Китайгородская стена. Линия

Глава 1. Посад за Кремлём

Москва начиналась с Кремля.

Это знает всякий, кто хоть раз стоял на Красной площади и смотрел на краснокирпичную стену с зубцами. Кремль — ось, точка, из которой город рос, как дерево из семечка. Внутри — соборы, дворцы, государевы палаты. Снаружи — Красная площадь, а за ней уже и весь остальной город, разбегающийся в разные стороны дворами, улицами, слободами.

Но у Москвы с самого начала была одна особенность, которая отличала её от большинства других старых городов. Кремль оказался почти сразу тесен.

Слишком много людей хотело жить у его стен. Слишком много торговли, денег, ремесла собралось буквально у подножия кремлёвских башен. Слишком соблазнительно было всем, кто приезжал в Москву Снежок: торговать, работать, искать счастье, — осесть прямо здесь, рядом с Кремлём, но не внутри его, а в посаде.

Посад — слово старое и простое. Оно происходит от глагола садить, сажать. Посад — это то, что посажено около чего-то большего. Около Кремля. Вокруг кремлёвской стены, с внешней её стороны, начали расти дворы, лавки, улочки, слободы. Не сразу — постепенно. Сначала отдельные домики ремесленников, которые пришли работать на государев двор. Потом кузницы, потом лавки, потом целые слободы купцов, кожевников, серебряников, иконников, оружейников. Каждая слобода — по своему делу, со своей улицей, со своим храмом. И всё это — впритык к Кремлю.

Так родился посад, который позже назовут Китай-городом. Пока что — безымянный, шумный, деревянный, живой.

Посад был не просто скоплением домов. Это был отдельный мир, со своими законами и правилами, с собственной жизнью, тесной и бурной. Здесь торговали всем — хлебом, воском, железом, шёлком, солью, мехами, книгами, восточными пряностями, привозимыми через Астрахань и Казань. Здесь работали кузнецы, кожевники, ювелиры, оружейники, иконники, каменщики. Здесь кипели страсти, заключались сделки, воровали, спорили, мирились, женились, пировали и ссорились. Улицы — узкие, кривые, грязные по осени, пыльные летом, — сходились и расходились кучно, как грибы в лесу. И над этим миром стоял шум, который в XVI веке слышали до самого Замоскворечья: стук молотков, крики торговцев, собачий лай, скрип телег, звон колоколов, ругань, песни. Посад был громкий, как любое настоящее человеческое место.

Но у жизни в посаде была одна беда, о которой знали все и с которой ничего не могли поделать: посад был беззащитен.

Кремль стоял за своей стеной с башнями — неприступный, надёжный, отделённый от внешнего мира камнем и рвом. Для тех, кто жил в Кремле, — бояр, государевых людей, митрополита, — каменная крепость была домом. А для тех, кто жил за её стенами, в посаде, — Кремль был ещё и защитой. Но защитой несовершенной. Потому что сама посадская земля оставалась открытой: без стены, без вала, без рва, без частокола. Приходи враг — и посадская Москва превращалась в лёгкую добычу.

А врагов в XVI веке у Москвы хватало. Крымские татары, казанские татары, ногаи, литовцы, шведы, свои же. Набеги случались часто, и чаще всего — летом, когда конница шла налегке, быстрая и жадная до добычи. Татары знали, что в посаде взять есть что. Знали, куда идти, что хватать, где грабить. И приходили — снова и снова. Каждый набег оставлял после себя одно и то же: пожары, разорённые дома, убитых, угнанных в полон. Посадские люди уходили под защиту Кремля, ждали, а потом возвращались на пепелище и начинали строиться заново.

Так продолжалось многие десятилетия. Москва росла, богатела, посад расширялся, и вместе с ним рос и масштаб бедствия во время набегов. Каждый пожар в посаде — это сотни лавок, дворов, слобод. Каждый угон в полон — это сотни жизней и сотни рублей выкупа. Москве нужна была защита.

О ней всерьёз задумались в начале XVI века.

В 1533 году умер великий князь Василий III. Оставался его сын, Иван, которому было всего три года, — будущий Иван Грозный. Пока мальчик был слишком мал, чтобы править, за него правила его мать — Елена Глинская.

Глинская — женщина, о которой в русской истории осталось мало хорошего и много разного. Её называли излишне властной, слишком честолюбивой, окружившей себя чужаками. Происхождения она была необычного для московского двора: дочь литовско-русского князя Василия Львовича Глинского, род которого связывали с Сербией, с Литвой, с Польшей. Её родной дядя, Михаил Глинский, был пленником в Москве, потом советником, потом снова опальным. Сама Елена в Москве оказалась как необычная, красивая, умная пришлая — и так уж получилось, что именно ей пришлось пять лет править государством от имени сына.

Пять лет — срок небольшой. Но за эти пять лет случилось многое: и денежная реформа (ввёл единую русскую монету — копейку), и унификация мер, и ограничение церковного землевладения, и укрепление границ. И среди этих дел — самое видное для Москвы и её жителей: при Елене Глинской начали строить Китайгородскую стену.

В 1534 году обустроили первые укрепления на месте будущей стены: земляной вал и глубокий ров. Вал насыпали, ров выкопали от Кремля к Неглинной, смыкая новую линию укреплений с кремлёвскими угловыми башнями. Непритязательное, но дело нужное: уже это одно дало посадским хоть какую-то защиту. В том же году, а если точнее — в 1535м, по указу Глинской здесь заложили уже каменную стену.

Строить её поручили итальянцу. Вернее — итальянцу по происхождению, в Москве давно своему.

Его звали Пётр Фрязин Малый. Настоящее имя — Пьетро Франческо Аннибале. Фрязин — это московское прозвание иностранца, особенно выходца из итальянских земель. Так в русских документах называли всех итальянцев или греков-итальянцев, приходивших на службу к московским государям. А их в XVI веке в Москву приезжало много. Со времён Ивана III, который приглашал в Москву итальянских зодчих строить Кремль — Аристотеля Фиораванти, Марка Руффо, Алевиза Нового, — русская столица привыкла к фрязинам: людям, говорившим на чужом языке, но понимавшим толк в камне, кирпиче, оружии, архитектуре.

Пётр Фрязин Малый — кем он был до Москвы, точно не известно. В некоторых источниках его называют мастером по крепостному делу: то есть специалистом по стенам, башням и вообще военной архитектуре. Профессия востребованная, тогда — особенно. Итальянские мастера фортификации в XV–XVI веках считались в Европе лучшими. Их приглашали и к венгерскому королю, и к польскому, и к турецкому султану. Москва не была исключением.

Строительство стены началось в 1535 году и продолжалось три года. Оно не было лёгким. Каждый кирпич, каждый камень, каждый ряд кладки шёл вручную, с использованием деревянных лесов, подъёмных блоков, лопат, кирок, тачек, лошадиных телег. Кирпич для стены делали рядом, в специальных печах, где глину месили вручную, формовали, сушили под навесом, потом обжигали. Работали в день по 12–14 часов, за небольшую плату, а если крепостные — то даром.

Куда смотрел в это время Кремль, сказать сложно. Скорее всего, из любопытства. Стена росла с восточной стороны, обнимая посад, разворачиваясь дугой от одной кремлёвской башни до другой, и она на глазах превращала Москву во что-то новое: не просто город у Кремля, а город в двух стенах. Внешняя стена отсекала Кремль от остального мира, а внутренняя — отсекала посад от пришлых. В этой двойной защите было что-то символическое: Москва училась быть осмысленной.

В 1538 году строительство завершилось.

Стена встала длиной около 2,5 километра, от Арсенальной до Беклемишевской башни Кремля, наполовину вдоль берега реки Неглинной, которую позже, в XIX веке, уберут под землю. Высота стены достигала 8–12 метров, ширина — до 6 метров. По всей её длине поднимались двенадцать башен. У некоторых из них были ворота — проезды в город: Спасские, Никольские, Ильинские, Варварские, Зачатьевские, Москворецкие и Трисвятские. Через каждые сто-двести метров — башня, крепкая, с бойницами, с площадками для стражи. Стена и башни завершались деревянной кровлей, которая защищала кладку от дождя и снега.

Внешне стена была похожа на кремлёвскую: те же зубцы с ласточкиными хвостами, та же суровая монументальность, тот же красный кирпич с белокаменными вставками. Но была и разница. Кремль — стена государева, стена для власти. Китайгородская — стена посадская, стена для тех, кто работал и торговал. И хотя её строили по указу великой княгини, служила она не дворцу, а людям, которые жили у её подножия. Об этом забывают, а между тем это важно.

Русская история XVI века являет собой долгую и непростую судьбу. Но в одном из её сюжетов — в строительстве Китайгородской стены — видно нечто простое и человеческое: посадские люди хотели жить спокойно. Они не хотели, чтобы их сжигали в очередной раз, угоняли в полон, разоряли. Они хотели, чтобы у них была защита. И вот теперь, к 1538 году, эта защита встала. Красная, кирпичная, длинная, крепкая. И в её тени, за её зубцами, за её толстыми боками, посадские люди впервые за долгие годы могли хотя бы зимой чувствовать, что они в доме.

Не случайно она получила такое имя.

Как и когда стену назвали Китайгородской — неизвестно. Скорее всего, имя шло от района, а не от стены: сначала Китай-городом назвали сам посад, окружённый новой стеной, и лишь потом название перешло на крепость. Так часто бывает: сначала имя возникает у людей, а потом оно прилипает к кирпичу.

Существует несколько версий происхождения этого имени.

Согласно одной, слово кита — старинное слово, обозначавшее особый способ вязки жердей для ограждений. Первоначальные укрепления Китай-города, ещё деревянные, состояли из таких плетней. И от них, по этой версии, пошло название.

Согласно другой, слово это итальянское. Città значит город. Пьетро Франческо Аннибале, итальянец, строил в Москве стену вокруг посада, то есть города, и вполне мог употребить своё слово. Местные жители его переиначили, а потом уже закрепили в языке.

Согласно третьей, название пришло из-за границы. Китай-городок — так будто бы называлось селение в Подольском воеводстве, откуда происходила Елена Глинская. И она, как говорят, назвала новую крепость в память о месте своего детства.

Согласно четвёртой, наконец, имя связано с торговлей. Китайка — так на Руси называли любые иностранные ткани. В посаде, окружённом стеной, шла бойкая торговля этими тканями, и в народе место так и прозвали — Китай-городом.

Какая из версий верна — не знает никто. Все четыре живут рядом, спорят друг с другом, каждая защищает свою правду. И это, возможно, куда интереснее, чем точный ответ. В старом московском имени города до сих пор скрыто полтора десятка смыслов — итальянский, литовский, русский, торговый, крепостной, — и все они как будто сходятся в одном слове, не желая уступать друг другу места.

Стена встала, имя появилось. Китай-город сделался особым районом Москвы: не пригород, не слобода, а внутренняя часть города, отделённая от остальной Москвы стеной с башнями. За стеной остаются торг, лавки, склады, храмы, дворы купцов. Перед стеной — остальная Москва, слободы, посады, дороги, поля. Так в Москве появилась особая линия, которая на четыре века отделит одно от другого.

Об этой линии и пойдёт наш разговор дальше.

Глава 2. Стена и её века

Стена встала — и почти сразу начала жить своей жизнью. Это вообще свойство всех крепостей: пока их строят, они кажутся вечными, а потом, когда дело сделано, начинается медленное, незаметное, но неостановимое их изменение. Меняются времена, меняются угрозы, меняется сам смысл того, зачем эта стена стоит. А стена остаётся. И постепенно становится уже чем-то другим, чем была задумана.

Первые полтора века Китайгородская стена работала по прямому назначению. Она была настоящей крепостью, и её действительно штурмовали, обстреливали, поджигали, брали измором. Стоит пройтись по этим трём эпизодам — потому что каждый из них оставил на стене свой след.

Первый эпизод — пожар.

Деревянная кровля, которая венчала стену и башни, в XVI веке регулярно страдала в московских пожарах. Москва горела часто, горела страшно, горела так, что огонь шёл по городу сплошной волной, перекидываясь с дома на дом, с улицы на улицу, с посада на кремлёвскую стену. И деревянные шатры на башнях, деревянные крыши над боевым ходом, деревянные лестницы и настилы — всё это сгорало, снова отстраивалось, снова сгорало. Стена при этом оставалась каменной в основе, но её верх, её лицо, её «шапка» постоянно менялись. Это важно помнить для всей её дальнейшей истории: кирпичная кладка — одно, а то, чем стена венчается, — совсем другое, и второе живёт быстрее первого.

Второй эпизод — Смута.

В 1612 году ополчение под руководством князя Дмитрия Михайловича Пожарского осадило занятый польскими интервентами Китай-город. Осада длилась два месяца. Ополченцы выстроили вокруг стены пушечные батареи — и били по ней тяжёлыми ядрами. Это была настоящая осада, с ядрами, с вылазками, с голодом внутри. Поляки держались, но терпели всё хуже. В конце концов Китай-город был взят. И вместе с победой пришло разрушение: значительная часть укреплений, а особенно башен и деревянных верхних ярусов, оказалась повреждена. После Смуты стену пришлось восстанавливать — и это была первая по-настоящему масштабная её реставрация. Восстанавливали долго, не один год, потому что государство после Смуты само было разорено и нуждалось в передышке.

Третий эпизод — 1680 год.

В этот год закончился большой ремонт Китайгородской стены, о котором мы уже упоминали. Он многое определил в её облике. В частности, именно тогда две башни — Владимирская и Ильинская — и двое ворот — Воскресенские (тогда ещё их называли по-другому, но мы будем звать их Воскресенскими) и Варварские — получили каменные шатровые завершения. Это было важнейшее изменение. До этого момента верх стены и башен был деревянным, а значит, постоянно нуждался в починке. После 1680 года отдельные части крепости стали похожи уже не столько на военное укрепление, сколько на что-то более спокойное, более архитектурное. Шатёр смотрится не как боевая надстройка, а как наряд. Стена начинала понемногу прихорашиваться.

Это не значит, что она утратила значение. В XVII веке она ещё была нужна — как таможенная граница, как линия обороны, как место сбора пошлин и надзора. Внутри стены торговали иначе, чем снаружи. Внутри жили иначе. Внутри — Китай-город, особый мир с особым укладом. За стеной — остальная Москва. Стена разделяла два состояния города и предъявляла свои условия каждому, кто через неё шёл: плати пошлину, говори, зачем пришёл, не носи оружия без разрешения. Это была не только крепость, но и фильтр.

А потом пришёл Пётр.

Пётр I взошёл на престол в конце XVII века, а в начале XVIII начал реформы. Одна из них касалась Москвы напрямую: в 1712 году столица была перенесена в Петербург. Москва перестала быть местопребыванием государя. И это изменило буквально всё.

Это вообще важное свойство русской истории: центр тяжести перемещается, и всё вокруг него тихо меняет свою природу. С Петербургом стало то, что должно было стать: Москва сделалась второй столицей, «старой столицей», «первопрестольной». Здесь перестали решаться главные государственные вопросы. Здесь больше не нужно было держать гарнизон в Китайгородской стене, потому что городу уже не угрожали так, как прежде. Здесь крепости теряли смысл, потому что сама Россия перестраивалась вокруг новой, западной, обращённой к морю оси.

Пётр, впрочем, успел распорядиться, чтобы московские укрепления привели в порядок. При нём в Китайгородской стене узкие бойницы для пищалей — длинноствольного огнестрельного оружия, рассчитанного на одного стрелка — заменили на широкие пушечные. Тогда же вдоль стены возвели земляные укрепления. Это была последняя настоящая модернизация стены как военного объекта. После неё её уже не улучшали как крепость — только чинили как памятник.

И по мере того как она переставала быть крепостью, начиналось то, что определит весь её XVIII и XIX век: стена стала обрастать домами.

Это явление — одно из самых характерных для старой Москвы. Крепостная стена, которая потеряла военное значение, немедленно превращается в опору для всего, что хочет к ней приткнуться. Купцы ставят лавки вплотную. Мещане — сараи. Ремесленники — мастерские. Прижимаясь к стене, ты как будто получаешь защиту и законное место: за стеной не отберут, не сдвинут, не сломают. Постепенно стена и город срастаются. Между ними уже нет пустого пространства: там, где было открытое поле для обстрела, теперь лавка, а за лавкой — сарай, а за сараем — чей-то задний двор. Стена становится частью городской ткани и одновременно как бы исчезает из виду.

К середине XVIII века картина складывается такая: стоит очень старая, очень крепкая, очень никому не нужная стена. Крепость защищать больше ничего не надо. Но и сносить её нельзя: это государственная постройка, а раз государственная — значит, надо содержать. Содержать дорого. Ремонтировать дорого. А денег нет.

Именно в этом состоянии государственного недоумения стена и встречает 1765 год.

В 1765 году Екатерина II распоряжается отменить дозорные обходы по Китайгородской стене. Это распоряжение звучит почти буднично, и в пересказе оно теряется, но по сути это — первый официальный шаг к превращению стены из действующего объекта в объект заброшенный. Обходить стену больше не надо — значит, никто не отвечает за её состояние, никто не замечает, где она рушится, где крошится, где проваливается. Причина была простая: опасные разрушения настолько участились, что обход стал небезопасен для самих обходчиков.

Обратите внимание на эту логику. Крепость, построенную, чтобы защищать от врага, перестают охранять, потому что она сама стала опасна для тех, кто её охраняет. Это почти притча.

А в 1782 году началась большая реконструкция. Реконструкция эта заслуживает отдельного внимания, потому что именно тогда определились те формы стены, с которыми Москва будет жить весь XIX век и которые потом, в 1930е, будут снесены.

В Ильинской башне пробили сквозные ворота вместо старого проезда. В Варварских воротах сделали большую арку, чтобы обеспечить свободный проезд по улице. Так крепость превращали в удобный городской проезд: не защищать, а пропускать. Стена переставала быть границей и становилась чем-то вроде каменного декора проезжей части.

После 1782 года стена окончательно потеряла оборонительное значение — и к ней тут же, волной, пристроились многочисленные дома и лавки. То, что раньше было полем обстрела, теперь было улицей. То, что раньше было рвом, теперь было частью рынка. Стена оказалась телом, к которому льнёт город, и это льнущее к ней вырастало с каждым годом.

Если бы вы оказались в Москве рубежа XVIII–XIX веков и прошлись вдоль Китайгородской стены, вы бы её не увидели.

Это не преувеличение. Плотная линия домов, заборов, лабазов, сараев, складов, пристроек, флигелей полностью закрывала стену с внешней стороны. Где-то кирпичная кладка поднималась над соседними крышами, но её края терялись в дымниках, трубах, сушилках. Особенно плотно были застроены участки возле Ильинских и Варварских ворот — там стояли торговые ряды, амбары, склады купеческих фирм. Купечество ставило свой склад спинкой к стене, потому что так было экономно и безопасно: с одной стороны — крепость, с другой — улица, обходить не надо.

Понемногу оказывалось, что стена — это не стена, а как бы один из внутренних пределов города, нечто вроде старой каменной подпорки для домов. Жизнь вокруг неё воспринимала её как нечто само собой разумеющееся. Никто не думал: «Здесь стоит древний памятник». Думали: «Здесь глухая стена, и к ней удобно пристроиться».

В XIX веке история стены становится особенно бурной.

Во-первых, её дважды хотели снести. Один раз — в 1810е, другой — в 1850е. Это уже не слухи, а реальные проекты. Идея сноса возникала из простого практического соображения: стена мешает. Мешает движению, мешает торговле, мешает росту города. Её держали только потому, что при каждом новом обсуждении находились заступники-историки, и в конце концов дело заканчивалось компромиссом: стену оставляли, да ещё и выделяли из казны деньги на ремонт.

Это случай редкий. Обычно, если по крепости решают, что она мешает, то её сносят. Здесь же слой охранительства, представленный учёными и археологами, оказался достаточно силён, чтобы сохранить памятник. Однако «сохранить» вовсе не означало «оставить в неприкосновенности». Стена продолжала меняться, только изменения шли уже не от государства, а от частных лиц и учреждений.

Во-первых, в стене пробили дополнительные ворота. Проломные — так их и назвали прямым, честным словом. Проломные ворота появились в том месте, где никакой башни не было, просто потому что кому-то стало удобнее пройти насквозь, чем обходить.

Во-вторых, к Ильинским воротам пристроили часовню преподобного Сергия Радонежского. Часовня — явление московское, обычное: маленькая церковь у ворот, где можно поставить свечу, заказать молебен, купить иконку, подойти к святыне на ходу. Часовня пристраивалась к городской крепости так же естественно, как лавка к стене: потому что рядом ходят люди, а люди хотят молиться.

В-третьих, в башне над Ильинскими воротами открыли общежития для монахов. Это тоже показательно: башня, где когда-то сидела стража, теперь стала монашеским жильём. Вчерашние бойницы смотрели на улицу, за которой жили иноки. Стена врастала в церковную жизнь города и незаметно для себя превращалась в часть монастырского и приходского быта.

В-четвёртых, у Варварской башни вместо проезжих ворот устроили часовню. Ворота, через которые когда-то въезжали в Китай-город, стали местом молитвы. Это событие стоит запомнить: во второй раз, уже в XX веке, именно Варварская башня оставит о себе след — только тогда уже не часовней, а фундаментом в подземном переходе.

В-пятых, в Глухой башне на Театральной площади открыли Музей птицеводства. Это звучит комично, но по сути опять же верно: у стены не было военного назначения, зато было пространство, и в нём можно было что-то разместить. В Глухой башне разместили музей — маленький, прикладной, куриный. Получалось почти нелепо — крепость, в которой выставляют породы кур. Но так и работает старая Москва: она умеет наполнять древние стены чем угодно, как будто специально, чтобы они не пустовали.

И наконец, в-шестых, для удобного доступа к новому Третьяковскому проезду, проложенному на средства московских купцов-меценатов, в стене сломали 12 метров кладки. Это уже прямое вмешательство. Третьяковский проезд — новый проезд, соединивший Театральную площадь с Никольской улицей, — был нужен не для обороны, а для торговли и удобства. Прорубая в стене проход к нему, город прямо заявлял: мы не боимся стены, она подчинена нашему движению. Впрочем, даже здесь не обошлось без курьёза: на месте пролома позже поставили ворота в русском стиле, спроектированные архитектором Александром Степановичем Каминским. Дом с воротами получил островерхий шатёр, башенки со шпилями и зубцы — то есть прикинулся частью древнего укрепления. Москва уже тогда умела делать вид, что новое — это старое, если так удобнее.

К концу XIX века Китайгородская стена обрела очень странный статус. Формально она была памятником и объектом охраны. А фактически — чем угодно: часовней, общежитием, музеем, торговым рядом, складом, лабазом, подпоркой для соседних домов. Пожалуй, ни одно московское укрепление не переменило столько занятий, сколько переменила Китайгородская стена в спокойные десятилетия XIX века.

Между тем уже тогда находились люди, которые смотрели на неё иначе.

В начале XX века к стене пришёл человек, который её понимал и любил. Его звали Игорь Эммануилович Грабарь.

Грабарь — личность, о которой в истории русского искусства сказано много. Живописец, реставратор, историк искусства, один из тех, кто сформировал представление о русском художественном наследии как о едином организме. В 1925 году Грабарь написал о Китайгородской стене тревожные слова. Он говорил, что некогда мощное укрепление находится в бедственном положении, что его следы местами полностью стёрты. Он писал о стене не как о досадной помехе, а как о том, что нужно спасать.

Это мнение важно для нашей новеллы, потому что именно в 1920е годы стена переходит из категории «всё как-нибудь само собой» в категорию «наших тревог». Ещё ничего не решено. Ещё не снесено ни одного метра. Но на память уже наброшена тревожная тень. Стена ещё стоит, а её уже защищают.

И это правильно, что её защищают. С этого момента её судьба перестаёт быть спокойной. С этого момента она становится спорной.

Какой вывод из этой главы?