Девочка и пёс

120.

Выехав из города, Ронберг направился не к развилке, где бравые гроанбуржцы взимали дань со всякого кто решил срезать путь, а прямиком на восток, вдоль городских стен. На небе ярко сияли бесчисленные звезды и жемчужно-белый диск Арасель, в свете которой пустынная равнина, окружающая Гроанбург, вся сплошь мерцала мелкими глянцевыми камушками. Тишина стояла необычайная. И от созерцания этого застывшего ночного мира, на старого разбойника вдруг навалилась тоска о напрасно прожитой жизни. Он покачал головой, словно пытаясь отогнать непрошенные и неуместные думы, и легким ударом пяток чуть подбодрил кобылу, которая казалось дремала, успокоенная своим же мерным шагом.

Ронберг пересек равнину с восточной стороны от города и приблизился к кромке леса. Некоторое время ехал на юг, отыскивая нужную тропку, и найдя её углубился в лес. Он держал путь к Шахматной горе. Именовалась она так якобы потому что в стародавние времена мудрый святой Лиэр играл на ней в шахматы с беспощадным злым духом Пигритом, безраздельно владеющим всеми окрестными землями, в том числе и тем местом, где сейчас стоял разбойничий город. Жестокий Пигрит наводил жуткие мороки или даже физически истреблял всякого, кто по недомыслию или незнанию забредал в его владения. А уж о том чтобы поселиться здесь не могло быть и речи. Но была у злого духа одна слабость – шахматы. И если выяснялось, что случайный путник умел в них играть, то коварный Пигрит тут же радостно предлагал помериться шахматным мастерством, обещая в случае проигрыша не только отпустить своего противника целым и невредимым, но и исполнить любое его желание. Ну а человек в свою очередь вынужден был ставить на кон свою жизнь. И, естественно, Пигрит никогда не проигрывал. Но не из-за того что он был могуч умом и искусен в игре, а главным образом из-за умения насылать наваждения и запутывать человеческий разум, заставляя его видеть несуществующее. Впрочем, тех, кто отваживался сойтись с ним в партии и проиграть, он не всегда убивал, кое-кого он превращал в своих вечных рабов, злых и хищных слуг, рыскающих по лесам, питающихся сырым мясом растерзанных зверей и умерщвляющих всякого, кто входил на земли их демонического хозяина. Несознательные жители окрестных деревень твердо верили, что именно от этих рабов Пигрита и произошли те, кто ныне населяют Гроанбург. Сами гроанбуржцы очень сильно обижались на подобную версию своей родословной и обычно сразу же били в зубы незадачливых крестьян, которые по рассеянности или наивности осмеливались называть их "пигритками". Так бы и неистовствовал в своё удовольствие бессмертный злой дух, мучая и уничтожая людей, если бы однажды в его земли не пришел святой Лиэр. Устроившись на вершине самой высокой в округе горы, три дня и три ночи злой дух и мудрый старец двигали костяные фигурки по каменной доске. И хитроумный Пигрит к своему изумлению, отчаянью и ярости не мог обыграть неунывающего странника. Злой дух бесился, гневался, исходил желчью, становился черным, зеленым, багровым, но ничего сделать не мог. Сколько мороков он не сотворял, сколько не нагонял на Лиэра резких звуков, холода и досадливых насекомых, сколько не насылал на него жутких наваждений, смущающих видений и дурманных миражей, тот всё равно спокойно и неторопливо обдумывал свои ходы и сосредоточенно вёл партию к её непредсказуемому финалу. Старец поставил на кон свою жизнь, а с Пигрита потребовал клятву о вечном изгнании, и не просто с этих земель, а со всей благословенной Шатгаллы. Пигрит легко согласился, усмехаясь в свои шевелящиеся усы и предвкушая неминуемую гибель вздорного старика. Но все его колдовские фокусы оказались бессильны против святого человека и играть пришлось честно, напрягая все силы своего ума, и насколько хватало прозорливости и способностей к стратегическому мышлению. Но не хватило злому духу ни ума, ни прозорливости, ни стратегического мышления. Спустя трое суток он был вынужден признать что повержен. И сокрушенный, подавленный и озлобленный навсегда покинул Шатгаллу и как говорят поселился на каком-то одиноком ледяном острове где-то в южных морях.

Ронберг конечно же ни капли не верил этой глупой сказке, но, оказавшись на Шахматной горе, которая скорее была не горой, а довольно высокой сопкой, покрытой по склонам редколесьем и рощицами, тем не менее почувствовал некоторое волнение от того что находится в месте столь легендарном. Впрочем, ему хватало и иных причин для волнения, святой Лиэр и кровожадный Пигрит сейчас мало занимали его мысли. С восточной стороны сопка, или всё же гора, обрывалась крутым скалистым склоном. Ронберг, привязав свою кобылу к какому-то поваленному дереву, остановился метрах в трех от обрыва и некоторое время просто смотрел в темную даль, с приятностью ощущая на своем давно огрубевшем лице прохладные потоки ночного ветра.

Бриод собирался с духом.

Ему предстояло сотворить маленькую магию и от этого ему было не по себе. Он залез во внутренний карман своей теплой куртки и достал небольшой сверток. Размотав тряпицу, он задумчиво уставился на маленькую коробочку из светлого шершавого металла. Он получил её из рук Делающего Пыль, который называл эту коробочку "сиг". На поверхности "сига" имелось прямоугольное углубление, в котором туго двигалась ребристая планочка, именуемая Делающим Пыль "ползунком". И если сдвинуть этот "ползунок" до упора вниз, то на "сиге" загорится маленький зеленый огонёк и, по словам лоя, к нему придет некий сигнал. Таким образом он узнает, что старый бриод хочет с ним встретиться. Ронберг не имел ни малейшего представление как это всё работает, но нисколько не сомневался, что здесь замешано колдовство, которое лоя потихоньку перенимали от своей вздорной богини. Он уже несколько раз использовал сигу и огонёк действительно загорался, а через несколько часов к нему приходил Делающий Пыль. Причем лоя всегда приходил туда, где был бриод и сига, хотя, конечно, никак не мог заранее знать, где они будут находиться. Ронберга все эти магические фокусы очень смущали. И хотя он признавал их замечательное удобство и практичность, про себя всё равно относился к ним крайне неодобрительно. Главным образом потому что, так или иначе, верил, что любое использование колдовства губит его бессмертную душу. Как бы ни было это нелепо, но все убийства и прочие кровавые деяния, что он успел совершить за свою долгую многотрудную жизнь казались ему гораздо менее преступными и губительными для души чем это, вроде бы вполне безобидное, якшанье с колдовскими предметами лоя. Масло в огонь подливал и болтливый Вархо, с удовольствием рассказывающий о некоторых знаменитых вэлуоннских чернокнижниках, которые после своей смерти являлись к своим собратьям по ремеслу и с леденящими кровь подробностями живописали те чудовищные пытки и истязания, которым их подвергают на том свете. Мёртвые колдуны не просто жаловались на свою горькую участь, но и пытались образумить и предупредить своих, пока еще живых, товарищей. Впрочем, по заверениям Вархо, никакие россказни мертвецов о посмертных ужасах не отвращали здравствующих магов от их занятий, ибо, как глубокомысленно заявлял Вархо, магия даёт такую власть, которая и не снилась простым смертным. А что может быть слаще власти?! Ронберг, конечно, не слишком-то доверял болтовне Вархо, хотя и почитал его человеком рассудительным, вдумчивым и надежным, особенно на фоне таких балаболов как Кушаф и Банагодо. Но даже не слишком веря в истории о стенающих мертвецах, Ронбергу всё же каждый раз после использования "устройств" лоя приходилось убеждать себя, что ничего страшного не случилось, что он не заслужил этим вечного наказания, что он тут вообще ни при чем, ведь он же сам не читал никаких проклятых книг, (слава богу неграмотный), чёрных богопротивных заклинаний не произносил, не взывал к злым духам, не приносил им в жертву невинных младенцев, не заключал с дьяволом сделок. Он всего лишь передвинул ничтожный "ползунок", тут если и есть какой грех, то на полмедяка. А вина естественно вся на лоя, изготовивших при помощи чернокнижного искусства этот странный предмет. Но у черных лоя говорят-то и души нет, так что и бояться этим дикарям нечего. Такие размышления помогали, но не до конца.

Ронберг положил большой заскорузлый палец на "ползунок" и подергал себя за бороду, словно пытаясь придать себе смелости. Но затем подумал о всём том золоте что он получит за "господина Шака", о безбедном сытом времяпрепровождении оставшихся годов жизни и обрёл решимость. Сильно надавив, он сдвинул ползунок вниз и зеленый круглый огонёк засиял ровным веселым светом. Старый бриод тяжело опустился на землю возле поваленного дерева и аккуратно положил сигу с тряпицей на ствол. Теперь оставалось только ждать.

Он задремал и снилась ему какая-то дикость. К нему в дом врывался обезумивший Хишен, полуголый, окровавленный, весь в синяках и ссадинах и жутко орал: "Где он?!! Отвечай где он!" "Кто он?", спрашивал Ронберг. "Пёс!! ПЁС!!!", яростно хрипел залитый кровью мивар. "Какой пёс?" не понимал Ронберг и начинал сердиться во сне. Хишен бросался к нему, Ронберг отступал, весь сжимаясь и готовясь к удару, но у мивара в руке неожиданно появился огромная собачья задняя лапа, жуткая лапа, вроде бы сделанная из металла, но там где она когда-то соединялась с телом торчала белая кость и кровавые ошметки. "Надо вернуть ему, вернуть, понимаешь!", выл Хишен и протягивал лапу Ронбергу. Ронберг в ужасе шарахался прочь. Тут он заметил что по полу в своей красной косынке ползает Кушаф и собирает какие-то камни и стрелы. Кушаф поднял голову и, поглядев на Ронберга, отчетливо проговорил: "Ты, пердун старый, подох или дрыхнешь просто?" Ронберг удивился дерзости молодого бриода, но вдруг понял, что это не Кушаф сказал. И прежде чем окончательно очнуться от дремоты и открыть глаза, он очень явственно ощутил знакомый, немного едкий, кисловато-дымный запах, который всегда исходил от черных лоя. Делающий Пыль уже стоял рядом.

Ронберг открыл глаза. В мире стало чуть светлее, время приближалось к первым проблескам утренней зари. Но Делающий Пыль, стоявший буквально в метре, всё равно выглядел лишь приземистой черной фигурой в сумраке звездной ночи. Арасель уже скрылась за горизонтом.

Запах лоя, в принципе не сильный и не вызывающий какого-то физиологического отвращения, натолкнул Ронберга на мысль: за всё время что они знакомы он никогда не видел чтобы Делающий Пыль или кто-то из его сородичей предпринимал хоть какие-то попытки умыться. И теперь он засомневался, а моются ли они вообще.

Обращение "старый пердун" ничуть не смутило Ронберга, он давно знал и привык, что черные лоя отъявленные сквернословы и матерщинники. Но их брань почти никогда не преследовала цель оскорбить или унизить, это было своего рода самовыражение, любовь к которому, как утверждали сами лоя, они переняли от своей Королевы, которая якобы и сама была не прочь ввернуть крепкое словцо. Более того, многие заковыристые выражения, которыми Ронберг изумлял и, если надо, осаживал разбойничью братию, когда его доводили, он почерпнул именно у лоя.

– Какой я тебе "старый", – улыбнулся Ронберг темной фигуре, – ты же старше меня раза в четыре.

– Старше не значит старее, – ответил лоя низковатым чуть скрежещущим, словно скребли камнем о камень, голосом. – Я прожил больше лет и я мудрее, но старик из нас двоих только ты.

Ронберг, соглашаясь, покачал головой и, опершись о ствол, начал медленно подниматься. В коленях что-то угрожающе захрустело и он подумал что и правда совсем уже старик.

– Задремал кажется, – сказал он, усаживаясь на поваленный ствол. Оглянувшись, он убедился что его кобыла смирно стоит неподалеку.

– За каким собачьим хером звал? – Спросил Делающий Пыль. И хотя вопрос звучал вроде бы сердито, пожилой бриод знал, что никакой злости лоя не испытывает. Это просто такая манера разговаривать, к которой следует привыкнуть.

Ронберг усмехнулся:

– Вот именно что за собачьим.

Делающий Пыль, скрипнув своим кожаным фартуком, излюбленным одеянием черных лоя, привалился к стволу.

– Соскучился? – Буркнул он.

Но Ронберг, давно научившийся понимать и различать все интонации черных лоя, понял что его старый товарищ ухмыляется.

– Совсем что ли башкой ослаб, дурень мелкий?! – Словно бы возмущаясь, сказал Ронберг. – Буду я еще скучать по такому засранцу.

Делающий Пыль тихонько закряхтел, это был смех. Чёрных лоя всегда забавляла грубость из уст представителей народа Омо. Возможно для лоя, с их многолетним стажем в бранных экзерсисах, всё это звучало как детский лепет.

Ронберг же иногда с любопытством размышлял над тем фактом, что ведь основные матерщинные слова, от которых и производится большинство крепких выражений, на самом деле не несут для лоя никакого смысла. Ибо того что эти слова обозначали попросту не существовало ни в культуре, ни в природе лоя. По крайней мере в таком виде как у людей. Мужские и женские половые органы, процесс совокупления, гулящие женщины и т.п. И Ронберг сильно подозревал, что изначально, умение материться черные лоя переняли вовсе не от своей многоликой Королевы, а как раз-таки от народа Омо. Впрочем, справедливости ради следовало сказать, что диапазон используемых бранных слов у лоя был гораздо шире чем у среднего грубияна омо. И значение многих слов, соскакивающих с языка лоя, даже после многолетнего знакомства с их народом оставались для Ронберга неизвестными.

– Дело у меня до тебя, – веско произнес бриод.

– Дела-делишки от пиздатого мальчишки? – Весело уточнил лоя.

– Что-то вроде. Хочу предложить вам асива.

Хотя Ронберг и не видел в темноте лица Делающего Пыль, но шестым чувством уловил, что вся веселость покинула того. К Сандаре и её дьявольским металлическим подручным черные лоя всегда относились очень серьезно. И довольный произведенным впечатлением, Ронберг продолжил:

– Очень могучий и необычный асив, наверно самого высокого ранга. Может вы даже и не видели ещё такого. Выглядит как здоровенный пёс, глаза сплошь черные, треугольные уши торчком, похож на немскую овчарку, только весь из металла и величиной с молодого бычка. Сила в нём громадная. И при этом он разговаривает как живой человек. Вот будешь с ним беседовать с закрытыми глазами и не поймешь что тебе отвечает нежить. Выдает себя за адского демона, испепеляющего порочные души.

Делающий Пыль долго молчал и Ронберг как будто бы снова каким-то странным образом чувствовал его возбуждение. Кроме прочего ему показалось, что привычный запах лоя стал сильнее. Создание асива в образе собаки со стороны Сандары представлялось особенно утонченной и злой насмешкой, ибо было общеизвестно, что псы всех без исключения пород по неведомым причинам очень плохо воспринимают чёрных лоя. Собаки рычат на них, лают и часто пытаются напасть и растерзать, даже если лоя не выказывают никакой агрессии и просто проходят мимо. Никто точно не знал почему псы так себя ведут, но умные люди утверждали, что собаки, эти тонко чувствующие создания, при виде черных лоя, конечно же сразу улавливают всю порочность, подлость и мерзость их натуры. А то что черные лоя порочные, подлые и мерзкие многими считалось само собой разумеющимся, достаточно только было взглянуть на их уродливый облик. Ну а уж если и весь собачий род в один голос подтверждал это, то какие тут еще могут быть сомнения. В общем псы недолюбливали черных лоя и те отвечали им тем же.

– И как же ты хочешь нам его предложить? Уложенного в ящик или засунутым в мешок?

– Я привезу его на телеге, куда скажешь.

– Он что ли повинуется тебе?

– В некотором роде. – Ронберг очень старался не сболтнуть лишнего. Он не хотел посвящать лоя во всё что произошло в Гроанбурге и не хотел открыть ему где сейчас находится "господин Шак". – У асива сломаны задние лапы, ходить он не может и так уж вышло что мы разговорились и я согласился отвезти его.

– Что-то ты темнишь, старый хер.

– Темню, – согласился Ронберг. И после короткой паузы добавил: – Золота хочу.

– И много хочешь?

– Ше…, – от волнения голос провалился куда-то вглубь горла и пожилой бриод торопливо прокашлялся: – Шесть килограмм.

– Зачем так много?

– На покой хочу уйти.

Делающий Пыль чуть отошел в сторону и повернувшись к бриоду спиной, вроде как уставился в сумрачную предрассветную даль на востоке. Ронберг видел как свежий ночной ветер шевелит длинные неряшливые пучки волос, торчавших в разные стороны на голове, лице и почти отсутствующей шеи черного лоя. Обычно лоя связывали эти пучки, чтобы они не торчали так вольготно и не мешали им есть и заниматься всякой тонкой работой с механикой, ядовитыми зельями и пр. Казалось что проще их состричь, но к своему удивлению Ронберг когда-то узнал, что лоя считают эти омерзительные пучки украшениями, а также статусными возрастными признаками. У белых лоя волосы совсем не росли, у черных росли, но очень медленно.