Дело о странном доме
- -
- 100%
- +
Тимофей сидел на подоконнике. Рядом с геранью. Он больше не смотрел в стену. Он смотрел в окно — на машину.
Дракон сидел в углу. Пришёл сам, без приглашения. Сказал: «По делу 9 — я сторона. По делу 6 — я уже. Тут — третье.»
— Итак, — сказал Орлов. — Есть три варианта.
Он разложил на столе три листка.
— Первый. Дом сносится по графику. Контракт исполняется. Формально — всё чисто. Неформально — мы теряем первый дом квартала, домового, тетрадь, историю пятьдесят третьего года и… — он помолчал, — очень много чего ещё.
— Второй, — сказал дракон, не дожидаясь, пока его попросят.
— Второй. Дом признаётся объектом культурного наследия. Это долго — экспертиза, комиссия, сроки. У нас три недели. Не успеть.
— Третий, — сказала Синичкина. — Промежуточный.
— Да, — сказал Орлов. — Промежуточный.
Он выложил на стол четвёртый лист.
— Муниципальный выкуп доли. Мы не сохраняем дом целиком. Мы сохраняем его часть. Один этаж. Одну квартиру. Одно окно. Один наличник. Остальное — снос по графику, по проекту, с соблюдением всех документов.
— И домовой там останется? — спросил Дроздов.
— Домовой останется там, — сказал Орлов, — если сохранится та часть дома, которая его держит. По словам самого Фёдора Кузьмича — ему нужно одно окно и одна труба. Трубу мы оставляем в проекте. Окно — тоже. Наличник — тоже.
— А дом тогда — это что? — спросила Синичкина. — Что это будет за дом, если от него останется одна квартира?
— Это будет, — сказал дракон, — тот же дом. Просто меньше.
Он раскрыл свою серую папку.
— У меня есть справка, — сказал он. — От архитектора Мамина, внука того самого Петра Егоровича. Он жив, ему восемьдесят два, он живёт в Новочеркасске, и он мне вчера ответил по телефону. Он сказал: «Спасибо, что позвонили. Дед говорил, что наличник — это важно. Я всю жизнь думал, что он про шапку. Оказалось — не про шапку».
— Что он ответил конкретно? — спросил Орлов.
— Он согласен. — Дракон положил на стол ещё одну бумагу. — Он даёт согласие как представитель семьи. Он говорит: сохраните наличник и трубу — и считайте, что дом стоит.
— Осталось, — сказал дракон, — уговорить город.
— Значит, — сказал Орлов, — идём в мэрию.
— К кому? — спросила Синичкина.
Орлов посмотрел на Громобоева.
Громобоев помолчал. Потом сказал:
— К Кириллову. Заместитель по строительству. Он из наших. Он сам вырос на Пожарной.
— Он с Пожарной? — спросил Дроздов.
— Пожарная, четырнадцать, — сказал Громобоев. — Его дом снесён три года назад. Он на сносе присутствовал лично. Приезжал, стоял. Ничего не сказал. Уехал.
— Он в итоге под какой пойдёт? — спросил Орлов.
— Не знаю, — сказал Громобоев. — Он тогда, в двадцатом, мне в машине сказал одну вещь. «Я бы вернулся, но дома уже нет». И всё.
— Значит, — сказал Орлов, — сначала — Кириллов.
— А домовой? — спросила Синичкина.
— А домовой — с нами, — сказал Орлов. — В папке. В виде справки. В виде фото. В виде истории. Домового нельзя привезти в мэрию. Но за него можно говорить.
— И я буду говорить, — сказал дракон.
— Вы? — удивился Дроздов.
— Я сторона, — сказал дракон. — И я в этом доме уже был. В пятьдесят третьем. Мне однажды надо довести это дело до конца.
Он встал.
Дроздов встал тоже. Потом Синичкина. Потом Кулибин. Муромцев — отложил блокнот, сел прямо, медленно встал. Громобоев остался сидеть. Как всегда.
Орлов надел пиджак. Посмотрел на кота.
— Ты с нами?
Тимофей посмотрел на него.
И — впервые за всю серию — спрыгнул с подоконника и пошёл к двери первым.
— Он с нами, — сказал Муромцев.
— Пусть будет, — сказал Орлов. — Общественное мнение.
— Кстати, — сказал Дроздов. — А у нас есть фотография домового?
— Нет, — сказал Кулибин.
— А дом? — спросил Орлов.
— Дом — есть, — сказал Дроздов. — Я вчера снял. Дом, крыльцо, окно с лампой, наличник. И…
— Что?
— И кота, — сказал Дроздов. — На перилах. И — как бы это сказать — рядом с ним.
— С кем?
Дроздов показал телефон.
На фото: перила крыльца. На перилах — Тимофей. Рядом с ним — небольшая фигура в ватнике и валенках, сгорбленная, седая, сидит на перилах, свесив ноги. Домового видно. Не как тень. Чётко.
— Как? — сказал Дроздов. — Я его снимал. Я его в кадр не ставил. Он сам вошёл в кадр. То есть он не вошёл. Он там был. И…
— И что?
— И он в кадре — нормально. Не мутно. Не как привидение. Как живой. — Дроздов помолчал. — А потом я снимал его отдельно — вообще не получился. Только перила.
— Вот это, — сказал дракон, — очень хорошо.
— Почему?
— Потому что это доказывает, — сказал дракон, — что он не фотографируется отдельно. Он фотографируется вместе с домом. Он часть дома. Он не объект. Он атрибут.
— Дай сюда, — сказал Орлов.
Он посмотрел на фото. Долго.
Потом сказал:
— Хорошая фотография. В папку. К копии справки пятьдесят третьего.
— Хорошо, — сказал Дроздов и убрал телефон. Он был очень горд. Он не понял, за что именно.
Они вышли.
На лестнице Громобоев задержал Орлова.
— Майор.
— Я.
— В мэрии не говорите про домового до последнего. Говорите про наличник. Про пятьдесят третий. Про пожар. Про Мамина. Про семью. Про первого архитектора. Про историю квартала. Домового — потом. Последним.
— Почему?
— Потому что про наличник можно спорить. Про пятьдесят третий можно спорить. Про архитектора можно спорить. А про домового спорить нельзя. — Громобоев помолчал. — Про домового только решают.
— Понял, — сказал Орлов.
Он пошёл вниз.
Глава 5. Наличник
Мэрия стояла на площади Ленина, в старом здании с колоннами, выкрашенном в бледно-жёлтый цвет. Из-за жары колонны казались чуть липкими. Дроздов, идя по ступеням, сказал:
— Колонны как будто из сливочного масла.
— Не отвлекайтесь, — сказал Орлов.
— Я и не отвлекаюсь, — сказал Дроздов. — Я обстановку.
— Обстановку, — повторил Муромцев.
— Да.
— Обстановка, — сказал Муромцев, — это когда на площадке двенадцать лет никто не убирает и всё равно чисто. А это колонны.
— Понял, — сказал Дроздов.
Кабинет Кириллова был на четвёртом этаже, номер сорок один. Ждать пришлось двадцать минут. Секретарь — женщина лет пятидесяти, аккуратная, с двумя карандашами в причёске — вышла и сказала: «Проходите».
Кабинет был небольшой. Письменный стол. Два стула. Шкаф с папками. На стене — карта города. На карте — красным карандашом — отмечены площадки под снос. Пожарная, 11, была отмечена кружком. Кириллов поставил этот кружок сам. Ещё в апреле.
Кириллову было пятьдесят два. Он был в сером костюме и в галстуке, и по нему было видно, что он в этом галстуке ходит каждый день и давно перестал его замечать. Лицо у него было усталое и спокойное одновременно — как у человека, который привык, что ничего хорошего уже не будет, но работа всё равно должна быть сделана. Он встал, поздоровался за руку с каждым. На дракона посмотрел на полсекунды дольше остальных, но ничего не сказал.
— Садитесь, — сказал он.
Все сели. Муромцев — на стул, который жалобно скрипнул. Дроздов — на подоконник. Тимофея оставили в коридоре — Кириллов попросил. «Секретарь не любит кошек». Секретарь, услышав это, посмотрела на кота, потом на Кириллова, потом на кота — и промолчала. Кот остался в коридоре. На стуле. Сидел.
— Слушаю, — сказал Кириллов.
Орлов коротко изложил: есть дом на Пожарной, 11, по документам пустой, по факту — не пустой, есть история, есть справка пятьдесят третьего года, есть семья Маминых, есть резной наличник, есть труба, есть окно, есть пожар пятьдесят третьего, и есть предложение — сохранить часть дома.
— Часть, — сказал Кириллов.
— Часть, — подтвердил Орлов.
— А именно?
— Первый этаж, одна квартира, участок с крыльцом, труба, окно с наличником. Остальное — по графику. Сроки не срываем.
Кириллов откинулся в кресле.
— У вас справка? — спросил он.
— Вот.
Он прочитал справку. Медленно. Как человек, который читает не потому, что надо, а потому, что хочет понять.
Потом отложил.
— Значит, дом 11 — первый дом квартала.
— Да.
— Значит, все остальные — его копии.
— Да.
— А вы в курсе, — сказал Кириллов ровно, — что Пожарная, 14, снесли в двадцатом году?
— В курсе, — сказал Орлов.
— Я приезжал, — сказал Кириллов. — Стоял. Смотрел. Дом — четырнадцать — был такой же, как одиннадцать. Только наличник был не резной, а обычный. Потому что в четырнадцатом жил не Мамин, а Нестеров — слесарь.
— Я тогда не остановил, — сказал Кириллов. — Я тогда ничего не сказал. Потому что график. Потому что надо. Потому что так положено. И после этого я три года выписываю разрешения на снос того, что сам вырос вокруг. И каждый раз себе говорю: ну, это не четырнадцать. Это другое.
Он помолчал.
— А потом вы пришли с одиннадцатым.
— Почему одиннадцатый? — спросил он наконец. — Почему именно сегодня? Почему не в апреле, не в марте, не в двадцатом?
Орлов посмотрел на дракона.
Дракон посмотрел на Орлова. Потом — раскрыл папку.
— Потому что в апреле я не знал, что был в этом доме, — сказал дракон. — Я в нём был в пятьдесят третьем. Три дня после открытия. Я тогда подписывал акт приёмки. Я, как вы понимаете, этого не помнил. Мне напомнил сам дом. Вернее — сам домовой.
Кириллов моргнул.
— Кто?
— Домовой, — сказал дракон. — В доме живёт домовой. Фёдор Кузьмич. С пятьдесят третьего года. Он держит дом. Он разбудил людей при пожаре. Он сейчас в доме, и он не хочет уходить, но он готов на часть.
Кириллов посмотрел на Орлова.
— Это что, игра?
— Нет, — сказал Орлов.
— Майор.
— Нет, — сказал Орлов снова. — Мы его видели. Все. Следователь Синичкина, криминалист Кулибин, капитан Муромцев, старший лейтенант Дроздов и я. Полковник Громобоев тоже. И фотография есть.
— Фотография?
Дроздов уже вынул телефон.
Он положил его на стол.
На фото: перила крыльца Пожарной, 11. На перилах — серый кот. Рядом — небольшой сгорбленный человек в ватнике и валенках, сидит, свесив ноги, смотрит на закат. Не прозрачный. Не мутный. Просто сидит.
Кириллов смотрел на фото долго.
— Это кот, — сказал он.
— Да, — сказал Дроздов. — Кот наш.
— И этот рядом.
— Домовой.
Кириллов молчал.
Потом сказал — очень тихо:
— Мой отец рассказывал мне про такого. В моём детстве. Он говорил: «На Пожарной есть дом, который держит кто-то. Не убирай там ничего. Не переставляй. Не трогай». Я смеялся.
— Он умер в две тысячи одиннадцатом. Я не поехал на Пожарную. Я не проверил. Я тогда работал в другом районе, и мне было неудобно.
Он посмотрел на фото ещё раз.
— Это тот же дом.
— Да, — сказал дракон.
Кириллов встал. Подошёл к окну. Постоял. Обернулся.
— Проект, — сказал он. — Вы его мне на стол к пятнице. Я его вынесу на градостроительный. Комиссия — во вторник, третье число. До треть его надо провести экспертизу. Есть эксперт?
— Есть, — сказал дракон. — Мамин-младший, Новочеркасск. Он приедет.
— Он в возрасте?
— Восемьдесят два.
Кириллов на секунду закрыл глаза.
Потом открыл.
— Хорошо, — сказал он.
Он взял с угла стола красный карандаш. Вернулся к стене с картой. Снял кружок с Пожарной, 11. Один раз провёл черту — линию между одиннадцатым и одиннадцатым-бис. Такой, маленькой, которая уже не будет снесена.
— Всё, — сказал Кириллов. — Я подпишу.
Он сказал это ровно так, как говорит человек, который в последний момент передумал, и не собирается об этом жалеть.
Орлов встал.
— Спасибо.
— Майор.
— Я.
— Домового сфотографируйте отдельно. Для отчёта.
— Отдельно не получится, — сказал Дроздов.
— Почему?
— Он отдельно не фотографируется. Только с домом.
Кириллов посмотрел на фото.
Потом сказал:
— Тогда с домом. Но чтобы дом был виден. Не только кот.
— Понял, — сказал Дроздов.
Они вышли.
В коридоре их ждал кот. Он сидел на стуле, как и было велено. И — впервые за весь день — повернул голову к двери кабинета и посмотрел на неё долгим, спокойным, одобрительным взглядом.
«Договорились», — как будто сказал он.
Муромцев снял его со стула и понёс. Кот был доволен.
На крыльце мэрии, в тёплой медовой тени, Дроздов вдруг остановился.
— Александр Иванович.
— Что.
— У меня в телефоне ещё одно фото. Второе. Я его раньше не показывал.
— Почему?
— Не знаю. Просто не показывал. Оно тоже вчера — но не когда я снимал. Когда вернулся к машине.
Он открыл телефон. Протянул Орлову.
На фото — крыльцо. Перила. Тот же дом. Тот же вечер. Тот же закат.
Но над крыльцом, в воздухе, тонким золотым контуром — стоял чертёж. Строгий. Тонкий. Как будто выведенный карандашом. Квартира первого этажа. Кухня. Печь. Труба. Окно с наличником. Всё, что нужно было сохранить.
И внизу, сбоку — маленькая подпись. Не читаемая на телефоне, но читаемая на глаз: «Можно так».
— Это он, — сказал Дроздов.
— Это он, — сказал Орлов.
— Он заранее знал, что мы договоримся.
— Он заранее знал, как надо.
— Что делать с фото?
Орлов подумал.
— В папку. Первым листом. Поверх справки пятьдесят третьего.
— Почему?
— Потому что это ставит всё на место, — сказал Орлов. — И потому что он был прав. Можно так.
Он пошёл к машине.
Кот — на руках у Муромцева. Громобоев — у машины, фуражка на месте, форма тесна, лицо красноватое.
— Договорились? — спросил Громобоев.
— Договорились, — сказал Орлов.
Громобоев кивнул.
И — впервые за всю серию — улыбнулся. Коротко. Одним углом лица. Как человек, который выдал ордер на снос и собирается его отозвать.
— Хорошо, — сказал Громобоев. — Поехали.
Они поехали.
Солнце шло к закату. Город Тихогорск жил, как всегда, и река шла, как всегда, и на Пожарной улице стоял дом, в котором горел свет, и в котором впервые за семьдесят один год свет — горел согласованно.
ЭПИЛОГ. Тетрадь и наличник
Через полтора месяца.
Дом на Пожарной, 11 стоял. Не весь. Первый этаж. Одна квартира. Кухня. Печь — та самая, что грела «не туда», — теперь грела куда надо: потому что по печи шёл настоящий дым, и дым шёл в трубу, и труба была та самая. Окно с резным наличником. Крыльцо. Половик.
Второй этаж был снесён. Аккуратно. По проекту. Без объяснительных.
На стену, у входа, прикрутили новую табличку. Металлическую. Строгую. На ней было выбито: «Дом 11 по улице Пожарной. Первый дом квартала. 1953 г. Жилой.»Внизу — мельче: «Охраняется городом».
Под табличку поставили маленькую вазу. Налили воды. Утром кто-то — неважно кто — бросил в неё полевую ромашку. Ромашка держалась.
В кухне сидел Фёдор Кузьмич на своём табурете. На плите свистел чайник. На полке стояли три кружки, одна с трещиной. В углу лежала тетрадь в клетку.
За окном шёл июль.
Синичкина сидела за столом напротив. С блокнотом. Писала.
— Фёдор Кузьмич.
— Да.
— Мне для отчёта. Скажите, вы сейчас как? Нормально?
Домовой посмотрел в окно.
— Нормально, — сказал он. — Я думал, будет хуже. Оказалось — можно так.
— Так — это как?
— Так, как сейчас, — сказал домовой. — Крыльцо есть. Труба есть. Окно есть. Наличник — резной, стоит. Тётя Тася… — он помолчал, — тёти Таси нет. Но она и так давно была одна тетрадь. Тетрадь есть. Мальчик Гера в тетради. Мамин, которого внук. Мамин сам. Дом стоит, какой стоит. Дальше — как пойдёт.
— А что будете делать дальше? — спросила Синичкина.
— Дальше? — Домовой подумал. — Дальше ничего. Дальше — жить. Впервые с пятьдесят третьего — жить без решения. Вы не поверите, следователь, какое это облегчение.
Синичкина посмотрела на него.
Потом закрыла блокнот. Не стала писать. Просто закрыла.
— Хорошо, — сказала она.
Домовой кивнул.
— Чай?
— Давайте.
Он налил ей чаю. Взял свою кружку с трещиной. Сел напротив.
За окном — июль. В трубе — дым. В вазе — ромашка. На наличнике — резьба (солнце, волна, колос — три знака, три жизни). Ничего не происходило.
Это было лучшее «ничего не происходило» в сериале.
А в отделе номер семь на подоконнике стояли горшки.
Герань. Дубок. Клён. Склянка с солёной водой. Банка с речной галькой.
И — впервые за серию — новый горшок. Маленький, терракотовый. В нём — земля. И в земле — тонкий зелёный росток. Никто не знал, что это за росток. Никто его не сажал.
Тимофей сидел рядом. Смотрел на росток. Уши у него стояли торчком. Хвост лежал спокойно, ровно, длинно.
Орлов подошёл к подоконнику.
Посмотрел на росток.
Посмотрел на кота.
— Тимофей.
Кот не отреагировал.
— Откуда росток?
Кот не отреагировал.
— Тимофей.
Кот повернул голову. Медленно.
Посмотрел на Орлова.
Орлов посмотрел на кота.
— Ладно, — сказал Орлов. — Принято.
Он подошёл к столу. Сел. Открыл новую папку. Написал на ней: «Дело 9. Пожарная, 11. Крыльцо, наличник, тетрадь».
Закрыл папку.
Положил её в шкаф.
Он был майор. Он был из отдела, который не пишет в бумагах слова «домовой» — потому что не надо. В отчёте он написал «в целях сохранения объекта культурного и бытового значения». Всё.
Это было правильно.
Это было точно.
Так и надо.
В шкафу папка стояла рядом с папками «Дело 8» — про русалку, и «Дело 6» — про дракона. Всё было рядом. Всё хранилось.
Тимофей отвернулся от окна. Спрыгнул с подоконника. Прошёл
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.