Храм Христа Спасителя

Глава 1. Обет

Двадцать пятого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года, в самый день Рождества Христова по старому стилю, последние солдаты Великой армии переходили по льду реку Неман. Лёд был крепок, но тонок у берега, и несколько повозок провалились, и никто не стал их вытаскивать. Французы уходили молча, не оборачиваясь. За их спинами оставалась страна, которую они не смогли покорить.

В тот же день в Петербурге император Александр Павлович подписал Высочайший Манифест. Слова в нём были простые и точные, как бывают просты и точны слова, сказанные в минуту, когда опасность уже миновала, но память о ней ещё горит.

«В ознаменование благодарности к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели», — писал государь, — «да будет воздвигнут в Москве храм во имя Христа Спасителя».

Больше в тот день ничего не произошло. Ни закладки, ни крестного хода, ни колокольного звона. Только подпись на бумаге. Но с этой подписи начался отсчёт семидесяти лет, в течение которых Россия строила, откладывала, начинала заново и всё-таки построила.

Манифест читали в церквях по всей стране. В Москве его слушали на молебнах в Успенском соборе, в приходах Замоскворечья, в маленьких деревянных церквях на окраинах, в монастырях, в богадельнях. Читали и в деревнях. Дьячки читали медленно, по слогам, потому что в словах было что-то такое, что не хотелось проглатывать.

Александру было тогда тридцать пять лет. Он только что пережил самое страшное, что может пережить государь, — потерю своей столицы. Москва горела в сентябре, Наполеон стоял в Кремле, армия отступала, двор готовился к эвакуации в Казань. И вот теперь — декабрь, снег, лёд на Немане, и последний французский солдат, уходящий на запад, в свою зиму, в свою страну, куда ему и следовало уйти с самого начала.

Шестьсот тысяч человек вошли в Россию летом. Ушло — несколько тысяч. Остальных поглотили Бородино, Малоярославец, морозы, голод, казачьи разъезды, тиф, отчаяние. Россия противопоставила этой лавине меньше двухсот тысяч своих солдат и офицеров. Математика не сходилась. Война была проиграна по всем правилам военного искусства — и выиграна.

Это и называлось чудом. Не в том смысле, в каком об этом говорят в церкви, хотя и в церкви тоже. Просто в жизни иногда происходит то, что нельзя объяснить. И когда это происходит, человек чувствует нужду как-то ответить.

Храм был ответом.

Не памятником победе — памятников победе в России было и без того много. Не усыпальницей героев — хотя именно об этом думал первый архитектор. Храм был благодарностью за то, что не случилось. За то, что Москва осталась Москвой, Россия — Россией, а сам Александр — русским императором, а не пленником в Париже, куда его так хотели отвезти.

Об этом в манифесте было сказано прямо: не «в честь победы», а «в ознаменование благодарности к Промыслу Божию». Победа была у Промысла, а не у императора. Император только благодарил.

По всей России начали собирать деньги. Кружки стояли в церквях, на папертях, у свечных ящиков. На них была надпись: «На построение храма Спасителю Христу в Москве». Копейки, гривенники, рубли — от купцов, мещан, крестьян, чиновников, офицеров, вдов, сирот. Деньги шли медленно, но шли. Храм, который задумывался как памятник чуду, оказался делом всенародным, потому что всякий человек в России понимал, о чём речь: он тоже выжил.

Собирали не на здание. Собирали на благодарность.

Первое время никто не знал, где храм поставить. Москва была сожжена — в ней осталась едва десятая часть домов, но Кремль стоял. Кремль сгоревший, но стоящий. Москва начиналась заново.

И место для храма сначала искали не в центре.

О том, что было дальше, о том, как молодой шведский архитектор мечтал воздвигнуть на Воробьёвых горах здание из трёх храмов одно над другим, как император сказал ему слова, которые переживут их обоих, как самого архитектора обвинили в казнокрадстве и сослали в Вятку, о том, как прах первого замысла лёг фундаментом для второго, — об этом речь впереди.

Сейчас важно одно: когда последний наполеоновский солдат перешёл Неман, в этот самый день кто-то в Петербурге поставил подпись. И следующий храм — тот, который мы видим сегодня, — стоит ровно там, куда пришли через семьдесят один год от этой подписи.

Никто из подписывавших тогда не дожил до освящения. Император умер в Таганроге в двадцать пятом, не дождавшись даже закладки второго проекта. Но подпись осталась. И она сработала.

Глава 2. Витберг

Александр Лаврентьевич Витберг родился в Швеции, в Стокгольме, в семье мелкого чиновника, и при рождении звался Карл Магнус. Мать его была русская, отец — швед. Семья рано перебралась в Петербург, где мальчик поступил в Академию художеств, окончил её с малой золотой медалью, а потом, в двадцать три года, принял православие и имя в честь императора — того самого, который через несколько лет станет его покровителем.

Он был молод, талантлив и совершенно никому не известен. У него за плечами были несколько портретов, несколько рисунков, поездка в Италию и живописная мастерская, в которой он сам не знал, чем будет заниматься. Так было до того дня, когда император объявил конкурс на проект храма Христа Спасителя.

Витбергу было двадцать девять лет. Он не строил ни одного здания в своей жизни.

Он сел и нарисовал храм.

Никто его об этом особенно не просил. Конкурс собрал десятки опытных архитекторов, именитых, известных, с репутацией и с постройками. Витберг отправил свой проект по почте, вместе со всеми, и почти сразу забыл о нём. Так иногда делают люди, которые не рассчитывают на успех и которым важнее сам факт участия, чем результат.

Проект произвёл на Александра Павловича такое впечатление, что государь, разбирая бумаги, несколько раз возвращался к чертежам. Архитектор предлагал не просто храм. Он предлагал здание из трёх храмов, стоящих один над другим, — так древние строители строили башни, но Витберг строил башню наоборот, вглубь, вниз.

Нижний храм должен был стать усыпальницей. Там лежали бы тела воинов, павших в Отечественной войне. Пятьсот тысяч человек, чьи могилы остались на полях от Немана до Москвы и от Москвы до Парижа, — этим людям Витберг хотел дать одну общую могилу. Храм памяти. Вечная панихида, идущая денно и нощно, во все времена, покуда стоит Россия.

Средний храм был бы собственно храмом — местом богослужения. Верхний — небесным, открытым в свет.

Ничего подобного в русском зодчестве не было. Ничего подобного не было и в европейском. Император смотрел на чертежи и видел не архитектуру, а идею. Идея была такая: не памятник победе, а могила. Не торжество, а молитва. Не живущим во славу, а мёртвым во упокой.

Витберг сформулировал это сам, в короткой записке, приложенной к проекту. Он писал: «Храм сей будет местом, куда будут приходить с благодарностью те, кто остался жив, и местом, куда придут с молитвой те, чьи сыновья, мужья и братья сложили свою жизнь за Отечество».

Александр Павлович вызвал его во дворец. Молодой человек, одетый скромно, вошёл в кабинет императора, плохо понимая, зачем его позвали. Император встретил его стоя. Он развернул перед ним проект и сказал фразу, которую потом будут повторять биографы Витберга.

«Вы заставили говорить камни».

Витберг не сразу понял, что ему говорят о его собственных чертежах. Потом понял. Император имел в виду не стены и не купола, не колонны и не карнизы. Император имел в виду, что этот храм — не здание, а речь. Камни в нём будут говорить о том, что было. О том, чего больше нет. О тех, кто уже не вернётся.

Витберга назначили главным архитектором. Он получил чины, звание, содержание, право распоряжаться казёнными суммами. Император стал его восприемником при православии в своё время, а теперь был его покровителем в делах. Александр Павлович был человеком сентиментальным в лучшем смысле этого слова. Он умел влюбляться в людей и в идеи. Витберг был одной из таких идей.

Место выбрали Воробьёвы горы. Это была действительно корона Москвы — высокий берег, откуда в ясный день видна вся столица, вся её панорама, все купола и колокольни, все сорок сороков, стоящие внизу. Храм с Воробьёвых гор был бы виден из любой точки Москвы и с любой дороги, которая ведёт к Москве.

Один взгляд — и вся Москва. Один взгляд — и весь храм над ней.

Витберг был счастлив. Он жил в те годы на Воробьёвых горах, в маленьком доме, поставленном тут же, неподалёку от стройки, и каждый день поднимался на высокий берег, чтобы ещё и ещё раз посмотреть на Москву и увидеть в воздухе свой собственный храм, стоящий здесь, над рекой, над городом, над всей жизнью.

Закладка состоялась двенадцатого октября тысяча восемьсот семнадцатого года. Дата была выбрана со значением. Пять лет назад, ровно в этот день, французы оставили Москву. Входили они в неё по Смоленской дороге, а выходили по Калужской. Витберг предложил поставить храм на самой линии между этими двумя дорогами, как бы примиряя их между собой и замыкая круг.

Торжество было грандиозное. Съехался двор, приехали митрополиты, собралось множество народу. Государь был тут же. Он поднимался на Воробьёвы горы, стоял среди сановников, слушал молебен, присутствовал при закладке первого камня. Начали копать фундамент.

После закладки земля Воробьёвых гор оказалась не такой прочной, как о ней думали. Берег Москвы-реки осыпался. Под верхним слоем почвы шли плывуны, грунт полз, вода подмывала основание. То, что было рассчитано на века, не выдерживало собственного веса.

Работы замедлились. Строители боролись с почвой и не могли её победить. Деньги уходили, камни в землю шли, но земля не держала камней. Витберг по нескольку раз в неделю бывал на стройке, спускался в котлован, смотрел на то, как вода подступает к подземным галереям, и в конце концов понял, что его храм здесь не встанет.

Он боролся ещё несколько лет. Писал письма, объяснял, доказывал. Уже в двадцать пятом году Витберг понял, что решение придётся менять. Но менять его пришлось не ему.

Девятнадцатого ноября тысяча восемьсот двадцать пятого года император Александр Павлович умер в Таганроге. Внезапно, далеко от столицы, вдали от всех, кто был ему дорог. Тело привезли в Петербург долго, везли почти полтора месяца, и по всей дороге стояли люди.

Со смертью Александра Павловича кончилась и судьба Витберга. Новый государь, Николай Павлович, не любил ни мистики, ни сентиментальности, ни Витберга. Император Александр относился к архитектору как к другу. Император Николай относился к нему как к чиновнику, чьи дела надо проверить.

Проверили. Нашли недостачи. Кто-то из подрядчиков украл деньги, кто-то из казначейства их задержал, кто-то просто не отчитался в срок. Итог был один — Витберга обвинили в казнокрадстве. Он не крал. Он был неопытен в делах и доверял тем, кто крал. Но обвинение было предъявлено именно ему.

Его судили. Он был сослан. Не в Сибирь, но почти в ссылку — в Вятку, где провёл несколько лет, занимаясь живописью и горько размышляя о своей несостоявшейся жизни. Он умер в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году в Петербурге, уже стариком, оставив несколько картин и одну мечту, которую никому не удалось построить.

Храм не построили ни на Воробьёвых горах, ни вообще где бы то ни было. Проект отменили. Воробьёвы горы объявили непригодными для строительства. Официально назвали три причины: плывуны, отдалённость от центра и опасение, что пустующее вдали от города здание не будет посещаться. Были и неофициальные обстоятельства — императору Николаю не нравился мистический дух проекта, слишком близкий мировоззрению Александра I и чуждый самому Николаю.

Так прошло четырнадцать лет. Витберг был забыт, проект сдан в архив, а подписка на храм продолжалась, потому что кружки с надписью «На построение храма Спасителю Христу в Москве» никто не отменял.

Странная оказалась судьба у этого храма. Первый его проект был задуман как место вечной памяти, а первый его архитектор сам стал забытым. Первый храм хотели поставить на самом высоком месте Москвы, а вышло так, что на этом самом месте в конце концов поставили здание, у которого нет ничего общего ни с храмом, ни с памятью, ни с молитвой — и всё-таки три колонны из храма Христа Спасителя стоят сейчас именно на Воробьёвых горах, в главном здании Московского университета, которое возвели здесь в пятидесятые годы двадцатого века.

Витберг об этом не узнал. Он умер, не зная, что его храм не построят ни при его жизни, ни через сто лет в том виде, в каком он его задумал. Он умер, не зная, что его колонны всё-таки поднимутся над тем самым берегом, над той самой рекой, над той самой Москвой, которую он видел из окна своего дома.

Между закладкой на Воробьёвых горах и освящением того храма, который в конце концов был построен, прошло шестьдесят шесть лет.

Витберг успел пережить все эти годы внутри одного имени — своего собственного.

Он умер в пятьдесят пятом году, пятидесяти семи лет от роду, от болезни сердца, в своей постели, в квартире на Васильевском острове. Восприемник его, император Александр Павлович, скончался тридцатью годами раньше. Современников, которые помнили бы его молодым и счастливым, почти не осталось.

Существенно другое. За тринадцать лет до смерти Витберга, в тридцать девятом году, император Николай Павлович, не любивший ни мистики, ни сентиментальности, ни имени Витберга, всё-таки исполнил обет брата. Не отменил. Не забыл. Просто исполнил иначе.

Обет, оставленный одним человеком, был исполнен другим. Мечта, нарисованная шведским мальчиком из Петербурга, была осуществлена русским архитектором из Москвы. Храм, которого не было, стал храмом, который есть.

Но это случилось уже без Витберга.

Глава 3. Тон

Константину Андреевичу Тону в тридцать девятом году было сорок четыре года. Он был в расцвете сил, в чине, в звании, с репутацией и с портфелем готовых проектов. За ним стояли Московский и Николаевский вокзалы в двух столицах — близнецы, поставленные друг против друга, как две сестры. За ним стояла набережная в Петербурге, со сфинксами, привезёнными из Египта, — он поставил их перед Академией художеств так, что они смотрят в воду и в воду же отражаются. За ним стояла Оружейная палата в Кремле. За ним стояло многое, о чём не помнили потомки, но что стояло в те годы на самых видных местах обеих столиц.

Николай Павлович вызвал его и объяснил коротко: обет брата не выполнен. Храм не построен. Время уходит. Надо строить.

Тон не спорил. Тон был человеком другого склада, чем Витберг, — не мечтатель, а строитель. Он умел работать с подрядчиками, умел считать сметы, умел спорить с казной так, чтобы казна не сердилась. Идеи у него были простые и ясные. Он не любил мистического символизма, не любил загадочных чертежей, не любил объяснять замысел словами. Он строил.

Место для нового храма выбрали не Воробьёвы горы. Государь утвердил холм рядом с Большим Каменным мостом — на берегу Москвы-реки, в самом сердце города, в двух шагах от Кремля.

Причина была простая. С Воробьёвых гор храм был бы виден, но далеко от людей. А с этого холма он был бы виден из любого конца Москвы и при этом стоял бы там, где живут, ходят, ездят, торгуют, молятся. Витберг хотел храм-мечту. Тон поставил храм-свидетельство. Один — на высоком берегу, другой — на проезжей площади.

На холме у Каменного моста стоял Алексеевский женский монастырь. Он был старый, небогатый, но живой. В нём жили монахини, шла служба, стояли иконы, лежали могилы. Монастырь пришлось перенести.

Его перенесли в Красное село, к северо-востоку от центра, туда, где сейчас станция метро «Красносельская». Перенесли не спешно, не грубо — с иконами иутварью, с колоколами, с монахинями, с могилами. Новое место было просторнее и суше. Монастырь стоит там и сегодня.

Но народная память сохранила другое.

Легенда, не подтверждаемая ни одним документом, рассказывает, что игуменья Алексеевского монастыря не хотела переезжать. Будто бы привязала себя цепями к старому дубу посреди монастырского двора, чтобы её не смогли сдвинуть с места. Будто бы приезжал сам Николай Павлович, уговаривал её лично, долго и без успеха. И будто бы в конце разговора игуменья сказала государю слова, которые потом повторяли десятилетиями.

«Государь, получишь здесь лужу».

Никаких исторических подтверждений у этой истории нет. Никакого проклятья документально не существует. Монахинь перенесли тихо, игуменья смирилась, дуб спилили, а цепи — если они вообще были — никто не видел ни до, ни после. Легенда возникла позже, когда появилось то, что нужно было объяснить. То есть когда на месте храма действительно появилась лужа.

Но тогда, в тридцать девятом году, никто о луже не думал. Думали о храме.

Закладка состоялась десятого сентября тридцать девятого года. Место было очищено, старые монастырские постройки частью снесены, частью разобраны по брёвнам и перевезены в Красное село. На высоком берегу Москвы-реки расчистили площадку, поставили камень, собрали крестный ход.

Закладку совершил сам святитель Филарет, митрополит Московский. Ему было восемьдесят семь лет. Он был стар, слаб, плохо видел, передвигался с трудом, но держался прямо и говорил твёрдо. Он дожил до этой закладки, потому что его самого призвали сюда ещё в двадцатых годах, когда обсуждался первый проект, и он тогда же дал благословение. Дождался второго. Дожил.

Тон не присутствовал на закладке как главное лицо. Он стоял в стороне, в толпе, в скромном сюртуке, среди архитекторов и подрядчиков. Государь был рядом с митрополитом, а не с ним. Так было принято. Так было нужно. Закладку совершает Церковь, а не строитель.

Тон был строителем. Он строил.

Деньги на новый храм решили собирать по-старому. По всем церквям России снова поставили кружки с надписью «На построение храма Спасителю Христу в Москве». Копейки, гривенники, рубли — от купцов, мещан, крестьян, чиновников, офицеров, вдов, сирот. Так же, как в двенадцатом году. Так же, как двадцать лет назад, когда собирали на проект Витберга. Пожертвования шли медленно, но шли. И шли годами — все сорок четыре года, что строили этот храм.

Ни одна казна не выдержала бы такого расхода. А Россия выдержала. Потому что это был не расход, а благодарность.

Строили долго. Дольше, чем строили в те годы всё остальное. Сорок четыре года — это жизнь целого поколения. Люди, которые клали первый камень, не увидели второго яруса. Люди, которые поднимали первый ярус, не увидели куполов. Люди, которые золотили купола, не увидели освящения. Храм строился не для себя, а для тех, кто придёт после. Только так и строятся настоящие храмы.

Шли годы. Храм поднимался. Его золотые купола были видны за десятки вёрст от Москвы — с дальних дорог, с поездов, с речных судов. Он поистине царствовал над столицей. Его было видно оттуда, откуда не было видно Кремля.

К шестидесятым годам наружные леса сняли, и храм впервые предстал перед Москвой во всём своём величии. Москва была уже другой — с новыми вокзалами, с новыми улицами, с новыми заводами. Храм Тона оказался не современником этой Москвы, а её вечным спутником. Он стоял над ней, как стоял бы Витберг над ней с Воробьёвых гор, — но стоял ближе, доступнее, здесь, рядом с людьми.

Внутри работы продолжались ещё двадцать лет. Внутренние росписи, иконостас, мрамор для стен и полов, бронза, резьба, убранство. С назначением храма определились сразу — кафедральный собор. Значит, всё должно было быть достойно кафедрального собора.

Расписывали его лучшие художники России. Василий Суриков, автор «Утра стрелецкой казни» и «Боярыни Морозовой», написал для храма несколько больших композиций. Фёдор Бруни, ректор Академии художеств, известный своим «Медным змием», — свои. Иван Крамской, автор «Неизвестной» и «Христа в пустыне», — свои. Василий Верещагин, знаменитый баталист, — свои. Много было и других, не столь знаменитых, но не менее мастеровитых.

Скульпторами фасадных работ выступили барон Пётр Клодт, автор коней на Аничковом мосту, Александр Логановский, Николай Рамазанов. Их работами храм был украшен снаружи — горельефами и барельефами на темы Ветхого Завета и русской истории. Каждый фасад имел свою программу, каждый рельеф был на своём месте, каждая фигура имела своё значение.

Тематику росписей главного купола, его пояса, малых сводов и иконостаса утверждал лично святитель Филарет. Он уже был очень стар, но продолжал работать. Ему приносили эскизы, он их рассматривал, что-то принимал, что-то отклонял. Филарет был последним звеном, которое связывало новый храм с той духовной традицией, к которой восходил сам обет двенадцатого года. Он сам читал тот манифест, когда был ещё молодым иеромонахом. Он сам благословлял первый проект. Он сам заложил второй. Он сам утвердил иконостас. Он умер в шестьдесят седьмом году, за шестнадцать лет до освящения.

Храм продолжали строить без него. Тон умер раньше — в восемьдесят первом году, за два года до освящения. Его тоже не будет на торжестве. Оба главных человека первого и второго проекта не дожили до дня, когда то, что они задумали и строили, стало наконец храмом.

Так бывает. Храм строят не для тех, кто его строит.

К восемьдесят первому году внутренние работы были закончены. Заканчивали набережную и площадь перед храмом. Оставалось последнее — освятить.

Освящение назначили на день Вознесения Господня по православному календарю. Восьмое июня по новому стилю, двадцать шестое мая — по старому. Это был день восемьдесят третьего года. Приурочили его к коронации нового императора — Александра Третьего.

Всё было связано со всем. Манифест об основании храма подписан в день Рождества Христова. Освящение храма приурочено ко дню Вознесения. Между этими двумя днями — вся жизнь России за семьдесят лет. Рождество, Вознесение. Начало и конец. Спасение и слава.

Об этом освящении и о том, что произошло в тот день, — в следующей главе.

Глава 4. Освящение

Двадцать шестого мая восемьдесят третьего года, в день Вознесения Господня, Москва встала рано.

К шести утра набережная была полна. По обе стороны Москвы-реки стояли толпы — на Пречистенской, на Болотной, на Каменном мосту, на самом берегу, где сходили лодки. Погода стояла ясная, тёплая, чуть ветреная. Над рекой плыл колокольный звон — со всех колоколен, к которым храм Христа Спасителя только что добавил свой собственный голос. Храм получил колокола незадолго до освящения, и этот звон был первым в его жизни большим звоном.

К девяти часам на площади перед храмом уже не было места. Народ стоял не только вдоль стен, но и на крышах ближайших домов, и на балконах, и на подоконниках. Кто-то приехал из Замоскворечья пешком, кто-то с дальних окраин, кто-то из-за городской черты. Среди толпы сновали торговцы квасом, сбитнем, пряниками. Полиция стояла через каждые двадцать шагов и уже не разгоняла никого, потому что разгонять было бесполезно.

Освящение храма, к которому Россия шла семьдесят лет, — не то событие, которое можно провести в узком кругу.

В десять часов к храму подошёл крестный ход из Кремля. Шли митрополиты, епископы, архимандриты, игумены, протоиереи, дьяконы, иподиаконы — вся церковная иерархия в парадных облачениях, с иконами, с хоругвями, с крестами, с пением. Шли долго, потому что расстояние от Успенского собора до храма было неблизкое, а ход двигался медленно — по чину.

За церковным ходом шёл государь. Александр Третий был человеком грузным, тяжёлым, неторопливым. Он только недавно взошёл на престол — в восемьдесят первом, после убийства отца. Он нёс на себе всю тяжесть и всего государства, и своей собственной семьи, и того дня, который должен был стать днём его коронации. Освящение храма приурочили к коронационным торжествам — так решили, чтобы два события слились в одно и чтобы память двенадцатого года соединилась с памятью о начале нового царствования.

За государем шёл двор. Министры, сановники, генералы, сенаторы, придворные чины, статс-дамы, фрейлины — все в парадных мундирах и платьях. Европейские дипломаты в цилиндрах и фраках. Русские купцы в длиннополых сюртуках. Нижегородские, московские, петербургские, сибирские — все, кто дал на этот храм деньги, и все, кто не дал, но имел право прийти.

В северном углу храма, у самой стены, стояли ветераны. Это была самая старая и самая важная часть приглашённых. Их было немного — тех, кто семьдесят лет назад сражался при Бородине, при Малоярославце, при Тарутине, при Березине, шёл с Кутузовым до Парижа, шёл с Багратионом, шёл с Барклаем, шёл с самим императором Александром Павловичем, тем самым, что подписал манифест. Им было уже по восемьдесят, по девяносто, по сто лет. Они стояли на подкошенных ногах, опираясь на палки. Седые, белые как лунь, в выцветших старых мундирах, на которых уже не читались мундирные цвета, но на груди у каждого был надет свой Георгиевский крест — тот, что они получили тогда, много десятилетий назад, из рук самого императора.