прижавшись друг к другу, стоят дома: узкие – в два-три окна (ведь налог с домовладельцев зависел от ширины фасада!), высокие – в четыре-пять этажей, потемневшие от времени, но со сверкающими ослепительной белизной наличниками. Почти все они чуть-чуть наклоняют вперед свое «чело» – конек, на котором укреплена толстая балка. Так нужно, чтобы с помощью блоков через балку можно было поднимать на верхние этажи и чердаки-склады ящики, бочки, кули – словом, всякий груз, которым богатела купеческая Голландия.

Высота у амстердамских домов самая разная, причем три этажа одного дома бывают выше, чем пять у соседнего с ним. Дома стоят ровно в ряд, но это не строй солдат, поставленных по ранжиру. Это ряд бюргеров, разного достатка и возраста. Один – длинный, сухопарый, богатый, в дорогой «шапке»: его фронтон украшен волютами – каменными завитками и волнами. Рядом – другой бюргер, низенький, победнее первого, в простом «колпаке», но он тоже гражданин великого купеческого города, ему присуще достоинство и уверенность честного труженика. А вот стоит пузатый дом-купчина, плотно прикрывший окованными железом ставнями двери и окна своего склада от чужого завистливого глаза – мало ли что хозяин привез из Батавии или Кюрасао!

Фронтоны амстердамских домов такие разные, что при виде их глаза разбегаются, но, присмотревшись, можно угадать в них некую систему: все фронтоны, навершия, при всем разнообразии их форм и украшений, относятся к одному из трех типов: «лестница», «колокол» или «шея». Посмотрев на первые этажи домов, заметишь, что все главные двери выкрашены в один и тот же цвет темной зелени – знаменитый «староголландский» (мы его видим еще на картинах «малых голландцев») – так строго предписывает закон. Нужно, чтобы почтальоны, пожарные и полицейские безошибочно находили среди прочих настоящую входную дверь. Эх, как бы и нам так совместить свободу и порядок, разнообразие и регулярность! Вот о чем, вероятно, думал петербургский мечтатель, гуляя по набережным-улицам Амстердама в свой приезд сюда в 1716 г.

Не получилось! Как тут не вспомнить слова В. О. Ключевского о том, что Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная» 165.

Одобрил царь и леблоновский проект образцового дома для богатых – «именитых». Правда, при этом он приказал уменьшить окна, «понеже у нас не французский климат»166, что, увы, совершенно верно. Впоследствии проект Леблона казался многим весьма утопичным, надуманным, хотя признанный современниками талант крупнейшего теоретика архитектуры отрицать никто не брался. В 1970 г. Л. М. Тверской попытался взглянуть на план Леблона глазами непредвзятого историка архитектуры. Он увидел в проекте много интересных идей, которые, к сожалению, не были реализованы при последующей застройке Васильевского острова. План Леблона был очень продуманным и целесообразным. Архитектор сознательно не подчинил застройку овальной конфигурации оборонительных стен и тем самым дал возможность городу в будущем развиваться достаточно свободно.

Леблон ввел деление застройки на своеобразные микрорайоны, композиционные группы. Центром должен был стать царский дворец, от него во все стороны Васильевского острова расходились широкие лучи главных улиц, четыре церкви украшали перекрестки. Площадь размером в одну квадратную версту, дворцовый сад, административные здания и жилые кварталы – все это было органично связано магистралями и придавало законченность центру, где стояли самые высокие здания167.

Позже, по возвращении в Петербург в 1717 г., царь вместе с архитекторами тщательно обследовал Васильевский остров и уже существовавшую там застройку. Очевидно, в первоначальный план Леблона были при этом внесены исправления, центр нового города решили «подтянуть» поближе к Стрелке. После этого Петр приказал строить на острове фортификационные сооружения. Они были задуманы Леблоном по всему периметру и очень походили на амстердамские бастионы.

Когда в Париже в 1679 г., в семье художника и скульптора, члена Академии живописи Леблона родился мальчик, никто не мог предугадать, что он будет строить Петербург. Мальчик рано проявил несомненный и яркий талант, в блестящее царствование Людовика XIV он стал одним из лучших архитекторов. Книга Леблона о том, как создавать парки, прославила его – это сочинение переиздавали многократно во многих странах мира. Но особенно хорошо удавались зодчему жилые здания – дворцы, дома богатых. Они были уютны и пригодны для жизни. Он придумал уютную нишу в спальне для кровати, что было по тем временам необыкновенно смело и ново. Вместо неудобных стульев ввел столь знакомую нам софу. И уж совершенной новинкой были придуманные Леблоном туалеты с выгребной ямой – зловонное ночное судно, которое выносили слуги из покоев, кануло в прошлое. Словом, Леблон был славным архитектором, и Петр, который в 1716 г. отправился в путешествие за границу, решил нанять его для строительства Петербурга, Польстившись на большие деньги, даровую квартиру, необычайный чин «генерал-архитекта» и грандиозные возможности, которые перед ним открывались на берегах Невы, Леблон поехал в Россию.

В Петербурге французский архитектор сразу взял все дело строительства в свои руки. Он работал непрерывно, напряженно и плодотворно: составил генеральный план города, учил молодых архитекторов и мастеров, создавал проекты парков и дворцов. Решительный и резкий, он забраковал все, что делали до него Д. Трезини, Б. К. Растрелли и другие архитекторы, и этим сразу же нажил себе массу врагов. Особенно невзлюбил блестящего Леблона Бартоломео Карло Растрелли, который сам только что приехал из Парижа в Петербург, но тут оказалось, что его опередил прыткий Леблон. Генерал-губернатор А. Д. Меншиков держал сторону Растрелли, и недаром – сразу же по приезде тот предложил светлейшему создать его скульптурный портрет. А пока тщеславный вельможа позировал, Растрелли вел с ним дружеские беседы. Леблон же, не замечая интриг, трудился не покладая рук.

В 1718 г. неожиданно, как пишут во всех его биографиях, гениальный архитектор в расцвете сил и таланта заболел и 27 февраля 1719 г. умер. О причинах болезни прежде энергичного, здорового Леблона ничего не известно. Есть только темные, глухие слухи. Историки архитектуры обходят эти слухи стороной. Согласно одной из легенд, Меншиков, завидовавший таланту Леблона (неприязненное отношение светлейшего к великому французскому архитектору подтверждается документально), как-то раз оболгал его перед царем: сказал, что генерал-архитект якобы приказал вырубить с таким трудом взращенные Петром в Петергофе деревья. Разъяренный царь внезапно приехал в Петергоф, жестоко оскорбил Леблона и даже ударил его палкой. Леблон был так потрясен происшедшим, что слег в горячке. Спустя некоторое время Петр разобрался, в чем дело, и страшно избил Меншикова за ложный донос на француза. К Леблону же царь послал человека с извинениями и уверениями в своей неизменной к нему милости. Но, пораженный этими невиданными для свободного человека оскорблениями, Леблон уже не поднялся с постели – он умер от унижения и позора. То ли дело Меншиков – вытер кровь и сопли кружевным брюссельским галстуком, почесал бока, да и пошел по делам – эка невидаль, барин холопа побил, ведь не убил же! 3 марта 1719 г. по челобитной вдовы Леблона Марии Левен Городовая канцелярия постановила: «Велено для погребения ево, Леблонда, в зачет ево жалованья выдать двести рублев», а в мае 1721 г. «Леблондшу» отпустили во Францию.

Работа по плану Леблона шла и после смерти архитектора в 1719 г. Все дело вел Доменико Трезини под личным контролем самого Петра168. Команды геодезистов «у размеривания Васильевского острова» с участием пленных шведов работали и в 1719 г., и позже169. Ноябрем 1724 г. датирован документ, в котором сказано, что на Васильевском острове есть чертежная мастерская со «светлицей, в которой делают столяры мадел<ь> всего Васильевского острова с строением»170. Известно, что модельная мастерская находилась в бывшем доме Леблона171. Возможно, в документе 1724 г. именно о ней и идет речь. До нас дошел и отчет за начало 1725 г. о поставке дров в разные конторы Канцелярии от строений. В документе сказано: «На Васильевском острову… В светлице 1 печь, а в ней при работе обретается у дела модели коллегиям и Васильевского острова и Санкт-Питер-Бургской фортеции столяров и рещиков 8»172.

Планы Петра по благоустройству Васильевского острова, судя по модели будущей стройки, были величественны. А. И. Богданов писал, что Васильевский остров Петр хотел «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить и фартецию укрепить, наподобие Амстердама, что всему тому обстоятельный план и модель зделанная имеется, по которому плану все строение на сем острове и производится»173. Однако осуществить эти планы из‑за смерти Леблона, грандиозности всей затеи, недостатка времени, часто менявшихся взглядов Петра, наконец, из‑за его смерти в 1725 г. не удалось. А жаль! Может быть, Васильевский остров был бы действительно похож на Амстердам!

Главное – хорошая строительная команда!

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять серьезное внимание примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых – указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще, наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из центра страны по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»174.

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными трудностями. Северный климат, топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать. Еще в 1706 г., а возможно, и раньше для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия, или Канцелярия городовых дел (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А. М. Черкасский, и хотя Сенявин продолжал по-прежнему работать в Канцелярии, но уже как его заместитель. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

В тяжелые времена реформ и переворотов особенно трудно удержаться на вершине власти и почти невозможно дожить без опалы и отставки до своей естественной кончины. Еще труднее до самого конца быть «в милости», окруженным официальным почетом, утешенным и приободренным неизменной лаской государя. К числу таких редких счастливцев русской истории относится князь Алексей Михайлович Черкасский. Многие современники видели в нем лишь ленивца и глупца, который делал карьеру благодаря удачному стечению обстоятельств да умению ловко дремать с открытыми глазами на бесчисленных заседаниях. Черкасского из‑за особой тучности называли «телом» правительства, тогда как «душой» считали других – более честолюбивых, ловких, пронырливых, вроде Шафирова, Остермана или потом, уже при Анне Иоанновне, Артемия Волынского. Но они, эти ловкачи, вдруг куда-то исчезали, проваливались, а Черкасский из года в год неизменно и невозмутимо вел заседания, пересидев всех своих друзей и недругов, да еще пятерых самодержцев.