Храм Христа Спасителя
- -
- 100%
- +
Они были живыми ровесниками того дня, из которого вырос этот храм. В тот декабрьский день, когда французы перешли Неман, им было по десять, по пятнадцать, по двадцать лет. Они уходили из дома мальчиками и возвращались мужчинами. У многих из них не осталось ни могил отцов, ни могил братьев — только память, разбросанная по полям от Москвы до Парижа.
Теперь эта память стояла на площади в виде храма.
Государь подошёл к северо-западному углу храма — туда, где начиналось освящение. Встретил его митрополит Московский, Иоанникий. Он держал в руках кропило и святую воду. Началось молебное пение. Хор пел мощно, многочисленно, с новыми голосами. Пение шло из самого храма и выходило на площадь, и площадь подхватывала его, и в этом соединении было что-то, что словами не передаётся.
Обряд освящения храма длится долго. Освящают престол, освящают иконостас, освящают стены и купола, обходят храм с крестным ходом, кропят святой водой, читают молитвы. Всё это делается по чину, установленному ещё с древних времён, и не меняется много веков. Когда ты стоишь внутри этого чина, ты чувствуешь не сам обряд, а его непрерывность. Это происходит так же, как происходило тысячу лет назад, и будет происходить так же, когда тебя уже не будет.
Внутри храма было огромно и светло. Внутреннее убранство закончили два года назад — всё, что веками собирали по крупицам, было тут: золочёный иконостас, огромный, в четыре яруса, с иконами лучших мастеров. Росписи Сурикова, Бруни, Крамского, Верещагина. Мраморные стены, мраморный пол, мраморные скамьи. Свет, падающий сверху, из-под купола, через окна купольного пояса. Воздух, не похожий на воздух ни одного другого места в Москве.
Освящение шло в храме, и снаружи шло своё — на площади, на набережной, на мосту. Толпа стояла и молилась вполголоса. Кто-то крестился. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел.
После освящения престола началась первая литургия. Её служили несколько архиереев, митрополитов и епископов. Храм имел статус кафедрального собора с самого дня освящения. Его причт приравняли к духовенству столичного Исаакиевского собора. Кафедральным собором Москвы он останется до самого своего разрушения — до тридцать первого года. Ни один другой храм Москвы за эти годы этого статуса у него не отнял.
Литургия шла долго. Государь стоял всю её. Ветераны стояли всю её тоже — им было предложено сесть, но они отказались. Они семьдесят лет ждали этого дня и не собирались пропустить его в сидячем положении.
После литургии был крестный ход вокруг храма. Впереди несли иконы и хоругви, за ними шли архиереи в парадных облачениях, за архиереями — государь. Пение не прекращалось ни на секунду. Ветераны шли в самом конце крестного хода, поддерживая друг друга. Один из них — высокий, с длинной белой бородой, в мундире старого образца и с двумя Георгиевскими крестами — шёл прямо, не опираясь на палку. Ему было девяносто семь лет.
В конце крестного хода, когда обошли храм и вернулись на площадь, наступил самый важный момент дня. Митрополит Иоанникий повернулся к ветеранам, и все, кто был на площади, повернулись вместе с ним. Государь подошёл к северному углу, где они стояли, и что-то им сказал. Слов никто не расслышал, но все увидели, как он поклонился им — низко, всей тяжёлой фигурой, чего при этих торжествах он не делал ни перед кем.
Ветераны ответили поклоном.
Это был короткий обмен. Ни речей, ни оркестров, ни оваций. Государь, который через несколько дней должен был короноваться в Кремле, поклонился ветеранам, которые сражались за Россию, когда России было нечего им дать, кроме этой самой войны.
После этого начался праздник. Он шёл до вечера. Играли духовые оркестры. Певчие пели на площадях. На набережной расставили столы с угощением. Народ шёл внутри храма — не в порядке, а в свободном течении: заходили, осматривали, выходили. Москва впервые увидела свой храм не снаружи, а внутри.
И в тот же день, впервые, в главном притворе храма прозвучала увертюра Чайковского «1812 год». Она была написана специально для этого празднества — по заказу самого храма, через несколько месяцев после того, как Петра Ильича пригласили участвовать в торжествах. Увертюра писалась быстро, вдохновенно, с использованием настоящих пушечных залпов в партитуре и колокольного звона в финале. Музыка была о победе, о поле, о тех, кто не вернулся.
Когда увертюра кончилась, наступила тишина, какой не было весь день. Толпа в храме стояла молча. Кто-то из ветеранов, стоявших на том же месте, опустился на колени. Остальные медленно, тяжело, один за другим, тоже опустились.
О чём они думали в эту минуту, никто не узнал. Никто их не спросил. Никто не записал.
Скорее всего, они вспоминали Бородино.
Освящение храма Христа Спасителя вошло в историю России как одно из самых больших торжеств девятнадцатого века. Тогда казалось, что этот храм будет стоять вечно. Тогда все, кто был на площади и в храме, верили, что этот день не кончится никогда. Тогда ни один человек в этой толпе не мог подумать, что храм проживёт меньше, чем любой из стоявших в нём стариков-ветеранов. Старики прожили ещё несколько лет. Трое из них дожили до столетия Отечественной войны, которое отмечалось в двенадцатом году, и в тот же год храм был кафедральным собором уже почти тридцать лет. Но это уже другая история.
В тот день на площади никто не думал о будущем. В тот день все думали о прошлом, о том, что было, о том, что ушло, о тех, кто не вернулся.
С этого дня началась первая жизнь храма. Она длилась меньше пятидесяти лет.
Глава 5. Приговор
В декабре двадцать второго года в Москве собрался Первый съезд советских депутатов. Съезд провозгласил создание Союза Советских Социалистических Республик. Это было большое событие, о котором потом будут писать учебники. На нём выступали Ленин, Сталин, Каменев, Зиновьев. На нём говорил и Сергей Миронович Киров — молодой тогда партийный руководитель, только что переведённый в Баку из Астрахани, ещё не успевший стать тем Кировым, которого через двенадцать лет убьют в Смольном.
Киров вышел на трибуну и сказал, что на месте старого, буржуазного, помещичьего дворца надо воздвигнуть новый — настоящий, рабочий. Дворец банкиров, помещиков и царей — так он назвал то, что стояло в Москве на самом видном месте, в самом центре, у самой реки. И предложил построить вместо него «новый дворец рабочих и трудящихся крестьян».
Он сказал, что этот дворец должен появиться в Москве, на самой красивой и лучшей площади, и что он должен стать эмблемой грядущего могущества, торжества коммунизма не только у нас, но и там, на Западе.
Слово «храм» он не произнёс. Он сказал «дворец». Он говорил не о храме Христа Спасителя конкретно, он говорил вообще. Он ещё не знал, какое здание станет местом его будущей стройки. Но с этого дня главный собор России начал существовать в двух режимах: как храм, в котором шла служба, и как объект, который следовало заменить.
Через год и три месяца, в марте двадцать четвёртого, в редакцию газеты «Правда» пришло письмо. Его написал студент Ассоциации новых архитекторов по фамилии Балихин. Молодой человек, вероятно, был искренен — он предлагал снести храм Христа Спасителя, чтобы построить на его месте монументальное здание, которое одновременно служило бы памятником Ленину. Ленин умер двумя месяцами раньше. В стране шла кампания по увековечению его памяти. Студент Балихин попал в момент.
Письмо опубликовали. С этого момента отсчёт времени до уничтожения храма стал отсчитываться официально. Никто уже не мог сказать, что это частное мнение. Его напечатали в главной газете страны.
Дальше развернулась кампания, какой русская архитектурная история не знала ни до, ни после. Во главе её стоял «Союз воинствующих безбожников» — организация, которая к тому времени насчитывала сотни тысяч членов и выпускала газету «Безбожник». Организация ставила перед собой большую задачу: вытеснить религию из сознания граждан. И в этой кампании храм Христа Спасителя был главной мишенью, потому что он был самым большим храмом России, самым заметным, самым молодым — ему было всего сорок лет. Он был не памятником древности, а живым свидетельством того, что Россия строила храмы и в новое время тоже.
Газеты начали печатать статьи о том, что храм Христа Спасителя не представляет художественной ценности. Что его архитектура бездарна, а украшения провинциальны. Что он «самовар», «кулич», «толстый ядовитый гриб», «питающийся соками Замоскворечья». Что он построен для прославления «массового человекоистребления» — то есть войны двенадцатого года, — в которой «рабочие и крестьяне не проявляли никакого беспримерного усердия».
Слова были подобраны точно. Самым страшным в этой кампании было не то, что храм хотели снести — снести можно было любое здание. Самым страшным было то, что храм хотели сначала вынуть из сознания людей. Уничтожить не здание, а память о нём. Сделать так, чтобы человек, проходящий мимо, не чувствовал в нём ничего.
Кулич. Самовар. Гриб. Сорок лет назад на этом же месте стояли ветераны двенадцатого года и плакали. Теперь газеты писали, что храм построили для прославления того, о чём рабочие и крестьяне никогда особенно не думали.
Работы по разборке храма начались в августе тридцать первого года. Разбирали вручную — такого масштаба здание в СССР ещё никогда не сносили. Сначала снимали кровлю, потом разбирали купола, потом растаскивали стены и своды. Внутри выносили иконостас, снимали росписи, вывозили утварь, выламывали мраморные скамьи и колонны. Учёт того, что вывозится, вёлся, но учёт был неполный. Многое просто исчезало.
К ноябрю остались только стены — огромный остов без куполов, без крестов, без внутренностей. Он стоял на холме над Москвой-рекой и был похож на скелет. В Москве уже знали, что будет дальше. В Москве уже знали дату.
Пятое декабря тридцать первого года, полдень.
Утро было холодное, снежное. По Каменному мосту и по набережной прошли милиционеры и оцепили территорию. Вокруг храма встали красноармейцы, оттесняя любопытных за боновый периметр. Толпа стояла поодаль — кто смотрел, кто крестился, кто плакал, кто просто проходил мимо и останавливался на минуту. Официально было объявлено, что территория опасна. Что взрыв — это техническая операция, а не событие.
В полдень раздался первый взрыв.
Он был сделан так, чтобы обрушить купола и верхние ярусы. Загремело, взметнулось облако пыли, храм слегка накренился, но устоял. Ни одна стена не сдвинулась со своего места. Второй взрыв был сделан с расчётом на среднюю часть здания. Храм опять не поддался. Он продолжал стоять — огромный, изуродованный, но не упавший.
Третий взрыв раздался через несколько минут.
Он был сделан иначе, с учётом того, что не сработало в первых двух. Заложили больше взрывчатки, расположили её по-другому, взяли нижние ярусы. И тогда храм Христа Спасителя, главный собор России, кафедральный собор Москвы, памятник благодарности за чудо двенадцатого года, рухнул.
Он рухнул медленно, огромными кусками, покрывая пылью полгорода. Пыль стояла над Москвой несколько часов. Говорили, что её было видно с Воробьёвых гор — с тех самых гор, где Витберг в семнадцатом году закладывал свой первый храм. С тех самых гор, где сейчас стоит главное здание Московского университета, в котором одну из колонн, оставшихся от взорванного храма, вставили в стену.
Того, кто стоял в этот день на набережной и смотрел на то, что оставалось от храма, больше в этой истории не будет. Ни Александр Павлович, подписавший манифест, ни Витберг, придумавший первый проект, ни Тон, построивший второй, ни митрополит Филарет, освящавший его, ни ветераны двенадцатого года, стоявшие у северной стены в день освящения, — никого из них не было на этой набережной. Все они давно умерли. Но храм, который строился на их глазах, был снесён при жизни одного поколения с момента его освящения. От освящения до разрушения прошло меньше пятидесяти лет.
Первая жизнь храма закончилась. Начиналась вторая — та, в которой он должен был стать чем-то другим. Или, вернее, тем, что от него останется, — материалом, который надо было распределить по городскому хозяйству.
Как именно распределили этот материал — в следующей главе.
Глава 6. Рассеяние
Никто не знает точно, сколько камня было в храме Христа Спасителя. Считали по-разному, документы сохранились плохо, учёт вели неаккуратно. Но даже по самым скромным подсчётам речь шла о десятках тысяч тонн: мрамор, гранит, песчаник, известняк, бронза, чугун, дерево. Всё это надо было куда-то деть.
Утилизация была поручена городским службам. Разборка продолжалась ещё несколько месяцев после взрывов — вывозили обломки, выпиливали сохранившиеся куски, разбирали уцелевшие фрагменты. Для современников это было хозяйственное дело: город строился, материалы были нужны, а тут как раз освободилось много хорошего камня. Для потомков это стало одним из самых странных и самых значительных эпизодов в московской истории.
Мрамор храма Спасителя — тот самый белый с серыми прожилками мрамор, которым были облицованы стены, колонны, лестницы, — пошёл на отделку московского метро. Метро тогда только строилось, первые станции открывались одна за другой, и каждая новая станция должна была быть дворцом. Дворцы требовали мрамора. Мрамор был под рукой.
Вестибюль станции «Кропоткинская» — в то время она называлась «Дворец Советов» — облицован мрамором храма Христа Спасителя. Пассажир входит в подземный зал, скользит взглядом по стенам, по колоннам, по потолку. Он не задумывается о том, из чего они сделаны. Он просто проходит через них каждый день. Тысячи людей проходят здесь ежедневно — через мрамор, который приходил сюда с Воробьёвых гор, из Петербурга, из Италии, из разных мест, где его покупали для этого храма сто лет назад.
Вестибюль станции «Охотный Ряд» — та же история. Мрамор здесь чуть иной, но того же происхождения. Скамеи в станции «Новокузнецкая» — те же скамьи, что стояли в притворе храма, — стоят до сих пор. На них сидят пассажиры, ждущие поезда. Они не знают, на чём сидят.
Красный гранит, которым были выложены лестницы собора, пошёл на первый этаж гостиницы «Москва». Гостиница строилась в тридцатых годах, и ей нужен был подобающий камень. Из храма Христа Спасителя его было взять быстрее всего. Гранит вывезли на Охотный Ряд, уложили в стены, в простенки, в лестничные марши. И до сих пор — до сегодняшнего дня — в первом этаже гостиницы «Москва» можно видеть камень, который когда-то лежал на ступенях храма Христа Спасителя. По нему ходят постояльцы гостиницы. По нему ходят туристы, которые приезжают в Москву и фотографируются на Красной площади. По нему ходил каждый, кто входил в гостиницу с самого её открытия.
Колокол храма, один из его главных колоколов, был снят перед взрывом. Его отправили в Химки, где строился Северный речной вокзал. Вокзал был задуман как гигантский портал — ворота Москвы со стороны Волги. Со стороны канала имени Москвы. И на его главной башне, на самом верху, был подвешен колокол храма Христа Спасителя. Он звонит там до сих пор. Когда по каналу подходят теплоходы к Москве, они слышат звон колокола.
Художественное убранство храма — статуи, горельефы, барельефы — было по большей части снято до взрыва. Часть отправили в музеи, часть разошлась по учреждениям, часть погибла. Три больших горельефа — фрагменты статуи Георгия Победоносца, фигура пророчицы Деборы и барельеф с изображением Сергия Радонежского, благословляющего Дмитрия Донского перед Куликовской битвой, — оказались в Донском монастыре. Туда в те годы свозили то, что казалось заслуживающим сохранения в качестве образца искусства. Горельефы поставили вдоль стены, в антирелигиозном музее, под открытым небом, и оставили там. Они стоят и сегодня. На них следы взрыва: у Георгия Победоносца сбита голова, у Деборы нет одной руки, у Сергия Радонежского повреждено лицо.
Мраморные ступени, которые вели в храм, в частности те, что стояли в вестибюле главного входа, были разобраны и вывезены в Третьяковскую галерею. Там в эти годы шёл капитальный ремонт, и лестница перед гардеробом требовала замены. Ступени сделали из мрамора храма Христа Спасителя. Получилось удобно: мрамор был прочный, отлично выдерживал потоки посетителей, и его было много.
И вот на этих ступенях — на тех самых, вывезенных из главного вестибюля храма, — с обратной стороны, на торцах, сохранились вырезанные надписи. На каждой ступени, если её перевернуть, можно было прочитать имя. Или два. Или фамилию.
Имена героев Отечественной войны двенадцатого года.
Когда храм Христа Спасителя освящали в восемьдесят третьем году, каждая значительная часть его внутреннего убранства получила свою посвящённую память. Ступени главной лестницы были посвящены участникам войны двенадцатого года — тем, кто отдал жизнь за Россию на Бородинском поле, при Малоярославце, при Тарутине, при Березине. Имена тех, кто погиб, были вырезаны прямо на торцах мраморных ступеней. Это была традиция — в русских храмах девятнадцатого века часто делали так. Каждый человек входил в храм Христа Спасителя через мрамор с именами тех, кому храм был посвящён.
В тридцать первом году ступени вывезли и положили в Третьяковской галерее — торцами вверх, чтобы не видно было надписей. Положить их иначе не получалось: ступень имеет определённую форму, её кладут одной стороной вверх. Ступени положили. Надписи исчезли. Это не было специальным решением — просто техническим следствием. Но в то же время это было и символическим решением: имена героев двенадцатого года, вырезанные на мраморе, скрыли от глаз, уложив их в пол так, чтобы никто их больше не видел.
Ступени остались в Третьяковке. По ним ходили посетители, оставляли на них грязь с улицы, стаптывали их. Они и не знали, что ходят по именам.
Но самое страшное произошло с мемориальными плитами храма Христа Спасителя.
Мемориальные плиты — это отдельная история. Внутри храма и на его внешних стенах были укреплены мраморные плиты, на которых вырезаны имена тех, кто отдал жизнь за Отечество в войне двенадцатого года. Имена офицеров, имена генералов, имена рядовых, награждённых Георгиевским крестом, имена священников, служивших при полках, имена ополченцев, купцов, дворян, мещан, крестьян. Это была книга памяти, воплощённая в камне: около трёхсот тысяч имён, распределённых по годам войны, по сражениям, по полкам, по родам оружия.
Ни в одном другом храме такого не было. Храм Христа Спасителя был не просто храмом и не просто собором. Он был огромной каменной книгой имён.
Плиты с этими именами не сохранились. Их сняли и раздробили в щебёнку. Щебёнку вывезли и рассыпали по дорожкам парков. Главным образом — по дорожкам Центрального парка культуры и отдыха имени Горького. Она смешалась с обычным щебнем, была использована как дроблёнка, укатана катком. По ней ходили гуляющие. По ней катали коляски. По ней шли — вечером, летом, в снег, в дождь.
Это было не хозяйственное решение. Хозяйственное решение состояло бы в том, чтобы сохранить плиты целиком и использовать их как мрамор — их можно было вывезти куда-нибудь, распилить, применить в строительстве. Это была не утилизация. Это было именно дробление. Сотни тысяч имён, вырезанных в мраморе, дробили в машине для производства щебня. Смешивали с обычным камнем. Раскатывали по земле.
Триста тысяч имён героев Отечественной войны двенадцатого года растворились в парке Горького.
По ним ходят уже девяносто лет. Менялись времена, менялись поколения, менялись дети, которые катались по этим дорожкам на велосипедах и на роликах и не знали, по чему именно они катаются. По этим дорожкам по-прежнему ходят люди. Они стараются идти по асфальту, но иногда сворачивают на гравий, потому что асфальт раскалился на солнце. И тогда они идут по мрамору. По именам. По людям. По воинам двенадцатого года, которые сражались под Бородином и не знали, что их память развезут по парковым дорожкам через сто девятнадцать лет.
На этих дорожках ничего не сообщает о том, что это за щебень. Ни одной таблички. Ни одного знака. Никто не знает.
Всё это было не сразу. Никто не собирал плиты, чтобы с ними что-то специально сделать. Просто так вышло — по небрежности, по инерции, по безразличию. Плиты не помещались в отведённые для них складские помещения, а щебёнка была нужна для городского благоустройства. И мраморные плиты с именами пошли в дробилку, как любой другой камень.
В сорок девятом году к оставшемуся от храма мрамору добавилось ещё одно обстоятельство: часть его была вывезена на строительство МГУ. Главное здание Московского университета на Воробьёвых горах, которое начали строить в конце сороковых, требовало колоссального количества отделочного камня. Один из мраморных порталов храма Христа Спасителя — несколько колонн, в частности колонны из алтаря — был разобран и установлен в холле главного здания МГУ на последнем этаже, под самым шпилем.
Это стоит повторить. Колонны из алтаря храма Христа Спасителя — из того самого нижнего яруса алтарной части, где был главный престол России, — стоят на Воробьёвых горах, в главном здании Московского государственного университета, под самым шпилем. На тех самых Воробьёвых горах, где Витберг в семнадцатом году закладывал свой первый храм и где ничего не получилось. Первое место первого храма. Первый замысел вернулся на Воробьёвы горы. Только не в виде храма, а в виде колонн внутри университета.
Никто из студентов МГУ не знает, что колонны в главном холле — из алтаря храма Христа Спасителя. Они просто отмечают, что холл красивый. Они фотографируются рядом с этими колоннами. Они обсуждают сессию, любовь, дипломы, планы на лето. Колонны — это просто колонны.
Многое другое рассеялось по Москве безымянно. Кусок мрамора в цоколе дома на Арбате. Блок гранита под фундаментом театра. Деревянные элементы — где-то в перекрытиях, где-то в столярных изделиях. Огромное здание растворилось в городе. Оно не исчезло. Оно превратилось в материал. Оно стало частью Москвы — той самой Москвы, для которой оно строилось и в которой оно было снесено.
Каждый раз, когда мы спускаемся в метро на «Кропоткинской», мы идём по нему. Каждый раз, когда мы сидим на скамейке на «Новокузнецкой», мы сидим на нём. Каждый раз, когда мы проходим по первому этажу гостиницы «Москва», мы ступаем по нему. Каждый раз, когда мы входим в Третьяковскую галерею и оставляем пальто в гардеробе, мы поднимаемся по нему. Каждый раз, когда мы гуляем по парку Горького и сходим с асфальта на гравий, мы сходим с асфальта на него.
Камни храма заговорили. Только вместо слов они говорят молчанием. Тысячи людей ходят по ним каждый день и не слышат ничего.
В этом была та особенность, которую никто не предусмотрел. Разрушители хотели стереть храм из памяти. У них не получилось. Камни храма разошлись по городу и остались в нём навсегда. Их нельзя было вытереть из памяти, потому что они были в самом городе. Их нельзя было забыть, потому что они были под ногами. Их нельзя было уничтожить, потому что каждый день на них наступали те самые люди, для которых храм разрушали.
Пятое декабря тридцать первого года уничтожило храм как здание. Оно не уничтожило храм как материал. Он стал городом. Он стал тем, по чему ходит Москва.
И в этом была своя логика. Храм Христа Спасителя был построен всенародным сбором — копейки, гривенники, рубли от купцов и мещан, от крестьян и офицеров, от вдов и сирот. Всей Россией. И разрушенный, он снова вернулся ко всей России — в виде мрамора метро, что везёт рабочих по утрам на заводы; в виде ступеней галереи, что ведут детей на экскурсии; в виде гранита гостиницы, что принимает гостей со всего Союза; в виде щебёнки, что лежит под ногами у людей, пришедших погулять в парк.
Храм Христа Спасителя снова стал всенародным. Только теперь он был под ногами вместо того, чтобы быть над головой.
Глава 7. Лужа
После взрыва на месте храма осталась пустота. Огромная, неровная, засыпанная битым камнем пустота на самом видном месте Москвы. Её надо было чем-то занять. Занять срочно, потому что пустое место в центре столицы — это не просто пустое место, это напоминание о том, чего здесь больше нет.
Пятое декабря тридцать первого года было не только днём взрыва. В тот же день, по воспоминаниям, в Кремле прошло заседание, на котором приняли решение о строительстве здесь нового здания — Дворца Советов. За год до взрыва, в тридцатом году, был объявлен международный конкурс на проект этого дворца. В конкурсе участвовали десятки архитекторов — из Советского Союза, из Германии, из Франции, из Америки. Победил проект Бориса Михайловича Иоффана, выполненный в соавторстве с архитекторами Владимиром Щуко и Владимиром Гельфрейхом.