Дело о драконе-нотариусе

Глава 4. Второй подписант

Ночь тянулась дальше, и в отделе номер семь никто не ложился. Время от времени кто-то вставал, кто-то садился, кто-то наливал себе чаю. Муромцев наливал всем. Так было заведено. В отделе вообще многое было заведено, и когда что-то заводилось, отменить это мог только Орлов. Орлов не отменял.

«Памятник» — медный обруч с чайником — стоял на столе и тихо пыхтел. Пар из него поднимался уже не в колонну, а в тонкую спираль, как в старых книжках про опыты. Внутри спирали плавали буквы — маленькие, бронзовые, они собирались в слова, слова распадались, снова собирались. Кулибин сидел рядом и следил за ними, как рыбак за поплавком.

— Ну, — сказал он наконец. — Есть.

Все обернулись.

Кулибин поднял палец. В спирали над чайником медленно проступила строка — и, что важнее, почерк. Почерк был тот же, что в завещании. Ровный, каллиграфический, с едва заметным наклоном влево. И — бронзовый. Даже в пару, даже в отражении он оставался бронзовым.

— Это я, — сказал дракон тихо.

— Что? — переспросил Дроздов.

— Это мой почерк, — сказал дракон. — Это я это писал. Это я писал завещание. Не сегодня утром. Раньше.

Он стоял у шкафа, всё там же, сложив маленькие крылья. Но теперь он стоял иначе. Не уютно. Он стоял так, как стоят, когда знают, что дальше будет хуже.

— Объяснитесь, — сказал Орлов.

— Я не помню, когда писал, — сказал дракон. — И это, товарищ майор, самое странное. Нотариус не забывает свои документы. Я держу в памяти каждую бумагу, которую составил за сорок лет. А этот документ… — он посмотрел на портфель, — этот документ был у меня всегда. Я не знаю, когда он появился. Он был у меня, когда я открыл контору. Я думал, он от отца. Отец был нотариусом. И дед. У нас это наследственное.

— Ваш отец? — спросил Муромцев.

— Умер, — сказал дракон. — Двадцать два года назад. Я был тогда ещё молод. Взял контору. Взял портфель. Не открывал его, пока не начал работать как следует. Портфель был заперт. Ключ был у меня. На шнурке. Я открыл его только через год. Внутри лежало это завещание. Сорок восемь страниц. С датой, которая ещё не наступила. Я подумал — недоразумение. Переложил в нижний ящик. Через год достал — почерк изменился. Он был мой. Не тот, каким я пишу сейчас. Тот, каким я стал писать через год. Я испугался и запер портфель снова.

— А сегодня утром, — сказал Орлов.

— Сегодня утром, — сказал дракон, — портфель открылся сам. И бумага была тёплая. И я написал. Я не помню, что писал. Но я написал. Вот это.

Он открыл портфель. Вынул верхний лист. Все увидели — лист был тот же, что и раньше, но теперь на нём проступили маленькие буквы сверху, над заголовком, едва заметные, как водяной знак.

Буквы складывались в одну фразу:

«Прочти меня вслух. Я войду в тебя и расскажу, кем ты был».

— Это не завещание, — сказала Синичкина. — Это письмо. Письмо самому себе.

— Это так и есть, — сказал дракон. — Я его написал себе в прошлом. И отправил в будущее. Только вот проблема: я не помню, зачем.

Кулибин снял очки. Протёр их о рубашку, хотя на рубашке было не лучше. Надел обратно.

— Ну, — сказал он, — положим, тут всё просто. Надо прочесть вслух. Раз написано.

— Нельзя, — сказал дракон резко.

— Почему?

— Потому что если я прочту вслух, — сказал дракон, — я вспомню не то, что было. Я вспомню то, кем я был. А я не знаю, кем я был. И если это окажется кто-то плохой, — он посмотрел на портфель, — он вернётся. Здесь. В этом кабинете.

— Значит, есть кто-то похуже, чем вы сейчас, — сказал Муромцев. Не вопросом. Утверждением.

— Возможно, — сказал дракон. — И я боюсь не того, что он сделает. Я боюсь того, что он вспомнит.

— Что вспомнит? — спросил Орлов.

Дракон помолчал. Потом сказал:

— Что ставил подписи.

Слова повисли в воздухе. Синичкина перестала писать. Дроздов не потянулся к телефону. Даже Тимофей приподнял голову — на миллиметр, но приподнял.

— Пункт восьмой, — сказал Орлов. — «Крылов. Нотариус. Завещание составлено им по просьбе того, кого он не помнит. Когда Крылов дочитает завещание до конца — он вспомнит.»

— Да, — сказал дракон. — Только это не я. — Он похлопал по бумаге. — Это тот, кто был мной. Тот, кто писал это. Он знал, что я забуду. И он знал, что мне будет страшно вспомнить. И он заранее написал про себя — чтобы я не рванулся вспомнить слишком быстро. Потому что если дракон вспомнит, что был подписантом, он сломает свою контору. Он сломает весь город. Он сломает всё, что вокруг него.

— Почему? — спросила Синичкина.

— Потому что первое, что делает подписант, вспомнив себя, — сказал дракон. — Он возвращается к последней странице, чтобы дописать. Дописать себя. И вот тогда, — он посмотрел на неё, — вот тогда всё и происходит. Не раньше. И не позже.

— То есть, — сказала Синичкина, — мы должны прочесть вслух, но не до конца.

— Да.

— И тогда мы не узнаем, что там.

— Да.

— И дракон не вспомнит, кем он был.

— Да.

— И тот, кто ходит по городу и стирает цели, — сказала Синичкина, — останется.

— Да.

Орлов встал. Он не был взволнован. Он вообще редко был взволнован, и это иногда пугало сильнее, чем если бы он кричал. Он подошёл к дракону. Посмотрел на него снизу вверх — дракон был выше.

— Аристарх Гекторович, — сказал Орлов. — Вы ведь это всё уже знали. Когда пришли.

— Догадывался.

— Тогда зачем пришли?

Дракон опустил глаза. Долго молчал. Потом сказал:

— За вами. Потому что я подписант, товарищ майор. Я не подписывал цели. Я подписывал страхи. Все эти годы. Я думал, что я нотариус. А я был… — он поискал слово, — я был как тот, кто ставит на документах пятно. И документ становится ничтожным. Все эти годы я ставил пятно. И не помнил об этом. Потому что тот, кто меня подписал, был умнее меня. Он подписал меня самого. Я — мой собственный крапин. Я — прореха. И я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Тимофей встал. Медленно перешёл кабинет. Подошёл к дракону вплотную. Посмотрел на него снизу. Дракон, огромный, бронзовый, покрытый чешуёй, вдруг показался в этот момент очень маленьким. Он присел — насколько мог присесть, — и посмотрел на кота в ответ.

Кот моргнул. Один раз. Потом повернулся и пошёл к двери.

У двери он сел. Посмотрел на всех.

— Он зовёт, — сказала Синичкина.

— Куда? — спросил Дроздов.

— Не знаю, — сказала Синичкина. — Но Тимофей не зовёт просто так.

Орлов посмотрел на дракона. На портфель. На герань. На лепнину. На сейф без номера, которого почти не было видно из-за шкафа. На сотрудников. На кота.

— Идём, — сказал он.

— Куда? — переспросил Дроздов.

— Куда Тимофей скажет.

— А если это ловушка? — спросил Кулибин.

— Тогда мы вернёмся, — сказал Орлов. — Мы всегда возвращаемся.

Кулибин забрал «памятник». Дракон взял портфель. Синичкина сунула блокнот под мышку и поправила пучок — безуспешно. Муромцев накинул на плечи пиджак — помятый, как всегда. Дроздов оставил телефон на столе. Это был поступок.

Тимофей ждал у двери.

Кот поднялся. Повёл.

Дверь открылась — сама, как в сказке, — и за ней оказался не коридор отдела номер семь. За ней оказалась контора «Дракон и партнёры». Та самая. С зелёной вывеской, с приёмной, с полками, уставленными папками, с лампой на столе и с синей чернильницей, из которой торчало перо.

Контора была прямо здесь. Здесь её раньше не было. И теперь она была.

Дракон посмотрел на неё. Долго. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Моя контора. Первая. Та, которую я закрыл двенадцать лет назад.

— Кто её открыл? — спросил Орлов.

— Она сама, — сказал дракон. — Так бывает. Когда нотариус забывает свои документы — документы его возвращают. Тот, кто меня подписал, знал это. Он знал, что контора вернётся. Он знал, что я приду. — Пауза. — Он меня приглашает.

— Идём? — спросила Синичкина.

— Идём, — сказал Орлов.

И они вошли.

Глава 5. Подпись

Внутри конторы пахло бумагой, воском и очень старым чаем. Так пахнет помещение, в котором много лет писали от руки и ни разу — не переписывали набело. Полки шли от пола до потолка. На полках стояли папки. Папок было много. Больше, чем может понадобиться одному нотариусу за всю его жизнь. Больше, чем может понадобиться всем нотариусам Тихогорска вместе взятым.

— Это не моя контора, — сказал дракон тихо.

— А чья? — спросил Орлов.

— Моя. Но не та. — Дракон обвёл взглядом полки. — Это моя контора, какая она есть сейчас. В том виде, в каком она живёт без меня. Пока я был нотариусом, я думал, что работаю в ней. А она, оказывается, работала во мне.

Тимофей шёл впереди. Он шёл уверенно, как будто знал этот коридор. Он его не знал. Но кот и не нуждался в том, чтобы знать. Кот шёл, потому что шёл.

За столом — за тем самым столом, покрытым зелёным сукном, за которым, по идее, должен был сидеть дракон, — никого не было. На столе лежала открытая книга. Одна. Толстая, в бронзовом переплёте. Страницы её были исписаны в два почерка. Один почерк все уже знали — каллиграфический, ровный, с наклоном влево. Второй был другой. Второй был размашистый, злой, с сильным нажимом. Буквы его прорезали бумагу.

— Второй подписант, — сказал дракон.

— Он был здесь, — сказала Синичкина.

— Он здесь и есть, — сказал дракон. — Он — эта книга. Он — моя вторая подпись. Он существует, пока существует моя первая.

Орлов подошёл к столу. Посмотрел на книгу. Прочёл вслух — негромко, себе под нос:

— «Журнал регистрации целей. Том первый. Начат с момента открытия конторы.»

— Двенадцать лет назад, — сказал дракон. — Столько мне было, когда я открылся. Я тогда ещё думал, что нотариус — это тот, кто удостоверяет. А оказалось, нотариус — это тот, кто стирает. Разница в том, что первое делают руками, а второе — душой.

— И вы стирали, — сказал Орлов.

— И я стирал. — Дракон смотрел на книгу. — Цели. Идеи. Мечты. Я не понимал, что делаю. Я думал, что регистрирую. Я ставил свою печать — и цель исчезала. Я думал, так и должно быть. Я думал, что цели — это как долги: их надо закрывать. А надо было, наоборот, открывать.

Книга, лежащая на столе, тихо вздохнула. Это было неожиданно — не звуком, а движением воздуха, — но все его почувствовали. Дракон отшатнулся.

— Он здесь, — сказал он.

— Он всегда был здесь, — сказал Орлов. — В вас.

— Да. Но теперь — не во мне. Теперь он — здесь. — Дракон показал на книгу. — Он вылез. Пока я спал. Он дописал мою контору. И теперь он хочет, чтобы я вернулся. К нему. К себе. К тому, кем я был.

— И что будет, если вы вернётесь? — спросил Дроздов.

Дракон помолчал.

— Тогда я буду только подписывать. — Он посмотрел в сторону. — Опять. Всё. Без разбора.

— А если не вернётесь?

Дракон молчал дольше.

— Тогда он останется, — сказал он. — Здесь. В этой книге. И будет ждать. Ждать будет долго. Он умеет ждать. Он — терпение. Он — моя вторая половина, и он умеет только одно: раз за разом ставить подпись поверх чужой. Пока есть с кем.

Тимофей подошёл к столу. Посмотрел на книгу. Потом повернулся к людям. Потом сел. Потом — моргнул.

Затем он сделал то, чего не делал никогда. Он поднял лапу и постучал. Один раз. По столу. Прямо по переплёту.

Книга открылась сама. Страницы зашелестели. Дракон шагнул вперёд — автоматически, будто его потянули. Орлов положил руку ему на локоть. Дракон остановился.

— Стойте, — сказал Орлов. — Читайте вместе.

— Как?

— Вслух. На два голоса. Вы — вы. Книга — за него.

— Она не может за него, — сказал дракон. — Она немыслима. Она — текст.

— Тогда поставьте подпись. — Орлов посмотрел на него. — Просто поставьте подпись. И посмотрите, что будет.

Дракон посмотрел на перо — то самое, которое торчало из синей чернильницы. Перо было бронзовое, с обломанным кончиком. Дракон очень долго на него смотрел. Потом взял.

Рука у него дрожала. Дракон — существо весом в центнер — дрожал, как первокурсник. Он поднёс перо к странице. На странице уже была подпись. Его. Та, старая, размашистая, злая.

И тогда он сделал вторую попытку. Подписал рядом. Внизу. Ровно, каллиграфически, с наклоном влево.

Ничего не произошло. Потом произошло всё сразу.

Чернила в книге вспыхнули. Разом, все страницы. Из переплёта повалил бронзовый дым, и в этом дыму проступил силуэт. Огромный. Драконий. Точь-в-точь как у Аристарха Гекторовича, но на несколько размеров больше, и по цвету — тёмный, копчёный, с глазами, из которых не шёл чай.

Силуэт посмотрел на всех. Раскрыл пасть.

— Ты, — сказало оно. Голос был низкий, но не такой, как у Аристарха. У Аристарха голос был тёплый. У этого — не тёплый. У этого голос был как медь в мороз. — Ты вернулся.

— Я вернулся, — сказал дракон. — Но я вернулся не к тебе.

— Ты вернулся ко мне, — сказал силуэт. — Ты — это я. Я — это ты. Мы одно. Ты всегда будешь ставить. Ты всегда будешь закрывать. Это твоя природа.

— Нет, — сказал дракон.

— Это твоя природа, — повторил силуэт. — Ты знаешь, почему ты стёр первую цель?

— Нет, — сказал дракон.

— Я скажу. — Силуэт улыбнулся — если это можно было назвать улыбкой. — Ты стёр цель, потому что тебе было проще её стереть, чем её выполнить. Ты — лентяй, Аристарх. Ты — лентяй под маской строгости. Ты всю жизнь подписывал не потому, что хотел, а потому что не хотел делать. Ты — вторая подпись. Ты — тот, кто соглашается, чтобы не делать.

Дракон молчал. Молчал долго. Тимофей смотрел на него. Муромцев смотрел на него. Синичкина смотрела на него. Дроздов — смотрел. Кулибин — смотрел. Все смотрели.

И тогда Орлов сказал:

— Аристарх Гекторович, — сказал он. — Он врёт. Но врёт красиво. Это опаснее, чем ложь. Это полуправда.

— Она не полуправда, — сказал дракон. — Она правда. Я действительно не хотел делать. Я действительно подписывал, чтобы не делать.

— Хорошо, — сказал Орлов. — А зачем вы тогда сегодня утром составили завещание? Оно-то — ваше. Оно-то — первое за двенадцать лет, где вы не стёрли, а записали.

Дракон поднял голову.

— Я не помню. Я составил в беспамятстве.

— Нет, — сказал Орлов. — Вы помните. Вы составляли в шесть сорок три утра. Вы тогда ещё спали. Но чтобы вы встали в шесть сорок три, чтобы вы сели писать, чтобы вы написали сорок восемь страниц — вы должны были чего-то хотеть. Чего?

Дракон посмотрел на Синичкину. На Муромцева. На Дроздова. На Кулибина. На кота. На Орлова.

— Я хотел, — сказал он, — чтобы кто-нибудь пришёл и остановил меня.

Пауза.

— Остановить меня от того, чтобы я стал им обратно. — Он посмотрел на силуэт. — Я знал, что тот, кто меня подписал, во мне. И я знал, что однажды он выйдет. Я не знал, когда. Я написал это завещание как просьбу. Просьбу к тем, кто будет рядом. Просьбу остановить меня. Я не мог сам — я не тот, кто себя останавливает. Я — тот, кого останавливают. Если меня не остановить — я стираю. Это правда.

— Ну, — сказал силуэт, — вот ты и признал. Ты — стиратель. Ты — тот, кто закрывает. Моя половина. Ты не можешь без меня. И я не могу без тебя.

— Не могу, — согласился дракон.

— Значит, иди ко мне.

— Иду, — сказал дракон. — Но не так.

Он обернулся. Посмотрел на Орлова.

— Товарищ майор, — сказал он. — Вы позволите?

— Что сделать?

— Подпишите меня.

— Что?

— Подпишите. — Дракон достал из портфеля лист бумаги. Чистый. Положил на стол. Взял перо. Обмакнул. Протянул Орлову. — Вы — тот, у кого нет крапина. Вы — тот, кого нельзя подписать. Значит, можете подписать вы. Поставьте мне цель. Назовите меня заново. Любое. Одно слово. Одно. И я больше не буду его второй половиной.

Силуэт замер. Он замер, потому что впервые за всё время не понимал, что происходит.

Орлов посмотрел на лист. На перо. На дракона.

— Я не умею, — сказал он.

— Я тоже не умел, — сказал дракон. — Двенадцать лет. Я подписывал за других. Теперь пусть подпишут за меня. Это и есть нотариус. Не тот, кто регистрирует. Тот, кто даёт цели.

Орлов взял перо. Долго смотрел на лист. Потом написал одно слово. Коротко. Каллиграфически не умел, поэтому написал как умел — печатными, крупно, чтобы точно видно было.

Слово было:

«ХРАНИТЬ».

Дракон прочёл. Медленно. Про себя. Потом вслух:

— Хранить.

И протянул лист силуэту.

— Вот тебе, — сказал дракон. — Всё, что я закрывал, — я хранил. Только хранил не то. Теперь у меня одна цель. Хранить. И я больше не подписываю. Я храню.

Силуэт посмотрел на лист. Посмотрел на дракона. Посмотрел на Орлова.

— Это не так работает, — сказало оно.

— Это так работает, — сказал дракон.

— Ты не можешь отказаться от того, что ты есть.

— Я не отказываюсь. Я выбираю.

Силуэт дрогнул. Он не исчез — так было бы слишком просто. Он осел. Он втянулся обратно в книгу. Медленно, как втягивается вода в сток. Страницы книги погасли. Бронзовый дым улёгся на пол и стал пылью. На странице остались две подписи: старая, размашистая, злая — и новая, ровная, каллиграфическая, с наклоном влево. Между ними, посередине, — слово печатными, крупно: «ХРАНИТЬ».

Всё.

Книга закрылась сама. Тихо.

— Оно вернётся, — сказал дракон. — Однажды. Оно всегда возвращается.

— Знаю, — сказал Орлов. — Мы тогда опять придём. Мы всегда приходим.

Тимофей встал. Обошёл кабинет. Обошёл книгу. Сидел. Потом медленно пошёл к двери. На полпути он обернулся — коротко, как это делают только коты, и только когда всё уже закончилось.

— Идём, — сказала Синичкина.

— Идём, — сказал Орлов.

И они вышли. Контора осталась. Она была. Она была не там, где они думали. Она была внутри дракона — и осталась внутри дракона. Та, старая, злая. Просто теперь у неё был хозяин. Хозяин был хороший.

ЭПИЛОГ. Хранить

Утро в отделе номер семь начиналось так, как оно начиналось всегда, и это было его главное достоинство.

Кулибин паял. Дроздов листал — на этот раз не телефон, а толстую тетрадь, которую ему выдали на память вместо смартфона, и он, к своему удивлению, в ней даже почерк выработал. Муромцев лежал на диване — диван по этому поводу уже смирился и даже скрипел по-дружески. Синичкина опаздывала на четыре минуты. Орлов стоял у окна и гладил рубашку рукой. Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК» и смотрел в пространство.

Лепнина осыпалась. Лампочка мигала. Герань на подоконнике выпустила третий цветок — яркий, плотный, без единого изъяна.

Дракон сидел в углу, у шкафа, там, где раньше стоял веник. Веник он вежливо подвинул. Он ставил на стол маленькую чернильницу и аккуратно складывал бумаги — одну к одной. Работа была неторопливая, но неспешная, и в ней было что-то приятное.

— Аристарх Гекторович, — сказала Синичкина, присаживаясь на край стола.

— Да?

— Вы знали, что подпишетесь у нас?

Дракон подумал.

— Нет, — сказал он. — Я вообще ничего не знал. Я просто ждал. Ждал — это, знаете, тоже работа. Только неоплачиваемая.

— А сейчас как?

— Сейчас платят. — Дракон улыбнулся. — Чай наливают.

Муромцев налил. Молча.

Дроздов поднял голову от тетради.

— Аристарх Гекторович.

— Да?

— А что было на сорок восьмой странице?

Дракон открыл портфель. Достал завещание. Отсчитал сорок восемь страниц. Последняя была пустая. Совершенно. Ни буквы.

— Вот и всё, — сказал дракон. — Как обычно.

— Это как «как обычно»?

— Я думаю, — сказал дракон, — это нотариальная шутка. Когда нечего писать — пишут пустую страницу. Чтобы клиент понял, что он сам должен дописать конец. Я двенадцать лет держал этот портфель и ни разу не догадался посмотреть на последнюю страницу.

— Значит, финал дописываем мы, — сказал Орлов.

— Дописываете вы, — сказал дракон. — У меня служебное.

Тимофей спрыгнул с папки «ВЕЩДОК». Обошёл кабинет — по кругу, как он это делал, когда хотел пересчитать всех. Пересчитал. Сел. Потом поднял лапу и постучал по полу. Один раз. Мягко.

Это ничего не значило. И это значило всё.

Орлов посмотрел на него. Потом на герань. Потом на дверь. Дверь была закрыта. Дверь была открыта.

— Кулибин, — сказал он.

— М.

— Что там с твоим «памятником»?

— Работает, — сказал Кулибин, не поднимая головы. — Я его переделал. Теперь он умеет только одно: помнить, что мы здесь. Ничего больше.

— Этого хватит?

— Этого — в самый раз, — сказал Кулибин.

Муромцев налил чаю всем. Синичкина дописала последний абзац и закрыла блокнот. Дроздов отложил тетрадь. Кулибин отложил паяльник. Дракон закрыл портфель. Тимофей моргнул. Орлов отошёл от окна. Лепнина перестала осыпаться — на минуту, ровно на одну.

— Следующее

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.