Сашшша…

Тентованная «Газель», едущая передо мной, притормозила на мигающем «зелёном», так что мне тоже пришлось остановиться. А ведь могли бы проскочить. Ну да ладно, пара минут ничего не решает. Беззлобно и беззвучно отругав газелиста, я наклонился, взял стаканчик кофе, который налил всего пять минут назад в магазине на первом этаже своего дома, и поднёс к губам. Неимоверно громкий сигнал ворвался в нагретый утренним солнцем салон и навалился на меня всей своей мощью, заставив спрятать голову в плечи и со всей силы сжать кулаки. Меня ослепило, вдавило в кресло, размазало по приборной панели, душа ушла в пятки, а потом рванулась наружу, поближе к облакам, но зацепилась, крутанулась на месте и вернулась обратно, туда, где ей и положено быть.

Я ошарашенно осмотрелся, смакуя во рту вместо горьковато-бархатистого кофе вкус крови – я, похоже, ещё и язык прикусил. В целом, вроде, всё нормально, только вот стаканчик не пережил приключения. Он смялся, крышка отлетела в сторону, а, к счастью, уже не слишком горячий кофе залил всё вокруг: руку, джинсы, рубашку, кресло, панель.

Граната с адреналином взорвалась где-то в районе солнечного сплетения, и всё нутро заполыхало.

– Уроды! – прорычал я, бросил стакан на коврик пассажира, залив остатками кофе ещё и соседнее сиденье, несколько раз ударил по рулю руками, хрипя и ругаясь междометиями, распахнул дверь и выскочил наружу, готовый рвать и метать.

– Ты чё творишь?! – успел выкрикнуть я, прежде чем рассмотрел, что за дегенерат подобрался сзади и испортил мне и так не лучшее утро ещё больше.

Честно, рассчитывал я на какой-нибудь грузовик с невыспавшимся работягой за рулём, а увидел побитую жизнью «пятнашку», заниженную по самое «не хочу», затонированную «в хлам» по кругу, обклеенную дебильными наклейками и дребезжащую всеми своими деталями от рвущихся наружу басов.

Ругаться резко расхотелось, праведный гнев и молодецкий задор испарились, словно их и не было.

Может, конечно, это просто школьники, скинувшиеся по десятке и прикупившие «на погонять» тачку, с которой через годик-другой можно будет со спокойной совестью снять номера и «забыть» её во дворе, а может, шпана, которая ещё не отошла от ночной гулянки и теперь сидит и смотрит на окружающий мир расширенными зрачками и пытается собрать расползшиеся мысли в кучу. Первые могут крикнуть чего-нибудь из окошка, показать «фак» и свалить. А вот от вторых можно ожидать чего угодно: монтировки по голове, выстрела из травмата, переехать могут…

Стало очень страшно, но потом откуда ни возьмись накатила волна стыда и возмущения, внутренний голос рявкнул, что надо по-любому надрать уши этим паршивцам и что ничего они не сделают. Его тут же перебил и подмял под себя другой голос, хоть и дрожащий, срывающийся на визг, но громкий и крайне убедительный, приказывающий ставшему ватным телу упасть обратно в кресло, заблокировать двери и свалить в туман как можно быстрее.

Тело послушалось. Причём очень вовремя, потому что, взглянув в зеркала заднего вида, я увидел, как из распахнувшихся дверей «пятнашки» неторопливо выползла пятёрка короткостриженых парней в спортивных костюмах, причём у одного в руках была бита, а второй помахивал внушительного вида кувалдой. Тут мне даже подсказка моего трусливого (или разумного?) второго (или третьего?) «я» не понадобилась. Машина сорвалась с места, взвизгнув шинами, успев на прощание получить по заднему стеклу удар чем-то, к счастью, не слишком тяжелым – бросили, наверное, что было в руках, может, банку пива или телефон (если «спортсмены» обдолбанные, то с них станется). Я пролетел на «красный», чудом разминувшись с большим синим автобусом, свернул на «местную», тут же нырнул во двор пятиэтажки, запаниковал, уперевшись в оранжевый мусоровоз, перегородивший узкую дорогу, но заскочил на широкий тротуар и протиснулся, едва не задев невысокий заборчик и заработав хриплую матерную тираду от отпрыгнувшего в сторону коммунальщика. Ну и чёрт с ним – зато я смог спрятаться за тушей мусоровоза и дальше ехать уже спокойнее, не рискуя нахватать страховых случаев и проклятий простых обывателей. Проехал ещё несколько дворов, выскочил на проспект и усвистал в противоположную сторону от той, куда должны были двинуть те молодчики.

Через пару минут я свернул на стоянку торгового центра, втиснулся в дальний от дороги ряд между здоровым чёрным джипом и просвечивающим от ржавчины фургоном и заглушил двигатель. Откинулся на спинку, закрыл глаза и выдохнул.

«Трус. Тряпка. Ссыкло. Бздюк. Шланг. Лошара», – не стесняясь начал сыпать оскорбительными синонимами первый голос – злой и словно протискивающийся между крепко сжатых зубов.

«Зато живой и невредимый. Самолюбие заживает быстрее, чем проломленный череп», – ответил ему второй, срываясь на высокие ноты и не скрывая облегчения.

«Всю жизнь теперь вспоминать будешь. И жалеть, что сдристнул», – обвиняюще проговорил первый.

«Вспоминать, – тут же парировал второй. – С рабочей башкой, целыми руками-ногами и с родными зубами, и не в инвалидной коляске. Повспоминаешь и забудешь, ничего с тобой не случится».

– Заткнитесь, – простонал я. – И так тошно.

Да не псих я. Понимаю, что всё это мои мысли, а не каких-то там вторых и третьих «я». Но как-то ведь надо было остановить этот словесный поток, пусть даже перейдя на приказы вслух самому себе. А то «бу-бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу-бу». Один всё время ворчит и ругается, другой ноет и причитает. Задолбали они уже меня…

Они.

Блин.

Может, и псих…

Заткнулись наконец. Пусть на время, но всё же.

Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание, досчитал до четырёх, медленно выдохнул. Повторил несколько раз.

Ну вот и всё, вроде, успокоился.

Но не пришёл в себя. Бешеный выброс адреналина и эмоциональный ураган сменились опустошением. Тело налилось тяжестью, в голове нудно зазвенело.

Приоткрыв один глаз, я посмотрел на часы на дисплее. До начала рабочего дня осталось десять минут. Как раз столько занимает дорога от дома до офиса, но если учесть, что я ещё и уехал в другую сторону, то я точно опоздаю, и напротив моей фамилии в черном ежедневнике Карабаса появится жирный минус, который потом автоматически превратится в пусть и небольшой, но неприятный минус в зарплатной ведомости. Есть только один положительный момент в этой истории: Карабасу всё равно, на сколько опоздал очередной Пьеро – две минуты или двадцать, так что я вполне могу позволить себе посидеть здесь ещё какое-то время, вообще ни о чём не думая.

Ни о чём не думать получилось совсем недолго.

Первым без приглашения явился сочащийся корпоративными инструкциями Карабас, выпучивший глаза, покрасневший, одной рукой вытирающий несвежим платком вечно потный лоб, а второй держащийся за пышную, но неаккуратную, умоляющую о визите к барберу бороду. Он как обычно начал гундеть про дисциплину, соблюдение нормативов, недопустимость опозданий и неизбежность справедливого наказания для каждого, вне зависимости от возраста, состояния здоровья и былых заслуг. Вдруг лицо его, каким-то образом отделившееся от остального тела, раздалось во все стороны, разбухло, заполнив собой всё пространство вокруг, приблизилось, так что стали видны мелкие красные капилляры и крупные поры, и мерзкие слова, укутанные облачками такого же мерзкого дыхания, начали бомбардировать меня, взрываясь при попадании, как гнилые помидоры, противными смачными густыми брызгами. Карабас раззявил огромный рот и резко надвинулся на меня, окатив волной смрада вперемешку с брызгами слюны. Сейчас он сожрёт меня, словно я вчерашний заветревшийся пончик из кафе на первом этаже нашего офисного здания…

Я заорал и орал, пока не понял, что никто меня не жуёт и не пытается проглотить. Не видно ни зги. Не темнота – чернота. Осязаемая, упругая. Время здесь не бежит, не течёт, оно завязло в черноте вместе со мной. Я не понимаю, сколько времени длится эта чернота и длится ли она вообще: может, она вечна и бесконечна, неизменна… Вдруг она уплотняется, сдавливает меня, опутывает ледяными щупальцами, запечатывает рот, сжимается всё сильнее и сильнее, так что уже, кажется, похрустывают рёбра, тонкие гудронные нити проникают в уши…

Черноту разрывает яркий луч света, он бьёт по глазам, а потом тоже становится чернотой, обретает плоть и объём, врезается в тело и ломает его, мнёт, как бумажный стаканчик…

Я закричал, подорвался, распахнул глаза, в панике схватился за руль и стал оглядываться, не понимая, где я и что делаю.

Через пару секунд тело обмякло и стекло по спинке кресла.

– Задолбало… – прошипел я.

Как я умудрился задремать? Бросил взгляд на часы: прошло минут пять. Мокрый, как мышь, дышу, как пёс в плюс сорок, голова разболелась… Готов к труду и обороне, короче. Я сегодня буду работник дня – свеж, весел, инициативен. Не сдохнуть бы от переизбытка энтузиазма. Может, ну её на фиг, эту работу? Не вообще, а сегодня. Скажусь больным, возьму день за свой счёт, если потребуют (а они, то есть он, Карабас, потребует, тут вообще ноль сомнений), вернусь домой, включу сериал… Или к Виктории Владимировне сходить? У неё, конечно, запись на месяц вперёд, но для меня она вполне может подвинуть кого-нибудь не настолько страждущего психологической помощи.

Этого кошмара у меня не было уже много лет. Другие были – красочно-мрачные, с разнокалиберными монстрами из просмотренных ужастиков и рождённых подсознанием, всегда готовым подложить очередную свинью. Но этот… Последний раз я имел удовольствие очнуться от режущего глаза света семнадцатого мая восемь, нет, девять лет назад. Да, точно, девять. Думал, надеялся, что он оставил меня навсегда. Ан нет…

Детское воспоминание. Точнее, подростковое. Свет, разрезавший мою жизнь на до и после. На жизнь и на не жизнь. Даже сейчас, два десятка лет спустя, я не могу назвать то, чем я занимаюсь, жизнью. Влачу существование – вот максимально правдивая характеристика.

Мы: я, папа и мама – поехали на дачу. Так они почему-то называли плантацию, на которой приходилось горбатиться с восхода до заката. Целый день с самого утра чего-то там копали, пололи, таскали… Съездил, блин, отдохнуть на природу. Вообще-то родители пообещали меня не напрягать – огурцы с грядки, шашлыки и гамак, потому я и не особенно сопротивлялся. А понял я, что попал по полной, когда мама по приезде, мило улыбаясь, попросила сделать пару мелочей, на что ушло пару часов. Потом попросила окучить картошечку («там всего ничего, ты молодой и сильный, тебе это раз плюнуть»). Я маме отказать не мог, пусть и был весь из себя такой протестный, пропитанный юношеским максимализмом и желанием делать только то, что желалось. Поворчал, куда без этого, но взял тяпку и пошёл пахать… Короче, окучивание картошки – это ад, особенно когда её пара соток. Под конец ныли спина, руки, ноги, а мозоли на нежных ладошках проклюнулись несмотря на предусмотрительно натянутые перчатки. Для смены сферы деятельности мне предложили сходить за водой, и я, дурак, повёлся, будучи уверенным, что притащить два ведра воды однозначно легче, чем вскопать пару грядок, которые суровой альтернативой светили мне в случае отказа. Я, не торопясь, спустился на пару улиц вниз до колодца, набрал два десятилитровых ведра воды и пошёл обратно. Почувствовал себя Сизифом. Позавидовал другу Вовке, слёгшему с пневмонией. Пожалел, что не настолько мудак, чтобы бросить всё и свалить домой на попутке. Возненавидел лето.

На обед (часа в четыре) я схрумкал два огурца и проглотил прихваченные из дома бутеры (шашлык сначала отложили на вечер, а потом и вовсе перенесли на другой день), упал в гамак, подвешенный между двумя яблонями, но комары сумели быстро доказать, что зря я покусился на их владения, и заставили отступить на укреплённые позиции – в дом. Родители всё-таки пожалели меня и более не кантовали моё измученное тельце до самого отъезда. Так что оставшееся до отъезда время – часа три – я провёл в духоте и скукоте. Помню, я тогда подумал, что это был худший день в моей жизни. И ведь не ошибся.

Возвращались уже затемно, меня сморило, а разбудил как раз свет. За секунду до сильнейшего удара, превратившего машину в груду искорёженного металла, а меня в сироту. Как я сам выжил – не представляю. Лёгкое сотрясение мозга, сломанная рука, ушибы по всему телу, ссадины и царапины. Я пришёл в себя почти сразу. Лежал, словно жвачка, завёрнутая в салфетку, и слушал, как умирает мама, как она бесконечно повторяет моё имя. Помню, как охренели спасатели, когда, распилив машину, обнаружили не кусок мяса, а пусть и не вполне здорового, но дышащего и соображающего меня.

И с тех пор каждую ночь яркий свет кромсал мне роговицу и мял, словно боксёр-тяжеловес новичка в боях без правил. Иногда на этом месте я просыпался, и тогда считал, что всё прошло по лайту, но чаще свет окутывал меня чернотой и наполнялся прерывистым дыханием, стонами, неразборчивым бормотанием. Чьим-то. Я как будто бы не знал, чьим. Но когда знал, было совсем плохо.

Я повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, зашелестел кондиционер, рука легла на рычаг коробки, включив «драйв», нога чуть придавила педаль газа…

Что-то заставило ногу замереть. Что-то на грани слышимости. Забытое, захороненное в самой дальней могиле кладбища моей памяти и заваленное сверху кучей прошедших дней. То самое. До боли, до икоты, до скрюченных пальцев знакомое. До рези в зубах, до слез, до сжавшегося в точку сердца чужое. Закупоренное в снах.

Бормотание.

Всхлипы.

Дыхание.

Слипшиеся в один кошмарный комок.

Рвущие мозг, словно три стервятника.

«Сашасашасашасаша…».

Я вцепился зубами в ладонь. Дернулся от пронзившей боли, из глаз брызнули слёзы. Значит, не сплю. Тогда какого, сука, чёрта, я наяву слышу то, что должен слышать только в кошмарах?!

Показалось?! Подсознание решило, что сон не закончился, как положено, и вытащило в реальный мир, в живое, самое страшное?!

Я замер и прислушался. Тихо. Только шум двигателя и кондёр. Только собственное дыхание и биение сердца.

– Сука.

Выбрался из машины, захлопнул дверь и пошёл вдоль здания торгового центра, завернул за угол, увидел малюсенький сквер с облезлой деревянной лавочкой и двинул к ней. Уселся, обшарил глазами округу: деревья, заборчик, серо-бордовую брусчатку. Зацепился взглядом за снующих туда-сюда муравьёв, нагнулся вперёд, уперевшись в колени, и завис, всё-таки сумев отключить мыслительные процессы.

Прийти в себя меня заставил дождь. Наверное, он уже шёл довольно долго, потому что я оказался мокрым насквозь. Муравьи, само собой, уже попрятались в своих сухих норках.

Я достал телефон. Больше десятка пропущенных. Все с работы. Наверняка и Карабас набрал разочек, просто чтобы потом показать, что он потратил на поиски меня своё драгоценное время. Да и хрен с ними. Скажу, что телефон заглючил.

Но как это я умудрился не услышать? Звук-то включён…

Я спрятал телефон, встал и побрёл в сторону дома.

Пройдусь пешком. Дождя мне можно уже не бояться, зато, может, получится прочистить мозги. К тому же, если сяду в машину в таком виде, то придётся потом сиденья сушить. Лучше завтра встану пораньше и заберу.

Имелась ещё одна причина, по которой я решил прогуляться, но она была своевременно выявлена, поймана и отправлена поглубже, без надежды найти лазейку и просочиться на уровень сознательного. Я боялся завести двигатель и снова услышать своё имя, бесконечно повторяющееся, сливающееся в смесь шипящих согласных, приправленное хрипами и стонами.

До дома добрался быстро и почти без приключений.

Безразлично промолчал, когда уже на загоревшийся «красный» мимо меня пронеслась «бэха» и окатила водой из глубокой лужи, которая занимала всю ширину пешеходного перехода – откопал плюс в том, что я уже успел вымокнуть до нитки. Нашёл в себе силы буркнуть «здрасьте» в ответ на злорадную тираду соседки с пятого этажа, которую дождь согнал со скамейки и заставил занять пост под козырьком подъезда – вредной бабки, вечно лезущей в чужие дела и считающей, что без её мнения мир ну никак не обойдётся. Ненавидяще проигнорировал ещё одного соседа, который, кажется, специально находил самые гадкие и вонючие сигареты, чтобы дымить ими в подъезде, ещё и не открывая при этом окон.

Мозги, к сожалению, прочистить не получилось. Я даже подумал, не вернуться ли мне в подъезд и сделать замечание ушлёпку-соседу, услышать «хочу и курю», назвать его эгоистом и долбоящером, врезать по морде и получить по своей. Нехорошие воспоминания тогда наверняка отойдут на задний план. Но я представил, как больно может ударить этот неандерталец, может даже сломать нос или выбить пару зубов, как потом распухнет лицо, как… В общем, возможных негативных последствий набралось достаточно, так что я назвал соседа долбоящером на безопасном расстоянии, через дверь, так, чтобы он не услышал.

Одежду сбросил в коридоре, уже голышом прошёл в ванную, постоял минут десять под горячим душем, тщательно вытерся махровым полотенцем, завернулся в него же и пошёл на кухню. Включил телек, попереключал каналы, везде попадая либо на рекламу, либо на какие-то невразумительные шоу, остановился на клипах, но выключил звук. Есть, несмотря на то что завтракал я давненько, а день получился непростым, как будто бы не захотелось, так что я досыпал зёрна в кофе-машину, дождался «американо», куда потом просто добавил молока, достал пачку зефира и неспеша сжевал её всю, при этом дважды обновив кофе.

Посидел ещё немного, наблюдая за зажигательными танцами красоток в коротеньких шортах на фоне крутых тачек и промышленных заброшек, ткнул в пульт, чтобы включить звук, но промазал и выключил телевизор. Завис на мгновение, раздумывая, стоит ли тратить силы на ещё одно нажатие кнопки, опустил пульт на стол и встал.

Кровь ударила по ушам, сердце застучало тяжело и громко, пол слегка поплыл под ногами, так что пришлось опереться рукой о стену. Пожалуй, третья чашка кофе была лишней. А может, и вторая.

Я постоял какое-то время, дождавшись, пока сердце хоть чуть-чуть успокоится, вышел в коридор и, не отрывая рук от стены, добрался до спальной. Аккуратно опустился на кровать и закрыл глаза. Хорошо бы, конечно, заснуть, да так, чтобы без сновидений и до самого утра. Но так не будет. Во-первых, спать совершенно не хочется. Во-вторых, если я и засну, то без сновидений точно не обойдётся, и не надо себя обманывать, это будут кошмары, а не танцующие розовые слоники в балетных пачках.

Тьма, свет, бормотание…

Я встряхнул головой, чтобы избавиться от потянувшихся из бездны воспоминаний.

Если и спать, то только под снотворным. Должно было остаться кое-что в загашниках, достаточно мощное для того, чтобы я ушёл часов на десять-двенадцать. Надо только будильник поставить, а то и до обеда могу не очухаться.

Пришлось встать с кровати и покопаться в аптечке. Нашлась одна упаковка снотворного с начатым блистером, так что я выколупал одну таблетку и проглотил, не запивая водой. Надо было, конечно, проверить срок годности… С другой стороны, а если он закончился, что, не пить? Меньше знаешь – лучше спишь. Максимально подходящая к моменту поговорка.

Я откинул покрывало, улёгся в постель. Осталось только дождаться, когда подействует волшебная таблетка. Подумал, не взять ли ещё одну, для пущего эффекта, но, посомневавшись, всё-таки решил пока обойтись одной. Добить дозу никогда не поздно.

Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, начал считать – медленно, с паузами. Где-то на пятой сотне цифры стали терять очертания, расплываться бледным туманом, и я уже в бессознательном предвкушении отпустил их на волю и начал тонуть во сне, как вдруг они снова обрели форму, налились лилово-чёрными тучами, раздулись, зазвучали шипящим шёпотом: «Пятьсот семьдесят три, пятьсот семьдесят четыре…». Они опустились на меня и начали давить всей своей неподъёмной массой, и теперь я уже не тонул, теперь меня топили…

Темно. Вокруг меня ничего нет, но это «ничего» спеленало меня так, что я даже мышцы напрячь не могу. Дышать нечем. Потому я не дышу. Не вижу. Не слышу. Но, наверное, здесь ни видеть, ни слышать нечего. Вроде и тела у меня нет. Только ощущение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.