Дело о драконе-нотариусе

Глава 1. Бумажный зверь

Утро в отделе номер семь начиналось так, как оно начиналось всегда, и это было его главное достоинство. В мире, где по вторникам из крана могла пойти не вода, а что-нибудь задумчивое и пахнущее лавандой, в мире, где троллейбусы иногда уезжали не по маршруту, а по настроению, в мире, где статуи уставали стоять и просили перерыв, — в этом мире постоянство утреннего ритуала было почти роскошью.

Кулибин паял. Дроздов листал. Муромцев лежал на диване так основательно, что диван уже начинал привыкать и слегка прогибаться в его любимом месте. Синичкина опаздывала на четыре минуты — не потому что не могла прийти вовремя, а потому что в её организме, по-видимому, была заложена какая-то внутренняя поправка на четыре минуты, и бороться с ней было бесполезно. Орлов стоял у окна и гладил рубашку рукой — не потому что она была мятая, а потому что это движение успокаивало. Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК» и смотрел в пространство так, будто в этом пространстве было что-то, чего никто, кроме него, не видит.

Лепнина осыпалась. Лампочка мигала. Герань на подоконнике, та самая, что оставила Агата Витольдовна, выпустила второй красный цветок — яркий, плотный, без единого изъяна. Никто в отделе не сказал по этому поводу ни слова, но все заметили. В отделе номер семь вообще было принято замечать молча.

— Товарищ майор, — сказала Синичкина, влетая в дверь ровно через четыре минуты после начала смены, — там это… в приёмной.

— Что там? — спросил Орлов, не оборачиваясь.

— Оно.

Орлов обернулся.

— Что значит «оно»?

— Оно сидит и дышит. Ну, то есть, я думаю, что оно дышит. Там пар идёт. И бумаги. — Синичкина поправила пучок, из которого немедленно выбилась прядь. — Много бумаг.

Муромцев медленно сел на диване. Диван облегчённо скрипнул. Дроздов убрал телефон. Кулибин отложил паяльник. Тимофей посмотрел на дверь.

Дверь в этот момент открылась сама. Не резко, не с грохотом — она открылась так, как открывают дверь в кабинет к людям, которых уважают. Открылась наполовину и остановилась, будто спрашивая разрешения войти.

В проёме стоял он.

Это был дракон.

Не тот дракон, которого рисуют на гербах и в детских книжках, — не летящий, не крылатый, не извергающий пламя. Это был дракон деловой. Дракон-нотариус. Огромный, темно-бронзовый, с чешуёй, которая поблёскивала мягко, как старое золото, и с глазами цвета крепкого чая. Он был в очках. На носу, на самом кончике длинной морды, сидели маленькие круглые очки в бронзовой оправе, и через них он смотрел на присутствующих внимательно и чуть виновато.

Под мышкой дракон держал портфель. Обычный, кожаный, поношенный портфель, из которого торчали бумаги. Много бумаг. Из портфеля действительно шёл лёгкий пар — не дым, а именно пар, как от свежего чая.

— Доброе утро, — сказал дракон. Голос у него был низкий, но мягкий — как у человека, который много лет говорит с посетителями в очереди и научился не пугать их. — Прошу прощения за вторжение. У вас тут открыто.

— У нас тут закрыто, — сказал Дроздов.

— Ой, — сказал дракон и попятился.

— Стойте, — сказал Орлов. — У нас тут открыто. Заходите.

Дракон осторожно протиснулся в дверь. Это заняло время. Когда он наконец оказался внутри, кабинет стал казаться меньше, а бумаги на его столе — незначительнее.

— Меня зовут Аристарх Гекторович, — сказал дракон и слегка поклонился. Пол от этого слегка дрогнул. — Аристарх Гекторович Крылов. Нотариальная контора «Дракон и партнёры». Партнёров, впрочем, нет. Только я. Так уж вышло.

— Крылов? — переспросил Муромцев с дивана.

— Псевдоним, — сказал дракон скромно. — Для клиентов. Согласитесь, «Аристарх Гекторович Огнедышащий» звучит слишком… — он поискал слово. — Слишком буквально.

— Присаживайтесь, — сказал Орлов.

— Спасибо. — Дракон оглядел кабинет. — Куда?

— Вон диван.

— Он занят.

Муромцев посмотрел на диван. Диван посмотрел на Муромцева. Муромцев встал.

— Свободен, — сказал он.

Дракон сел. Диван тяжело охнул, но выдержал. Дракон положил портфель на колени и открыл его. Из портфеля вылетело облачко пара и легло на пол, растекаясь в аккуратную лужицу.

— Прошу прощения, — сказал дракон. — Это документы. Они немного… горячие.

— Что у вас там? — спросил Орлов.

— Завещание, — сказал дракон. — Сорок восемь страниц. Очень срочное.

— Чьё? — спросил Орлов.

Дракон посмотрел на него поверх очков.

— Ваше.

В кабинете стало очень тихо. Даже лепнина перестала осыпаться. Тимофей моргнул. Или нет.

Орлов медленно опустился на стул. Он не изменился в лице — он вообще редко менялся в лице, — но где-то в нём что-то сдвинулось, как сдвигается едва заметный груз на весах.

— Поясните, — сказал он.

— С удовольствием, — сказал дракон. — Только сначала я хотел бы выпить чаю. Если можно. Завещания — это такая работа, знаете ли. От них сохнет горло.

— Муромцев, — сказал Орлов.

— М.

— Чай.

— Принято.

Муромцев пошёл к чайнику. Дракон посмотрел ему вслед с тихой признательностью.

— Так, — сказал Орлов. — Мы слушаем.

Дракон разложил на коленях бумаги. Часть из них тут же поднялась в воздух и закружилась вокруг него аккуратным хороводом — дракон их терпеливо прихлопнул, и они легли обратно. Он прокашлялся.

— Товарищ майор. Есть проблема. Крупная. — Пауза. — Крупнее меня.

— Это как? — спросил Дроздов.

Дракон посмотрел на него добрыми чайными глазами.

— Это когда нотариус приходит к вам сам, — сказал он. — Обычно это значит, что дело касается не вас. А всех.

Тимофей спрыгнул с папки «ВЕЩДОК» и подошёл к дракону. Дракон посмотрел на кота. Кот посмотрел на дракона. Между ними что-то произошло — что именно, никто из присутствующих не понял, но лепнина над ними перестала осыпаться окончательно, будто и она затаила дыхание.

— Хороший кот, — сказал дракон тихо.

— Да, — сказал Орлов. — Он с нами.

— Знаю, — сказал дракон. — Поэтому и пришёл.

Глава 2. Сорок восемь страниц

Муромцев принёс чай. Дракон принял чашку передними лапами — большими, бронзовыми, с когтями, которые он старательно поджимал, чтобы не поцарапать фарфор, — и сделал глоток. Глоток был крошечный. Чашка в его лапах выглядела как напёрсток в руках кузнеца, но держал он её бережно, как что-то очень ценное и очень хрупкое.

— Хороший чай, — сказал Аристарх Гекторович с уважением. — С бергамотом?

— С чабрецом, — сказал Муромцев.

— Ещё лучше, — сказал дракон. — Чабрец — это трава памяти. Нотариусы её ценят.

— Зачем? — спросил Дроздов, уже нацелив на дракона телефон. — Чтоб помнить, что написали?

— Чтоб помнить, — сказал дракон, — что написать ещё не всё.

Орлов откинулся на спинку стула. Он не торопил. У Орлова была такая манера: когда дело становилось серьёзным, он наоборот замедлялся, будто давал делу время самому себя объяснить. Синичкина уже строчила в блокноте. Кулибин вернулся под стол, но паяльник отложил — на всякий случай. Тимофей сел у ног дракона и стал смотреть на портфель.

— Итак, — сказал Орлов. — Завещание.

— Да, — сказал дракон. — Сорок восемь страниц. Но если позволите, я сначала объясню, чем оно не является, потому что обычно люди думают именно так, и объяснять потом бывает поздно.

— Объясните.

— Это не завещание человека, который умер, — сказал дракон. — Это завещание того, что живо. Но завещано заранее, потому что иначе можно не успеть.

— Чьё? — спросил Орлов.

— Ваше, — сказал дракон. — И не только. Тут весь список. — Он похлопал по портфелю. — Отдел номер семь. Весь. Полностью. С лепниной, которую вы, извините, даже не ремонтируете, — она у вас структурное явление, у неё своя роль.

Дроздов хмыкнул. Кулибин из-под стола поднял палец.

— Подтверждаю, — сказал он. — Лепнина у нас — часть системы. Я замерял. Когда лепнина осыпается — коэффициент удачи в отделе растёт.

— Вот-вот, — сказал дракон. — Об этом тоже есть в завещании. На двадцать второй странице.

— Мы можем перейти к делу? — спросил Орлов.

— Да, конечно. — Дракон раскрыл портфель шире. Из него повалил пар, и в этом пару дракон выложил на стол первую страницу. Это был лист плотной бумаги, почти картон, тёмно-бронзовый, с золотым обрезом. По листу шёл текст — ровный, каллиграфический, но с одной странностью: буквы чуть светились, как светится металл под тонким слоем пыли.

— Прошу прощения за пар, — сказал дракон. — Бумага ещё не остыла. Она всегда так, когда написано недавно.

— Когда написано? — спросил Орлов.

— Сегодня утром, — сказал дракон. — В шесть сорок три.

— Кем?

— Мной, — сказал дракон. — И ещё одним… — он замялся, — лицом. Которое вы знать не можете. Потому что оно не представилось. Оно просто вошло в контору, село напротив и сказало: «Аристарх Гекторович, сядьте и напишите. Всё как есть. Ничего не пропустите. И подпишитесь двумя подписями, потому что одна подпись — это не гарантия».

— Двумя? — переспросила Синичкина.

— Одна — моя. Вторая — его. Он её поставил и ушёл.

— Как он выглядел? — спросил Орлов.

Дракон помолчал. Посмотрел в чашку. Отпил.

— Никак, — сказал он.

— В смысле никак?

— В смысле — я его не помню. Я помню, что мы разговаривали. Я даже помню, что он сидел вот здесь, — дракон похлопал по колену, — но как он выглядел, я не помню. Совершенно. И это, товарищ майор, самое неприятное в этом деле. Потому что я дракон и у меня абсолютная память. Я помню все завещания, которые писал за сорок лет. Я помню, как выглядел каждый клиент. А этого — нет. Ни лица. Ни голоса. Ни даже того, во что он был одет. И при этом я уверен, что он был. Это так не работает.

— Домовой, — сказала Синичкина.

— Домовой был первый, — сказал Орлов. — Это не домовой.

— Не домовой, — согласился дракон. — Домовой — это сосед, с которым можно пить чай. А это… это что-то, чего у нас ещё не было.

— Читайте, — сказал Орлов.

Дракон надел очки поудобнее — они у него на кончике носа всегда сидели почти неуловимо неровно — и начал.

— «Настоящее завещание составлено в связи с тем, что отдел номер семь подлежит упразднению. Не по причинам внешним, а по причинам внутренним. Отдел номер семь будет упразднён в тот день, когда последний его сотрудник забудет, зачем он пришёл туда работать. Всё имущество, а также неимущественные ценности, в том числе лепнина, герань, кот Тимофей, папка «ВЕЩДОК» и сейф без номера, переходят в собственность того, кто вспомнит первым. Если не вспомнит никто — переходят в никуда. Никуда, прошу прощения, это юридический термин. Означает «не у вас».»

Дракон поднял глаза.

— Это только первая страница, — сказал он. — Дальше идут уточнения.

— Уточнения чего? — спросил Орлов.

— Уточнения условий, — сказал дракон. — Что именно каждый из вас забыл. По пунктам. По именам. По датам.

В кабинете стало очень тихо. Даже Муромцев перестал пить чай — а Муромцев пил чай всегда, в любой ситуации, это было его формой философского равновесия. Сейчас его равновесие чуть пошатнулось.

— Имена там есть? — спросил Орлов.

— Есть, — сказал дракон.

— Прочтите.

Дракон перевернул страницу. Бумага слабо засветилась. Он провёл когтем по строкам — очень аккуратно, чтобы не порвать.

— «Первый. Орлов. Помнит порядок. Забыл цель. Пришёл в отдел, потому что здесь всегда должен быть тот, кто держит. Но держит он не то, за что взялся. Когда Орлов вспомнит зачем — отдел устоит. Пока Орлов помнит только «как» — отдел существует, но не живёт.»

Орлов не шевельнулся. Лицо у него было то же — спокойное, чуть усталое. Но Тимофей посмотрел на него. Тимофей посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого очень хорошо знают и очень давно ждут.

— Дальше, — сказал Орлов.

— «Второй. Синичкина. Помнит любопытство. Забыла, что оно бывает не только весёлым. Пришла, потому что интересно. Интересно до сих пор. Этого хватит, чтобы идти. Не хватит, чтобы остаться.»

Синичкина перестала писать. Ручка зависла над блокнотом. Она подняла глаза на дракона, но дракон не поднял глаз от бумаги — он читал дальше, ровно, как человек, который знает, что если он собьётся, то не сможет начать снова.

— «Третий. Кулибин. Помнит, что всё можно разобрать. Забыл, что не всё надо разбирать. Пришёл, потому что здесь можно было трогать то, чего нельзя трогать нигде. Когда Кулибин вспомнит, что главное иногда — не трогать, он перестанет быть только криминалистом. Пока он только криминалист.»

Кулибин из-под стола издал невнятный звук. Потом высунул голову.

— Позвольте, — сказал он. — Я не трогаю то, что нельзя.

Дракон посмотрел на него поверх очков.

— Паяльник в чайнике, — сказал он.

— Это был эксперимент, — сказал Кулибин.

— Это было двадцать третьего марта, — сказал дракон. — Вода закипела сама, без включения в сеть. Кабинет был обесточен. Вы сказали: «Ого» — и записали результат. Результат вы потом спрятали в стол. Он до сих пор там лежит. Он до сих пор тёплый.

Кулибин медленно вылез из-под стола. Открыл ящик. В нём лежала небольшая медная спираль, свёрнутая в кольцо. От спирали шло тепло.

— Ого, — сказал Кулибин.

— Вот именно, — сказал дракон. — Читаю дальше.

— «Четвёртый. Муромцев. Помнит доброту. Забыл, что доброта — не призвание. Пришёл, потому что здесь никто не торопит. Пока Муромцев не поймёт, что его спокойствие — не только отдых, но и оружие, он будет лежать на диване. Лежать он будет хорошо. Но лежать — не то, за что дают дела.»

Муромцев поставил чашку. Аккуратно. Посмотрел на свои руки — большие, широкие, добрые.

— Это не оскорбление, — сказал дракон мягко.

— Я понимаю, — сказал Муромцев. — Это правда. Это обиднее.

— «Пятый. Дроздов. Помнит, что всё надо снять. Забыл, что не всё можно выложить. Пришёл, потому что молод и хочет видеть. Видеть он будет. Смотреть он не научился.»

Дроздов опустил телефон. На этот раз — совсем. Положил его на стол экраном вниз, чего не делал никогда за всё время службы.

— Я это… — сказал он. — Я не выкладывал ничего.

Дракон посмотрел на него.

— Восьмое марта, — сказал он. — Видео с котом Тимофеем. Где он смотрит на папку. Вы подписали: «Наш хранитель». Ночью у вас прибавилось триста подписчиков. Один из них — не человек. Он до сих пор смотрит ваш аккаунт. Каждый день. В четыре утра.

— Откуда вы знаете? — спросил Дроздов тихо.

— Я нотариус, — сказал дракон. — Я знаю всё, что попадает в бумаги. А ваши триста подписчиков попали в бумаги. — Он погладил портфель. — Завещание готовилось не сегодня утром. Оно готовилось двадцать лет. Просто сегодня его записали.

— «Шестой, — продолжил дракон. — Штопор. Помнит, что всё можно открыть. Забыл, что не всё надо открывать. Приходит, потому что здесь его принимают. Приняли его здесь. Открывать он будет до тех пор, пока не откроет то, что закроет его самого. И тогда он остановится.»

Дракон перелистнул страницу.

— «Седьмой. Кот Тимофей. — Дракон впервые улыбнулся. Улыбка у него была странная, драконья, — уголки длинной морды чуть приподымались. — Помнит всё. Ничего не забыл. Здесь он по делу. Дело в нём. Пока он на месте — отдел на месте. Когда он уйдёт — читайте восьмой пункт на последней странице.»

— А восьмой? — спросил Орлов.

Дракон закрыл папку. Потом снова открыл. Долго искал — не потому что не знал, где искать, а потому что боялся найти. Нашёл. Прочёл про себя. Поднял глаза.

— Восьмой, — сказал он, — это уже не про вас.

— А про кого?

— Про меня, — сказал дракон.

— Читайте, — сказал Орлов.

— «Восьмой. Аристарх Гекторович Крылов. Нотариус. Завещание составлено им по просьбе того, кого он не помнит. Когда Крылов дочитает завещание до конца — он вспомнит. Когда вспомнит — поймёт, что завещание не про отдел. А про то, что было до отдела и что будет после. И тогда ему придётся сделать выбор. Он уже его сделал. Он ещё об этом не знает.»

Дракон положил бумагу на стол. Бумага медленно погасла — ровно так, как гаснет металл, когда его убирают из огня.

— Что это значит? — спросила Синичкина.

Дракон снял очки. Протёр их — медленно, тем движением, которым протирают стёкла, когда хотят потянуть время. Надел обратно.

— Это значит, — сказал он, — что в этом завещании каждому из нас написано, где у него прореха. И это не угроза. Это подсказка. Кто-то хочет, чтобы мы её увидели. И кто-то хочет, чтобы мы её увидели правильно.

— Кто? — спросил Орлов.

Дракон посмотрел на него. Долго.

— Тот, — сказал он, — кого я не помню.

Тимофей встал. Обошёл стол. Обошёл дракона. Обошёл всех по очереди — будто пересчитывал. Дойдя до Орлова, сел рядом и положил лапу на его выглаженную рубашку, чуть выше кармана, где хранился ключ от сейфа.

Орлов посмотрел на кота. Кот посмотрел на Орлова.

— Значит, — сказал Орлов, — у нас есть сорок восемь страниц и ни одного подозреваемого.

— Есть один, — сказал дракон. — Тот, кто написал завещание.

— Его мы не помним.

— Его мы не помним, — согласился дракон. — Но мы помним, что оно есть. И это уже зацепка.

— Кулибин, — сказал Орлов.

— М.

— Ты у нас что-то паял.

— Я всегда что-то паяю.

— Вот и спаяй нам что-нибудь, что умеет помнить то, чего не помним мы.

Кулибин медленно кивнул. Потом залез обратно под стол. Оттуда донеслось негромкое гудение — будто внутри кабинета завёлся очень маленький, очень сосредоточенный чайник. Через минуту оттуда повалил лёгкий пар.

— Он это умеет, — сказал Муромцев с дивана.

— Кто? — спросил Дроздов.

— Кулибин, — сказал Муромцев. — Память — это же тоже прибор. Просто его никто ещё не паял.

Дракон обвёл взглядом кабинет. Посмотрел на лепнину. На герань. На папку «ВЕЩДОК». На сейф без номера, которого почти не было видно из-за шкафа. На кота. На людей.

— Я останусь, — сказал он, — пока не дочитаем до конца.

— Сорок восемь страниц, — сказала Синичкина.

— Сорок восемь, — подтвердил дракон.

— И все тёплые?

— Все, — сказал дракон. — Но это не беда. У меня есть чай. И, кажется, — он посмотрел на Муромцева, — мы поладим.

Муромцев кивнул. Медленно. Серьёзно.

— Чабрец, — сказал он. — Вторая заварка будет ещё лучше.

Глава 3. Прореха

Ночь в Тихогорске опустилась мягко, как опускается на город одеяло, которое достали из шкафа впервые за год. Пахло пылью, чабрецом и немного — той особенной бронзовой горечью, которая остаётся после долгого разговора с драконом. В отделе номер семь никто не расходился. Это было нелогично, но у отдела давно уже была своя логика, и она работала лучше обычной.

Дракон устроился в углу, у шкафа, там, где раньше стоял веник. Веник он вежливо подвинул, извинился перед ним и сел. Когда он сел и сложил крылья — а крылья у него были, только маленькие, аккуратные, деловые, он их обычно держал прижатыми к телу, — в отделе стало чуть уютнее. Так бывает, когда в комнату входит кто-то очень большой и очень спокойный: тесно, зато тепло.

Муромцев варил вторую заварку. Дроздов сидел без телефона — и это было настолько непривычно, что всем казалось, будто из кабинета убрали мебель. Кулибин громыхал под столом, время от времени высовываясь, чтобы посмотреть в блокнот Синичкиной и что-то там поправить. Синичкина писала. Она писала уже третий час, и пучок её развалился окончательно — пряди торчали в стороны, как будто тоже хотели что-то сказать.

Орлов стоял у окна. Он смотрел на город. Город смотрел на него.

— Аристарх Гекторович, — сказал Орлов, не оборачиваясь. — Пункт первый. Про меня.

— Слушаю.

— «Помнит порядок. Забыл цель». — Орлов помолчал. — Что это значит в вашей нотариальной практике?

Дракон подумал.

— Это значит, товарищ майор, что человек помнит, как надо. Но не помнит, зачем надо. Такие люди держат конструкцию. Но конструкция держится не на них, а на их памяти о предыдущем шаге. Если предыдущий шаг убрать — конструкция сложится.

— Убрать как?

— Убрать не физически. Убрать из памяти. Забыть не событие, а цель. Это тонкая работа. На такое способен только один тип существ.

— Какой?

Дракон повёл мордой в сторону папки «ВЕЩДОК».

— Тот, который ходит по документам. И по памяти. Он не стирает. Он подписывает новое поверх старого. У людей есть такая привычка — они называют это «привыканием». У нас это называется иначе. У нас это называется «второй подписант».

— То есть, — сказала Синичкина, поднимая голову, — кто-то ходит по городу и ставит свою подпись поверх чужих целей?

— Уже год, — сказал дракон.

— Откуда вы знаете?

— По бумагам. Бумага всегда чувствует подпись. Я за год получил четыре запроса на нотариальное удостоверение целей. Цель — это такая штука, которую у нас удостоверяют в редких случаях. Обычно когда человек делает что-то очень важное и хочет, чтобы это не потерялось. Четыре раза за год. При обычной статистике — раз в тридцать лет.

— Кто был?

— Первый — учительница. Хотела, чтобы её ученики помнили таблицу умножения через тридцать лет. Второй — дворник. Хотел, чтобы его метла не сломалась до весны. Третий — бабушка. Хотела, чтобы внук не забыл, как она выглядела.

— А четвёртый?

Дракон долго молчал.

— Четвёртым был сотрудник вашего отдела, — сказал он. — Пришёл в контору шесть дней назад. Сказал: «Удостоверьте, что я на службе не ради бумаг». Я удостоверил. А вчера я проверил запись — цели нет. Подпись под записью чужая.

— Кто? — спросил Орлов.

— Подпись неразборчивая. Но она бронзовая. Как моя.

В кабинете стало очень тихо. Тимофей встал с папки и медленно обошёл всех по кругу, будто кого-то не находил. Дойдя до Кулибина, он остановился, посмотрел на него и пошёл дальше. Дойдя до Дроздова — посмотрел, пошёл дальше. Дойдя до Муромцева — посидел. Дошёл до Синичкиной — сел рядом и положил лапу на её блокнот.

— Тимофей, — сказала Синичкина. — Ты чего?

Кот не ответил. Кот никогда не отвечал. Но Синичкина вдруг поняла, что смотрит на свои записи и не понимает, что в них написано. Вот блокнот. Вот строчки. Вот буквы. А смысл — как будто за стеклом. Строчки есть. Смысла нет.

Она подняла глаза.

— Я не помню, — сказала она. — Товарищ майор, я не помню, зачем я вам всё это пишу.

— Что ты не помнишь?

— Зачем. — Синичкина удивилась собственному голосу. Голос был спокойный, как у человека, который рассказывает про погоду. — Я помню, как писать. Помню, какие буквы. Помню, куда ставить дату. А зачем — не помню. У меня как будто в голове кто-то стёр только одну строку. Одну. И через неё теперь ничего не сходится.

Она попыталась улыбнуться.

— Извините. Я, наверное, устала.

Дракон в углу поднялся. Медленно, так, чтобы не напугать. Он подошёл к Синичкиной и присел рядом на корточки — насколько дракон может присесть на корточки, а может он не очень, поэтому просто наклонился.

— Позвольте, — сказал он. — Я посмотрю.

Он снял очки и очень аккуратно коснулся лбом её лба. Коротко. Одно мгновение. От Синичкиной пахнуло чабрецом.

— Вижу, — сказал дракон. — Чёрный крапин. Один. Как прореха в бумаге. Через такой крапин вытекает цель. Очень аккуратно сделано. Профессионально.

Он отстранился и надел очки обратно.

— Товарищ майор, — сказал он. — В отделе номер семь работают семеро и один кот. У пятерых из семи — крапины. У шестого — крапин свежий, поставлен вчера. У седьмого — нет.

— Кто шестой? — спросил Орлов.

— Я не знаю его имени, — сказал дракон. — Но крапин свежий. Значит, боятся его больше всех. Значит, он может раскусить.

— Седьмой кто? — спросила Синичкина.

Дракон посмотрел на Орлова.

— Седьмой — тот, — сказал он, — у кого нет крапина, потому что к нему не подступились. Потому что его нельзя подписать. Потому что его цели проверять не надо — она у него в крови.

Он выдержал паузу.

— Седьмой — это вы, товарищ майор. У вас крапина нет.

— Но первый пункт, — сказал Орлов.

— Первый пункт — испугались. — Дракон развёл лапами. — Тот, кто писал завещание, не смог вас подписать. Он написал про вас как про больного, чтобы вы не поняли, что вы здоровый. Это классика. Так делают на всех уровнях. Врач — не больной, но бумаги ему выписывают больного, чтобы он сидел и лечился. И цель свою главную вылечит.