Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого

Первое, о чем обычно пишут современники и биографы Черкасского, так это о его фантастическом богатстве. Действительно, он был богатейшим человеком России, владельцем поместий величиной с иные европейские державы и десятков тысяч крепостных крестьян. Умственные и деловые качества Черкасского современники даже не обсуждали. Герцог Бирон – фактический правитель России при Анне Иоанновне – жаловался своему знакомому на трудности в ведении государственных дел: «Остерман уже 6 месяцев лежит в постеле. Князя Черкасского вы знаете, а между тем все должно идти своим чередом». Язвительный князь Михаил Щербатов писал о Черкасском: «Человек весьма посредственный умом, ленив, незнающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся единым своим богатством».

И все же ни богатство, ни знатность, ни родство, ни тучность, ни тем более глупость обычно не спасали от опалы, гнева или недовольства самодержца. В личности Черкасского есть своя загадка. Приметим, что с юношеских лет он занимался государственными делами вместе с отцом – тобольским воеводой, боярином князем Михаилом Яковлевичем, и как второй воевода управлял Сибирью. В петровское время ему давали разные поручения, в том числе и руководство Городовой канцелярией. Это было такое учреждение, в котором не очень-то подремлешь на заседании – как известно, в строительных управлениях во все времена дым стоит коромыслом. А Черкасский руководил строительным ведомством целых пять лет! И царь был им доволен. Возможно, Черкасский не был так инициативен, как другие, ему, как писал один из современников, не хватало «мешочка смелости», но он явно сидел на своем месте, умел подбирать людей и успешно вел непростое дело.

Конечно, после смерти Петра Великого многие сановники расслабились. Но, как видно из документов, Черкасский дремал в полглаза. Этот флегматичный толстяк мог вдруг проснуться и сказать несколько слов, которые в устах этого несуетного и молчаливого вельможи звучали особенно весомо и авторитетно. Так, в начале 1730 г., когда верховники во главе с князьями Голицыными и Долгорукими фактически ограничили самодержавную власть императрицы Анны Иоанновны в свою пользу, все вдруг с удивлением услышали громкий голос князя Черкасского. На встрече дворянства с верховниками в Кремле именно он, а не кто-то другой, смело вышел вперед и потребовал от Верховного тайного совета, чтобы будущее государственное устройство России обсуждали не в кулуарах, не в узком кругу верховников, а в среде дворянства. Потом он превратил свой богатый дом в своеобразный штаб дворянских прожектеров и сам был автором проекта о восстановлении самодержавия. Вот и «мешочек смелости» нашелся!

«Затейка» верховников таким образом провалилась, а самодержавие было восстановлено. Все стало как прежде, и Черкасский мог вновь мирно дремать – императрица Анна Иоанновна, получив самодержавное полновластие, этой услуги Черкасскому не забыла. В 1734 г. он занял высшую должность в империи – стал канцлером России – и сидел на этом месте до самой своей смерти в 1742 г., уже при новой императрице Елизавете Петровне.

Городовая канцелярия под руководством Сенявина и Черкасского обеспечивала государеву стройку всем необходимым, начиная с чертежей и смет и кончая материалами и рабочей силой. Это было мощное строительное учреждение со штатом опытных архитекторов, художников, мастеров и ремесленников. Общий бюджет его на 1722 г. достигал 162,5 тысячи рублей и включал такие статьи расхода, за которыми мы ясно видим картину грандиозной городской стройки:

«за подрядные и покупные всякие материалы» – 36 450 руб. 53 коп.;

«за каменные и деревянные строения и дела» – 7796 руб.;

«за разные фигуры свинцовые и медные, и за другие иноземцам и русским в даче» – 4657 руб. 10 коп.;

«наемным работником за провоз всяких материалов подрядчиком» – 9686 руб. 73 коп.;

«на покупку фуража лошадям» – 879 руб. 60 коп.;

«солдатам заработных денег, кои на работах при Санкт-Питербурхе» – 2137 руб. 39 коп.;

«на дело кирпича и черепицы» – 16 616 руб. 63 коп.;

«прогонов в разные места» – 459 руб. 10 коп.;

«в Питергоф на дачу заработанных денег салдатам и на материалы, и на другие расходы» – 27 605 руб. 63 коп.;

Итого 105 749 руб. 52 коп.

Кроме того, из ведомства Кабинета Петра шли деньги на несколько особых строек:

«в Стрелину мызу» – 39 161 руб. 80 коп.;

«на Котлин остров» – 15 500 руб.;

«в Дубки» – 1910 руб.

Итого 56 571 руб. 80 коп.

Всего 162 321 руб. 33 коп.175

Таким образом, исключая целевые траты из средств Кабинета, больше половины денег собственно Городовой канцелярии в 1722 г. ушло на покупку и заготовку стройматериалов, нужных для строительства (всего 57,7 тысячи руб.). Если же учесть деньги Кабинета, то окажется, что на строительство пригородных царских резиденций (Петергоф, Стрельна, Дубки) из общей суммы расходов Канцелярии (162,3 тысячи руб.) в 1722 г. ушло больше половины (84,1 тысячи руб.).

Нельзя сказать, что расходы на строительство Петербурга были сумасшедшими. Флот обходился стране во много раз дороже – ежегодно на него тратили больше миллиона рублей, а на содержание армии вообще уходила подавляющая часть доходов государства – 3–4 млн рублей в год. Бремя Петербурга было тяжело для России по другим причинам. За новую столицу страна расплачивалась громадными людскими жертвами, весьма ощутимыми для кармана каждого плательщика расходами и «проторями» переселенцев. Огромные деньги шли на доставку всего необходимого для нового города. Да и сама жизнь в юном граде была мучительна и дорога.

А вот каков был, согласно отчетной ведомости Городовой канцелярии, состав ее служащих в 1722 г.176 Первым в списке шел Ульян Сенявин, именуемый в документах той поры «господином директором над строениями» или «…от строений» (фамилию его писали как через «и» – Синявин, так и через «е» – Сенявин). Долгие годы он ходил в полковничьем чине и только 21 мая 1725 г. был пожалован в «ранг генерал-маеора»177. Его помощниками были капитан Иван Алмазов и брат Ульяна комиссар Федор Сенявин. Делопроизводством Канцелярии ведали дьяки Лука Тарсуков и Александр Борисов, под началом которых скрипели перьями шесть канцеляристов, шестнадцать подканцеляристов и один переводчик. Помещение охраняли, а также бегали на посылках девять сторожей. При Канцелярии был созданный в 1709 г. батальон солдат (257 рядовых), набранных из разных полков и состоящий под командой майора Заборского178. Они работали на стройках, охраняли стройматериалы, ездили с поручениями.

Специалисты занимали особое место в штате Канцелярии. Первым среди «архитектов» писался Доменико Трезини («италианец Андрей Трезин», хотя он считается швейцарцем), получавший, как Ульян Сенявин и итальянец Гаэтано («Гайтан») Киавери, 1000 рублей в год. Затем в списке архитекторов (привожу его согласно ведомости) упомянут «цесарец» (т. е. австриец) Николай Гербель (750 руб.), выходец из «прусской земли» Иоганн («Яган») Бронштейн (или Браунштейн) (600 руб.), голландцы «архитект и мармулир» (т. е. мастер по обработке мрамора) Иоганн Ферстер (227 руб.) и Стефен ван Свитен (Звитен или «Степан Фансвитин») (468 руб.), «слюзный мастер голландец Тимофей Фонармус, который на кирпичных заводах у дела кирпича инспектором» (390 руб.), а также «слюзного дела мастер Питер фон Гезель» (он же Фангезель).

В штате Канцелярии работали мастера: резчики по камню, дереву и металлу (четверо «цесарцев» во главе с Францем Циглером, два жителя Нарвы, итальянец и немец-токарь), каменщики (двое голландцев и один курляндец), садовый мастер швед Улоф Удельфельт, плотники («цесарец» и трое курляндцев), «черепичные мастера» (двое курляндцев), кузнецы (трое жителей Нарвы), строители турецких бань армяне Осип и Павел Давыдовы, оконных дел мастера— «оконечники» (двое жителей Нарвы). Следом упомянуты голландские мастера, занятые возведением колокольни Петропавловского собора: столяр и «спичный мастер» голландец Герман ван Болес179, часовой мастер Андрее Форстен, «игральной музыкант» (на курантах), «свинечный мастер Корнелиус Гарлит», а также Яган Ферстер (возможно, родственник упомянутого выше «мармулира» И. Ферстера), который прибыл из Гамбурга. Все они получали не более 500 рублей каждый.

Отступление. «Десант» из Парижа

Посещение Петром Парижа в 1717 г. надолго запомнилось французам. Необыкновенный русский царь, победивший «короля-викинга» Карла XII, прославившийся любовью к иностранцам, твердой рукой вводивший в России европейские порядки, поразил французов. Конечно, чопорных версальских придворных коробила «простоватость» русского государя, мало считавшегося с этикетом. Всем запомнилась ошеломляющая сцена, когда «русский крещеный медведь» при первой же встрече внезапно подхватил на руки семилетнюю неприкосновенную особу «христианнейшего короля» Людовика XV и начал его целовать и тискать, как куклу, или когда на официальном приеме, вопреки протоколу, повернулся спиной к регенту Франции Филиппу Орлеанскому и пошел впереди него. А уж то, как свита Петра, поселенная с ним в Версале, приволокла из Парижа в покои, принадлежавшие некогда мадам Ментенон, девиц легкого поведения…

Но Париж простил это «гениальному варвару», который светским развлечениям предпочитал познания, гулянью в Версале – осмотр Монетного двора, театру – Академию наук. Шесть недель в Париже и Версале потрясли Петра. Он оценил величие французской культуры, гениальность ее мастеров, и ему захотелось пригласить многих из них в Россию и Петербург. Французским мастерам обещали в России очень большие деньги и все, что нужно для души и тела. И вскоре целая французская «экспедиция» мастеров разных профессий, нанятых эмиссарами Петра, отправилась в Россию.

Во главе этого «десанта», высадившегося на Васильевском острове и даже образовавшего «Францужескую слободу», оказался великий архитектор Леблон («Иван Баптист Александр Леблонд»). Опережая Леблона, вместе с ним и после него в Россию приехали с семьями и домочадцами многие незаурядные специалисты. Раньше основной группы французов прибыл «резной мастер» Никола Пино (в русских документах – Пиноу, Николай Пиновий). Он «стоил» больше, чем все другие иностранные мастера. Ему положили гигантское по тем временам жалованье – 1200 рублей в год. 1000 рублей получал и французский слесарь Гийом (Вилим) Белин (столько же получали сам Сенявин и Доменико Трезини), однако в 1722 г. он попал в тюрьму за убийство слуги и с тех пор трудился, вероятнее всего, уже «безденежно».

Среди других французов в ведомостях Канцелярии упомянуты подмастерье-мебельщик, родственник Пино, живописец Луи (Лодовико) Каравакк (500 руб.) «полатного строения мастер Франц Деваль» (фламандец Франсуа де Вааль), а также (перечисляю по ведомости 1719 г.) «подархитект Лежанр Парижский… строитель и кандуктор Карл Тапе… каменщик Эдму Бурбон… столяр Иван Мишель… подмастерье в каменном обчерчении и в резьбе Антон Кардисиер… поляровщик на меди Иван Наозет Саманж… (Жан Сен-Манж. – Е. А.), литейный мастер Степан Саваж (Саважю)» 180.

Эти и другие французские специалисты («живописец гротеске и арабеске, и украсительных вещей» Филипп Пильман (Пилеман), обойщик Рушело, шпалерник Рошебот, вышивальщик Рокенар (Рокинард), столяры Нобле (Ноблет), Перон, Фапсуре, резчики по дереву Сен-Лоран, Руст, Фодре, Таконе и Фоле, серебряных дел мастер Клод Второй Баллен, литейный мастер Франсуа (или Паскаль?) Вассу, слесарь Гирот, обработчик камня и товарищ Кардасье Ф. Бателье, каретники Ф. и Ж. Расин, Намбер, Бордот, садовый мастер Годо) оставили свой след в истории русской культуры 181.

О Леблоне уже сказано, портреты работы марсельца Каравакка известны в России. Филипп Багагль и Петр Камус (Питер Камюс) «зачали» в России шпалерное производство 182 . Вассу делал в Летнем саду «каскаду свинцовую», слесарь Белин изготавливал решетки для Петергофа. Вместе с Пино, столяром Жаном Мишелем он приложил руку к созданию «версальского шедевра» в Петергофе – изящного дворца Марли.

Особо отметим заслуги Никола Пино – без упоминания имени этого выдающегося рисовальщика, декоратора, резчика не обходится ни одна книга о прикладном искусстве первой четверти XVIII в. 183 А чтобы понять, какой это был мастер, достаточно войти в Большой Петергофский дворец, в Кабинет Петра I, стены которого покрыты необыкновенной красоты резными дубовыми панелями. А за окном виден один из двух Больших фонтанов. Он называется до сих пор «Французским» потому, что его, как и многие другие петергофские фонтаны, делал фонтанный мастер Жерар Суалем с племянником Полем – оба из семьи строителя водовзводной башни в Версале Р. Суалема 184. П. Суалем же вместе с Пино, Земцовым и механиком Ферстером создали в 1725 г. один из самых трогательных фонтанов Петергофа – «Фаворитку».

«Каменный мастер» Антуан Кардасье. Имя его вряд ли о чем-нибудь говорит читателю, даже если назову его по-русски Антоном Кардасиэром. Но каждый, кто бывал в Монплезире или хотя бы видел картину Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», вспомнит его изумительную работу – мраморный, бело-черными квадратами, пол Парадного зала Монплезира… Многие здания в Петербурге возводил «полатный мастер» Франц Деваль – нанятый в Голландии фламандец, который в документах числился как француз 185. Словом, французские нити тесно вплетены в ткань русской культуры, как и голландские, немецкие, итальянские…

Из итальянских мастеров в Петербурге работали, кроме также записанных как французы Бартоломео Карло Растрелли с сыном Бартоломео Франческо (по-русски, чтобы не путать с тезкой-отцом, его называли Варфоломеем Варфоломеевичем), Г. Киавери (он уехал из России осенью 1721 г.)186, живописец Бартоломео Тарсий, архитекторы Никколо Микетти, Джованни Марио Фонтана, «главные мастеры каменщики Осип Карадили и Павел Компанили», а также «фонтанные мастеры», или «мастера оловяницкого дела», венецианцы Джованни и Джулио Бараттини («фантанные паяльщики Иван и Ульян Беретени»), «штукотуры» Антон Квадрий и И. Росси, а также чертежник Гашпария187. В Петербурге собрался настоящий интернационал: немцы, голландцы, итальянцы, французы, армяне (Павел и Осип Давыдовы), прибалтийские немцы, да еще упомянутые в ведомости пленные шведы.

В 1722 г. общий расход на 59 иностранных специалистов составил 17 355 руб. Эту сумму следует признать большой – 40% от всех расходов Канцелярии, куда входили расходы на служащих и солдат, а также русских мастеров. Их было 2166 человек, и на них истратили 44 063 руб. 51 коп., не считая отпущенных им натурой 9350 четвертей муки, 343 – крупы, 548 – овса, 149 четвертей ржи и 212 пудов соли. Впрочем, как и в других случаях, царь денег на иностранных специалистов никогда не жалел – польза от их труда была всем очевидна.

Из русских специалистов в списках 1722 г. особо отметим единственного архитектора Ивана Устинова (жалованье 180 руб.), архитектурного подмастерья Михаила Земцова (180 руб.), архитектурных учеников Григория Несмеянова, Ивана Протопопова, Ивана Баженова, Ивана Клерова, Василия Зайцева, Андрея Шубинского, Федора Козлова и Ивана Людоговикова, а также «пильных водяных мельниц мастера» Наума Остафьева и других мастеров и подмастерьев, всего 90 человек188. К середине 1720‑х гг. стали прибывать выучившиеся за границей русские архитекторы и художники. В июне 1725 г. к делу были определены приехавшие еще весной 1724 г. из Рима архитекторы Тимофей Усов и Петр Еропкин, а в августе 1725 г. в Канцелярию зачислен живописец Иван Никитин, которому были приданы ученики189.

При Канцелярии были созданы специальные классы, где молодые люди учились сложным строительным профессиям. Так, Леблон создал школу, в которой преподавали архитектурное и чертежное дело, лепку, резьбу по дереву и т. д.190 Возможно, об этой школе сказано в записи о расходе дров: «На Васильевском острову во Францужской улице в 2‑х светлицах 2 печи, а в тех светлицах обретаются архитектурныя ученики у обучения архитектурного художества и отправления чертежей, 14 человек»191. У каждого из архитекторов было по нескольку учеников. О системе обучения их в мастерских архитекторов при Канцелярии написано много192. Петр I стремился использовать иностранный опыт осознанно, с пользой для России. Как известно, у царя-плотника были прекрасные отношения с английскими корабельными мастерами, работавшими в Адмиралтействе, Козенцем, Наем, Броуном и др. Но все они были крайне недовольны своеобразной системой обучения, установленной царем. Как писал англичанин Д. Ден, «чтобы дать возможность россиянам лучше присмотреться, обычно в то время, когда английский корабельный мастер закладывает корабль, тут же рядом приказывают российскому мастеру строить другой корабль с такими же размерениями, причем российский мастер пользуется правом подробно осматривать и снимать меру с работы англичанина». Кроме того, царь принуждал, чтобы каждый мастер «представил точный перечень всех требований и действий при постройке ими кораблей»193. Летом 1720 г. Макаров писал Я. Брюсу, что «Е. ц. в., будучи в Питергофе изволил упоминать з гневом для чего ему, Пилману (французский художник. – Е. А.), ученики не даны?»194

В целом в штате Канцелярии было много знающих, талантливых людей. Кроме перечисленных выше специалистов, в Канцелярии в разное время работали с Доменико Трезини его сын Пьетро Антонио и зять Карло Джузеппе Трезини, а также отец и сын Растрелли. Немец Георг Иоганн Маттарнови (в некоторых изданиях пишется с одним «т», как в источниках того времени) строил Второй Зимний дворец, Партикулярную верфь, Кунсткамеру и Исаакиевскую церковь, а Леонард Теодор Швертфегер – Александро-Невский монастырь. Конечно, многие из них не были, подобно Жану Батисту Александру Леблону или Бартоломео Франческо Растрелли, гениями, но делали свое дело профессионально, на века, что мы все можем подтвердить.

«Черная кость» петербургской стройки

Уже в начале лета 1703 г. в Петербург стали прибывать первые работники. Они были переброшены сюда из Шлиссельбурга, где восстанавливали укрепления, разрушенные при штурме крепости русской армией осенью 1702 г. В Шлиссельбург они были присланы по царскому указу из северных уездов страны сразу же после взятия островной крепости. Кроме них, на Заячьем острове работали также солдаты армейских полков и местные жители из окрестных деревень и мыз.

Берега Невы увидели и первых невольников, причем весьма экзотических. 3 апреля 1704 г. комендант Шлиссельбурга Василий Порошин сообщал А. Д. Меншикову, что пленные «турки… и татары достальные (т. е. остальные. – Е. А.) в Санкт-Питербурх посланы марта в 31 день пеши, скованы, за караулом с начальным человеком и с солдаты»195. По-видимому, это были пленные времен Азовских походов 1695–1696 гг., которых после заключения в 1700 г. Стамбульского мира не отпустили восвояси. Как видно из донесения шлиссельбургского коменданта, эта партия турок и татар была уже не первой на берегах Невы.

Вид закованных военнопленных, а потом и каторжников стал привычным для Петербурга. С началом строительства города преступников со всей России отсылали уже не в Сибирь, а на берега Невы – каторга здесь была не менее страшная, чем за Уралом. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ф. Ю. Ромодановскому – судье Преображенского приказа: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути»196.

3 октября 1703 г. из Московского судного приказа последовал указ о возврате уже отосланных в Сибирь преступников: «Из городов, которые ведомы в Московском Судном приказе, воров, которые ныне налицо и которые до сего числа… посланы в ссылку в Сибирь, а ныне они на Вологде, собрать всех в Московский Судный приказ, без мотчания (т. е. без задержки. – Е. А.), по нынешнему зимнему пути, также которые воры ж в тех же городах вновь будут в приводе или от кого в присылке, и тех по тому ж присылать… немедленно». И далее самое главное: «А без Его государева указа и не сослався с Преображенским приказом тем всем ворам казни не чинить и в ссылку их не посылать». Позже эти указы повторялись не раз197.

Отступление. Петр Великий как апологет каторжного труда

Петр I стал первым в русской истории правителем, который в невиданных ранее масштабах начал использовать труд заключенных на стройках. До Петра преступников чаще всего высылали в Сибирь или на север Европейской России. Суровым наказанием, каторгой для них была сама по себе жизнь, точнее выживание в диких, пустынных местах. В Сибири они обычно добывали пропитание своим трудом, поступали на государеву службу. Известно, что шедшее из Китая посольство Ф. А. Головина в 1686 г. было спасено от нападения воинственных бурят умелыми действиями отряда служилых людей во главе с государственным преступником бывшим украинским гетманом Демьяном Многогрешным.

Других преступников сажали в тюрьмы, и «работа» их состояла в почти ежедневных «походах в люди», когда, связанные одной цепью, они просили подаяние, обнажая перед пугливыми прохожими свои полученные на пытках, а порой и растравленные для глаз сердобольной публики язвы и раны. Многих преступников отсылали «на покаяние» в монастыри. Там они либо сидели в темницах, либо работали на кухне и по хозяйству: носили дрова, помои, убирали снег. Однако их «черная работа» была по преимуществу разновидностью монастырского смирения, «укрощением грешной плоти трудом» и не преследовала, как сказали бы сейчас, масштабные «народно-хозяйственные цели».

Начало грандиозного «эксперимента» по использованию подневольного труда масс преступников на стройках относится к 1696 г., когда Петр срочно укреплял завоеванный Азов, а следом затеял строительство крепости и порта Таганрог. Азов и Таганрог скоро стали местом ссылки уголовных и политических преступников. После подавления стрелецкого мятежа 1698 г. приговоренные к ссылке и каторге стрельцы были отправлены именно в Азов и Таганрог на земляные и каменные работы. Азовский опыт пригодился Петру при строительстве Петербурга. Так на берегах Невы появились первые заключенные-строители.

В Петербурге каторжники выполняли разные, в основном тяжелые, работы. Летом, когда флот выходил в море, они гребли на галерах. Зимой же каторжники, освободившись от «морских прогулок», выполняли «черные» строительные работы. Они забивали сваи, таскали землю и камни. Как долго каторжники работали на строительстве Петербурга, установить трудно, хотя следует признать, что в массовых масштабах их услугами пользовались только в первые годы возведения новой столицы. Позже их труд был признан неэффективным, как и труд присылаемых под конвоем крестьян, хотя и без них не обходились, затыкая образовавшиеся «дыры» в кадрах стройки. При этом не всегда ясно, кто были эти люди – клейменные «каторжные невольники» или «арестанты», как называли сидевших в полицмейстерской тюрьме наказанных преступников. В городе их обычно распределяли по работам партиями разной величины, выдавали на них кормовые деньги (3 коп. на человека) и сдавали под расписку прорабам, которые были обязаны возвращать их по окончании работы согласно «именным спискам всем налицо»198. Создается впечатление, что каторжники и арестанты были повсюду в городе, хотя узнаем о них мы из документов нередко случайно. Так, в июле 1722 г. мастер Болес жаловался, что он строит погреба за Летним домом, а «арестанты… в реке Мойке роют землю и мечут в погребы и засыпали всю работу»199. В другом случае сохранился указ Сенявина о чистке канала у Литейного двора «каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»200. Ниже будет подробно рассмотрен вопрос о численности каторжников, пока же отметим, что их число достигало 10 и более тысяч человек. После Полтавского сражения на стройки Петербурга, Кронштадта и Стрельны начали отправлять шведских военнопленных. Точно известно, что по указу от 31 мая 1712 г. в Петербург перевезли более 1100 военнопленных, причем из всех отбирали только «годных в работу». Шведов использовали на самых разных работах. По подсчетам Л. Н. Семеновой, почти треть из них составляли квалифицированные специалисты. Действительно, в документах той поры мы часто встречаем военнопленных не только среди чернорабочих, каменщиков, но и среди мастеров высокой квалификации, переводчиков201.

«Вести их с бережением и кормить довольно»

Но все-таки основную массу строителей Петербурга составляли сезонные работные и мастеровые люди. В первые месяцы перевалочным пунктом, в котором формировали и отправляли на строительство города работные партии, был, как уже сказано, Шлиссельбург. Сюда же партии и возвращались. Работа на стройке с самого начала велась двухнедельными сменами, как теперь бы сказали – «вахтенным методом». Подтверждение этому мы находим в письме от 11 апреля 1704 г. коменданта Шлиссельбурга Василия Порошина, который сообщал А. Д. Меншикову, что из Архангелогородского уезда прибыли работники. Из них 920 человек он отправил в Петербург «и из запасов их с собою корму на две недели взять им велел». Остальной провиант (а известно, что в указах, рассылаемых в уезды и губернии, предписывалось работным брать еды с собой на два месяца) Порошин приказал сложить в сараях и выставить там охрану из этих же крестьян.