- -
- 100%
- +
– Я не поеду в аэропорт, это будет слишком печально, – сказала Челита.
Она не плакала, даже улыбалась, но так закусила нижнюю губу, что на ней выступила капелька крови. Миша, как вампир, осторожно ее слизнул.
– В Торонто тоже есть прекрасный университет, почему бы тебе не продолжить образование в Канаде? – спросил он.
– Это дорого. А по обмену меня не возьмут, у меня успеваемость неважная. Тренировки много времени отнимают. Если только попасть на какие-нибудь международные соревнования…
Миша уже знал, что Челита серьезно занимается художественной гимнастикой и даже входит в студенческую сборную города. Если честно, то он от нее совершенно, ошалел (в русском языке есть более точное слово, но редактор наверняка попросит его выбросить). А нью-йоркская Лариска напрочь вылетела у него, из головы.
– Я обязательно вернусь! Обязательно!
– Только не так, как твой дядя, – пошутила Челита.
Чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей о случившемся с ним в Рио-де-Жанейро, Миша попробовал читать в самолете второй детектив Б. Акунина под названием «Турецкий гамбит», но не смог одолеть даже первую страницу. Вместо этого он снова и снова просматривал на маленьком экранчике своей цифровой фотокамеры сделанные им снимки Челиты, пока батарейка не села и экран не погас.
«Дядя Лёва был, конечно, жуткий жмот, но не дурак», – впервые с уважением подумал Миша о покойном.
2000.Молитва воркоголика
Воркоголик (workaholic) – трудоголик, одержимый работой, короче – псих, но псих хороший, положительный.
Нет такого слова в русском языке, потому что соответствующего понятия тоже нет. Как-то не сформировала его родная культура. Тем не менее такие люди среди наших соотечественников наличествуют. И в немалом числе!
Кандидат физико-математических наук Карен Григорян знал несколько языков и играл на скрипке, как Альберт Эйнштейн. "А Гимн Советского Союза сыграть можешь?" – спросил его сокурсник еще в лагере, где они проходили стажировку от военной кафедры. Карен сыграл. Собравшиеся вокруг студенты в солдатской форме покатывались со смеху. "А тревогу?". Карен сыграл тревогу. На необычные звуки пришел капитан, командир их роты. "А подъем?". Карен вдохновенно исполнил подъем. "Будете играть подъем каждое утро!" – не то приказал, не то пошутил капитан. И целый месяц рота поднималась под скрипичные переливы, что придало неповторимый интеллигентский оттенок всей их недолгой военной службе.
После аспирантуры и защиты диссертации Карен стал преподавателем кафедры прикладной математики одного из ленинградских вузов. Осенью вместе со студентами ездил в подшефный колхоз убирать картошку и прямо на поле играл на скрипке «Цыганские напевы» Пабло Сарасате. Молодежь его любила, но в голове Карена бродили бунтарские замыслы. Империя агонизировала, надвигалась разруха. Приходилось заниматься чем угодно, но только не любимым делом – разработкой новых концепций программирования. И когда убогое нищенское бытие окончательно определило сознание молодого ученого, он уехал в Израиль, благо папа-еврей подарил ему такое законное право.
Карен поселился в Хайфе и довольно быстро устроился программистом. Несмотря на весьма приличный заработок, счастья он не испытывал. Дело в том, что программисты бывают разные. Одни – их называют тестерами – просто ищут «блох» в уже сделанном. Это чернорабочие отрасли. Другие выполняют конкретные задания по доведению до ума узких разделов того или иного специализированного программного обеспечения. Это как бы младший инженерный состав. И лишь немногие – так называемые системные программисты – вырабатывают стратегию и тактику. Они – белая кость и голубая кровь информационной индустрии, ее творцы и идеологи, ее мозг. Карен по уровню своего мышления и квалификации был системным программистом высшей пробы, а в Хайфе ему приходилось заниматься рутиной. Стоит ли удивляться тому, что в конце концов он оказался в Канаде – мировом лидере в области телекоммуникаций и прочих высоких технологий.
Такому специалисту, как Карен, найти работу в крупной корпорации было раз плюнуть, что он немедленно и проделал. Однако в Оттавском отделении Nortel повторилась та же история, что и в Хайфе: Карену стало скучно. А найти работу, соответствующую его квалификации, оказалось непросто. Он веером рассылал свои резюме по всей Канаде, беспрерывно ездил на собеседования, но ничего подходящего не попадалось. Дело в том, что в голове у Карена роились идеи, по сравнению с которыми проделки инопланетян из фантастических романов кажутся детскими шалостями. В конце концов им заинтересовалась одна уникальная по специализации фирма со штаб-квартирой в Торонто. В понедельник ему надо было прибыть на собеседование со своим будущим руководством к 2 часам дня.
Он все рассчитал и выехал из Оттавы в 7 утра, то есть почти с трехчасовым запасом. Еще раньше на шоссе номер 16 опрокинулся тракторный прицеп с навозом, машины растащили пахучий груз на целый километр, вонь стояла страшная, но Карен воспринял все это как добрый знак. "Дерьмо – к деньгам, а деньги никогда не помешают", – подумал он с улыбкой.
Все шло по графику, но уже в Торонто после поворота с 401-го хайвэя на Don Valley Parkway он попал в жуткую пробку. Видимо, впереди случилась серьезная авария. «Toyota» Карена была зажата со всех сторон совершенно неподвижными автомобилями. Сначала он просто насвистывал и поглядывал на часы. Потом встревожился. Потом стал материться – сначала тихонько и про себя, потом громко и вслух. Потом испугался и начал шептать такие слова:
– Господи! Ну, сделай что-нибудь. Посмотри, сколько людей страдают ни за что. А я вообще пропадаю, потому что теряю работу, о которой мечтал столько лет. Хочешь, я тебе молитвочку почитаю? "Отче наш, сущий на небесах…" А хочешь, по-армянски: "Хайр мер вор Йергиныс…" Хотя здесь, в Канаде, уместнее по-английски: "Our Father who is in heaven…"
Машины продвинулись немного вперед и снова замерли.
Карен, который никогда верующим человеком не был, а был человеком просто очень начитанным и эрудированным, перешел на иврит:
– "Шма, Исраэль…" Прости меня, Господи, что я на Йом-Кипур нажрался, как свинья, но я ведь и не еврей вовсе. Так, поджидок, полукровка. Но если ты сделаешь так, чтобы пробка рассосалась, я серьезно подумаю об обрезании. Повторяю: вовсе не обязательно сделаю, но подумаю серьезно…
Машины снова чуть-чуть продвинулись вперед.
– Господи! Ты же всемогущий! Вон сколько всего натворил. Одни комары чего стоят – плавают их личинки в пруду и знают, что по суше ходят люди, и что у них в жилах течет горячая вкусная кровь, и что они сами скоро превратятся в легкокрылых кровососов. Это же сколько надо сидеть и рассчитывать энергетику таких малявок, центр тяжести, площадь и угол атаки крыла… Я уж не говорю о блоке памяти, процессоре и программном обеспечении. Ведь не лень же тебе было этим заниматься. А глисты всякие, вирусы проказы и СПИДа… Прости меня, Господи, за недостойный совет мой, но с твоей стороны просто неприлично допускать такие дорожные пробки. Может, ты намекаешь, что нам следует пересесть на велосипеды и не травить атмосферу? Я обязательно куплю велосипед, но не сейчас же. Сейчас мне надо на собеседование. Помоги, Господи!
И молитва была услышана.
Хотя он опоздал на целый час, этого никто даже не заметил, потому что вся головка фирмы промаялась в той же пробке метрах в трехстах позади машины Карена. Когда они наконец прибыли в офис и увидели ожидающего, сам босс долго перед ним извинялся и чуть ли не заискивал. Собеседование прошло исключительно гладко и доброжелательно. Вскоре Карен был зачислен на работу с таким окладом, цифру которого я воздержусь обнародовать, чтобы понапрасну не расстраивать хороших людей. Но и работал он, как папа-Карло, – с утра до ночи. И был совершенно счастлив.
Нищие духом, конечно, блаженны, но умные люди Богу тоже нравятся.
2000.Диагноз: стерва
Он позвонил мне из гостиницы. Мы не виделись восемь лет. В Канаде он оказался как участник научной конференции. Его самолет улетал в понедельник. Чтобы повидаться со старинным приятелем, я отпросился на день с работы и стал пробиваться сквозь снежную бурю из Оттавы в Монреаль. Временами казалось, что машина плывет в молоке. Путь, который обычно занимает два часа, растянулся на три с половиной. И вот, наконец, мы сидим в его номере. На столе две бутылки – привезенная из Москвы «Гжелка» и моя «Canadian Club». Мы пьем каждый свою (он попробовал виски и скривился, а я водку не люблю с детства). Пьем, значит, и разговариваем. Вернее, говорит он, а я слушаю.
– …За те четверть века, что мы вместе, она меня ругала абсолютно за все. И за то, что мало зарабатывал, и за то, что одно время стал зарабатывать так много, что ей даже перед соседями было неловко. И за то, что меня никогда нет дома – это когда работа поперла, и за то, что от меня некуда деваться – это уже когда я стал вольным надомником. И за увлечение теннисом – были и мы молодыми, и за увлечение диваном. У тебя, кстати, сердечко не барахлит?..
Было такое ощущение, что мы не расставались. Я, честно говоря, надеялся услышать впечатления живого человека о современной российской жизни, а он, как всегда, жаловался на жену.
– …Часто дело доходит до абсурда. Например, в газете написано что-нибудь такое, что ей неприятно. И она начинает меня за это ругать. Я пытаюсь оправдываться, объясняю, что это не я написал статью в газете, а кто-то другой, что мне вообще эта проблема неинтересна. Тогда она принимается ругать меня за равнодушие. Логики во всем этом нет никакой, но ее это не смущает. Даже наоборот, когда я в своих бесплодных оправданиях уж очень напираю на логику, она прямо звереет. Особенно не любит, если я цитирую только что ей произнесенное, чтобы обнажить противоречие с произнесенным вслед за этим. Может даже наброситься с кулаками…
Я только сочувственно киваю, воздерживаясь от комментариев и особенно – от советов. Бесполезно. Если он терпит эту суку двадцать пять лет и ни разу не послал ее куда подальше, значит его все это устраивает. Может, это такая форма мазохизма.
– …Да что я! Всем моим знакомым тоже досталось. Слабонервные нас избегают, зная ее сварливый характер, а терпеливые пропускают все мимо ушей. Или делают вид, что пропускают, а потом между собой перемывают ей косточки. И то же самое с работой. Она ведь уже двенадцать лет нигде не работает. Ты еще был в Москве, когда ее поперли из Минпроса. Подвели под сокращение штатов. А была завотделом! Подчиненных гоняла, как блох. Текучесть в отделе была страшная, никто дольше нескольких месяцев ее не выдерживал…
Да, я помню эту историю. Начальник-сволочь на Руси не диво, даже, скорее, правило. Главное, чтобы его сволочизм был направлен вниз, а не вверх. Тогда он будет подниматься по служебной лестнице, сколько хватит здоровья. А его жена тогда сорвалась и наорала на замминистра. Вот и сидит теперь на худой шее кандидата наук.
– …Одно время я начал думать, что она – того. Сумасшедшая. Познакомился с психиатром, пригласил его в гости, попросил присмотреться. Он просидел у нас целый вечер, один выпил бутылку коньяка, а потом и говорит мне на лестнице: "Она у тебя просто стерва. Диагноз: стерва вменяемая. Может, после климакса помягчает. Хотя вряд ли, у таких климакс длится десятилетиями…" И ушел. Больше я его не видел…
"Странный психиатр, – подумал я. – Наверное, самозванец. Профессиональный врач так никогда не скажет, даже после бутылки коньяка. Посоветует давать что-нибудь седативное, какой-нибудь седуксен". Чтобы поддержать разговор, я тоже решил что-нибудь сказать. Что-нибудь по теме, но нейтральное:
– Женщины – это стихия. Тут журнал «Time» на 8 Марта разразился подборкой новейших научных данных о физиологических особенностях женщин. Много интересного. Оказывается, никакой это не слабый пол, а очень даже сильный. Например, после всего трех месяцев тренировок группы самых обычных девушек, то есть не специально отобранных, все они стали отвечать требованиям, предъявляемым к солдатам армии США. И женские спортивные рекорды отстают от мужских всего лет на двадцать, причем этот разрыв сокращается…
– …Да, рука у нее тяжелая…
– Конечно, женщины более эмоциональны и более склонны к депрессиям, но и жизнеспособнее. Здесь, в иммиграции, женщины раньше начинают говорить на местных языках и часто зарабатывают больше мужей. И живут дольше. Я тут на днях был в богадельне, в канадской богадельне, так там практически одни старухи. Чистенькие, гладенькие, аккуратные, седые букли у всех в полном порядке. Только одного деда встретил, он там, как магараджа. Чего там только у них нет – и бассейн, и специальный зал для спортивных тренировок на инвалидных колясках, и шикарный экскурсионный автобус… Заглянул, так сказать, в наше светлое будущее. А у вас там как насчет социальной защиты стариков?
– До старости надо еще дожить…
– А вообще как? Я ведь, ты знаешь, на родине уже восемь лет не был.
– Вообще – нормально. Вот только эти перепады настроения… Иногда она прямо как мегера, хоть вешайся. Думаю: все! Хватит! Ухожу! А она – хлоп! и оттаяла. Ну, и я тоже остываю. Так и живем…
В общем, поговорили. Ехал я из Монреаля обратно в Оттаву в состоянии недоумения. "Зачем так жить? – думал я. – Почему не попытаться разорвать эту цепь скандалов и унижений?"
– Ну, что новенького на родине? – спросила у меня жена, когда я вернулся.
– Все ругаются, как прежде. Скандал за скандалом. А чтобы работать – так нет.
– Ну, и чего он там сидит, твой приятель. Давно бы уехал куда-нибудь, хоть в Новую Зеландию…
– Кто не мог терпеть – те уехали. А кто терпит – тот сидит.
– Ну, и пусть сидит. Значит ему так нравится.
– Нет, говорит, что не нравится.
– А чего сидит?
– Живет он там, вот что!
2000.Циклотимия
Аня и Володя приехали в Торонто "рожать канадца". По местному обычаю он держал ее за руку во время родов, но, когда новорожденный заскрипел на невыносимой ноте, молодой отец позорно потерял сознание и был пойман медперсоналом на самом подлете к бетонному полу.
Из госпиталя оба вышли другими: Аня – серьезной и озабоченной, Володя – растерянным. Пока молодая мама сутками напролет хлопотала с младенцем, новоиспеченный отец попробовал найти работу, но понял, что ни черта не понимает по-английски. Дома он чувствовал себя лишним, и по обоюдному согласию супругов отправился учить язык в школу для иммигрантов.
В классе оказались еще трое русских – стоматолог из Минска, журналист из Саратова и москвичка Марина. Они молниеносно подружились и все перемены проводили вместе, непрерывно хохоча. Тон нескончаемому веселью задавала, конечно, Марина, которая сразу стала предводителем их компании. "Наш атомный реактор", – назвал ее склонный к цветистой речи саратовский журналист. Прозвище удивительно точно определяло неиссякаемую энергию оптимизма, которую буквально излучала Марина.
Надо сказать, что человеком она была далеко не ординарным. Длинноногая, кареглазая, не по-русски смуглая, она с отличием окончила философский факультет МГУ, а затем полтора года была монастырской послушницей, одновременно успешно занимаясь ресторанным бизнесом. В иммиграции оказалась после таинственного исчезновения партнера и последующих телефонных угроз уже ей.
Очень скоро Володя почувствовал, что эта брызжущая веселым остроумием девушка заполнила все его мысли. Кроме того, он стал серьезно и даже болезненно воспринимать шутливое соперничество молодых мужчин за внимание Марины. В общем, произошла банальная вещь – отец трехмесячного младенца влюбился, как говорят, "на стороне".
Соперники отпали сами собой: журналист устроился развозчиком пиццы, а стоматолог пошел на курсы зубных техников. Оставшись вдвоем в ливанско-индийско-китайском резервуаре, Марина и Володя образовали устойчивую русскоговорящую молекулу. Пару раз они даже вместе ходили в кино, а после целовались в его "Мазде".
Аня была настолько поглощена материнскими заботами, что ничего не замечала. А Володя, который практически потерял сон из-за криков ребенка и любовных переживаний, чувствовал себя, как ни странно, бодрым и полным сил. Самое главное, в присутствии Марины он не испытывал столь досаждавшей ему последнее время растерянности. Он даже начал рассылать свои резюме по канадским фирмам и организациям, специализирующимся в области микробиологии.
Приглашение на интервью с перспективой получения работы по специальности пришло из Виннипега…
– Хочешь прокатиться со мной в Манитобу? – сдерживая волнение, спросил он Марину заранее заготовленной фразой.
– А ты не боишься, что у тебя от этой поездки образуется второй младенец? – мгновенно парировала девушка.
– Именно об этом я последнее время мечтаю, – почти честно ответил Володя.
– Вот не думала я, чтобы – ждать беды от Манитобы, – захохотала Марина. – Конечно, поедем. Я возьму на себя обязанности по психологической поддержке робкого, не владеющего английским, молодого восточно-европейского ученого.
В пять утра он поцеловал сонную жену, столь же ритуально склонился над колыбелью младенца и спустился в гараж. Марина в облегающих джинсах и с ярко-красной сумкой на плече ждала его возле бензоколонки. Они обнялись и, обмениваясь шутками, помчались на Запад.
О, Канада! Ты и так-то хороша, а на взгляд влюбленного – просто сказочно прекрасна.
В тот день они даже не добрались до границы провинции Онтарио. Часто останавливались, любовались прекрасными пейзажами Великих озер, много целовались и, не дожидаясь вечера, сняли номер в придорожном мотеле.
– Какие пейзажи! Жаль, что я второпях забыл фотоаппарат, – сказал он.
– Очень хорошо, что забыл, – улыбнулась Марина. – Ты наверняка не удержался бы, чтобы не запечатлеть на их фоне любимую девушку. А жены, они, знаешь ли, находчивы… "Пьяный воздух свободы сыграл с Плейшнером злую шутку…" Конспирация и еще раз конспирация!
– Какая к черту конспирация? Ты – моя единственная любовь!
В тот момент это было чистой правдой…
В Виннипеге они заблудились, и это обстоятельство ужасно развеселило обоих. Володя продолжал улыбаться, даже когда с получасовым опозданием заявился на интервью. Возможно, именно так и надо вести себя в подобных ситуациях. Несмотря на его английское мычание, в тот же день он был принят на работу с годовым окладом 50 тысяч долларов.
– Меня попросили пару дней не уезжать, чтобы принять участие в какой-то конференции и банкете, – сказал он Марине. – Пойдем вместе?
– Ни за что! Ты совсем ошалел от любви и напрочь забыл о конспирации. Тебе же здесь жить с семьей. К чему лишние разговоры.
– Ты – моя семья! – сказал он, правда не слишком твердо.
Ситуация разрешилась просто: вместо банкета он провел этот вечер с Мариной на широкой гостиничной постели.
В день отъезда погода испортилась. Пошел дождь. Марина перестала шутить и улыбаться. В машине она почти все время молчала. Один раз, скосив глаза в ее сторону, он увидел, что она плачет.
– Ты что? – спросил он растерянно.
– Циклотимия проклятая! Откат начался…
– Что? – не понял он.
– Это вроде маниакально-депрессивного психоза, только слабее выражено. То эйфория, то депрессия. Сейчас пошел откат к депрессии.
– Но есть же какие-то лекарства, – ошарашено пробормотал Володя.
– Соли лития. Но тогда не будет эйфории тоже, а я ей очень дорожу. А эти новомодные западные пилюли, мне кажется, вообще меняют индивидуальность…
На Марину было больно смотреть, она вся согнулась, как старушка, прекрасное лицо исказило страдание. Это было так тяжело, что Володя совершенно не ощущал радости от неожиданно легкого обретения работы. Когда он наконец высадил Марину у подъезда ее дома, было такое чувство, как будто он вернулся с похорон близкого друга.
Через полгода, оказавшись по делам в Торонто, он случайно встретил на улице Марину.
– Пламенный привет молодым ученым Виннипега от безработных Торонто! – воскликнула она с неотразимой улыбкой.
– Привет! Ну, ты как? – промямлил он растерянно.
– Психую понемногу. Вот, в Москву ездила, на опознание. Моего партнера весной вытащили из Яузы. За несколько месяцев он так изменился! – и она весело подмигнула.
1998.Первые шаги
В свои двадцать шесть Гера не выкурил ни одной сигареты, не выпил ни капли спиртного и никого еще не полюбил так, чтобы… ну, всем своим существом… Знаете, бывают такие чрезмерно застенчивые юноши из чересчур интеллигентных семей. В свое время, например, для его постоянно кудахтающей мамы одно лишь упоминание об армии (упаси Боже, не просто упомянуть, а упомянуть это в связи с достижением Герой призывного возраста!) было подобно удару ножом в сердце. Именно поэтому, когда Гера благополучно провалился на вступительных экзаменах в библиотечный институт, мама встала на уши и сделала эмиграцию. Легкий путь в Израиль сразу был отметен как не исключающий армейскую службу даже (!!!) для девочек…
…Здесь я прерву рассказ, потому что меня потянуло на воспоминания. Сам я когда-то положенный срок отслужил, о чем нисколько не жалею. Более того, приобретенная в армии закалка и бесценные навыки отлынивания очень пригодились в последующей редакционной деятельности на родине и особенно – для выживания на чужбине. Например, умение спать с открытыми глазами в общей сложности два года кормило меня на постах охранника и в Израиле, и в Канаде. А что касается девочек в армии, то до сих пор не могу без сердечного трепета вспоминать фантастически стройных марокканок с ниспадающими на погоны иссине-черными мелко вьющимися гривами и с «узи» на тусиках. Вы не знаете, что такое «тусик»? В приближенном переводе с иврита это «попка». В очень приближенном. Потому что тусик значительно лучше. На уставленных ресторанными столиками улицах израильских городов то и дело звучат восхищенные восклицания: "Эйзе тусик!", что и без перевода понятно. Так вот, всего этого Гера лишился из-за гипертрофированной трусоватости своей мамы…
…Мама встала на уши и сделала эмиграцию в Канаду, где нет всеобщей обязательной воинской повинности. Осуществить это было так не просто, что на второй месяц заокеанской жизни хлипкий папа-профессор от всех этих перетрубаций помер. Остатки семьи плотно сели на велфер, потому что мама до этого ни одного дня в своей жизни не работала, а Гера был патологическим недотепой.
Теперь я несколькими штрихами набросаю Герин портрет. Конечно, очки. Взгляд тревожный, ниспадающий. Нос продолжительный, вялый. Волосы и уши вислые. Фигура щуплая, сутулая. Штаны короткие, широковатые, с пузырями. Из-под них видны излишне светлые носки, а в зимнее время – кальсоны. Полуботинки древние, сильно стоптанные набок. Особая примета – седая прядь. О ней – отдельно.
До Канады никакой седой пряди у Геры не было. Когда папаша первый и последний раз в своей жизни четко и определенно выразил свое отношение к их иммиграции предсмертным хрипом, он некоторое время лежал дома. Трясущийся от страха Гера на цыпочках зашел в комнату с покойником, чтобы взять оставленные там очки. И в это время папа довольно раскатисто пукнул. Вы когда-нибудь слышали, чтобы покойники пукали? Гера от ужаса тоже испустил дух. Не так, как родитель до этого, а как уже после – только что… Ну, вы поняли. А потом с необычной для него резвостью выкатился из комнаты. На следующее утро, глянув на сына, мама квохтнула раз в десять громче обычного и замахала руками, как перепуганная курица крыльями. Гера приподнял завешенное черной маминой комбинацией зеркало и увидел над своим юношеским прыщавым лбом первое истинно мужественное приобретение.
Надо сказать, что седая прядь – этот небрежный мазок шаловливой художницы-судьбы – придал облику юноши самобытность и очарование. С этого момента он стал замечать на себе внимательные женские взгляды. И… еще глубже увяз в робкой застенчивости.
Чем еще может быть занят в жизни такой пентюх, как ни учебой! На что он еще годится! Естественно, Гера учился. Долго и нудно. Сначала английскому, а потом – многообещающему ремеслу бухгалтера, курс которого включал в себя и компьютерные премудрости. Чтобы «мальчик» имел все условия для успешной учебы, мама опять встала на уши и купила своему чаду компьютер. И вот это-то его чуть не сгубило.
Когда по вечерам Гера священнодействовал за компьютером, мама испытывала восторг и трепет. Она не решалась даже приблизиться к столу с чудесным прибором. Но если бы она это сделала, то была бы шокирована, во-первых, знакомой кириллицей на экране, а во-вторых, крайне порочному содержанию сложенных из нее фраз. Дело в том, что Гера открыл для себя Интернет и с головой нырнул в его океанскую муть.
Он читал тексты, разглядывал картинки и все больше осознавал, что до сих пор не жил в том смысле этого слова, который вкладывают в него большинство граждан обоих полов. А Интернет бурлил страстями. На «чатах» тусовалась молодежь, обмениваясь репликами из непонятных жаргонных слов. Люди постарше, забыв стыд и совесть, направо и налево бросались такими выражениями, которые постеснялся бы употреблять даже дворник. Из всех щелей перла обнаженная женская плоть, и было в ней много такого, о чем раньше Гера и не подозревал. Но доконали его стихи нью-йоркской поэтессы Ольги Аникиной. Они были прекрасны, печальны и… недоступны сопоставлению с личным опытом: