Дочь Туллы

1

Красное Солнце уже коснулось отрогов далеких гор и первые сумерки окутали окружающую холмистую равнину, изборожденную каменными выступами и небольшими скалами. По едва заметной тропе, обозначенной лишь отдельными валунами, шагали три человека: рослый широкоплечий парень или скорее даже юноша, за ним, шагах в десяти, темноволосая девочка лет двенадцати и замыкала эту маленькую колонну молодая женщина.

Девочка остановилась и, сделав вид что поправляет волосы, бросила быстрый взгляд на женщину.

Та, заметив этот взгляд, спросила:

– Что-то не так, Синни?

Девочка не ответила и пошла дальше. Но женщина поняла: дочь устала и с нетерпением ждет остановки.

– Анвелл, пора искать место для ночлега, – крикнула она вперед. Парень, не оборачиваясь, махнул рукой, показывая что понял.

Женщина остановилась, оперевшись двумя руками на двухметровое дубовое древко копья. Огляделась по сторонам. Она тоже устала, но выразить этого не смела. Из мужчин в их семье теперь остался только её старший сын и она, как и положено, старалась не мешать ему руководить их маленьким отрядом. Но Анвелл был очень сильным человеком, даже невероятно сильным для своих юных лет и конечно и ей и тем более маленькой Синни было трудно держать его темп. Но обе они обычно молчали, ибо он был мужчина и ему принимать решения.

Она стояла на тропе и с любовью глядела на своих детей. Она любовалась ими, она гордилась ими.

Но далекие горы, темнеющие небеса, покрытые мхом валуны, редкие одинокие деревья и плывущий в бездонной выси огромный орлан-белохвост, все они казалось смотрели только на неё. Только на неё.

Она была красивой женщиной. Но в этой красоте не было ни толики нежности или мягкости, лишь суровое пронзительное звучание завораживающей древней музыки этих каменистых просторов, мерцающих вкраплениями кварца, красота холодных горных вершин на фоне бездонного пламенеющего неба или отливающих голубизной прозрачных ледников, отражающих первые вечерние звезды. При виде неё возникало странное тревожное волнение, будоражащая тяга, что-то подобное пугающему желанию прыгнуть в пропасть, когда стоишь у края. И вся её женская грация и миловидность, слитые со снежной белизной лица и огромными темными глазами, еще и подведенными широкими, уходящими к вискам черными линиями, рождали образ прекрасной, но опасной стихии, которая неудержимо влечет к себе и пугает, отвращает своей беспощадностью. Её высокий лоб светился мраморной чистотой, а неимоверно пышная копна черных густых длинных волос укутывала всю её голову, шею и плечи почти сказочным ореолом тьмы.

Ей было лет 28–29, среднего роста, стройная, в грубом темно-зеленом шерстяном платье, в кожаной безрукавке, в меховой черно-белой накидке из шкурок песцов, с грязными сильными руками, с короткими словно обкусанными ногтями, она казалось такой же первозданной и дикой, как и вся эта холодная каменистая равнина.

Женщину звали Далира.

Позже, обустроив скромный лагерь у отвесной скалы, где было почти метровое углубление и где можно было так уютно укрыться от ветра и чувствовать вокруг себя стены и даже крышу, они сидели вокруг костра и орудуя деревянными ложками, радостно утоляли голод густой наваристой похлебкой из пойманной днём рыбы, сдобренной луком, шафраном и укропом. Похлебку закусывали еще и твердыми ржаными лепешками. Так что ужин вышел на славу.

Первым закончил Анвелл. Он, как и положено, первым и начинал. Его мать и сестра не мешали ему и ждали пока он утолит свой острый мужской голод. Ибо ведь его мужской голод был важнее чем их, женский и терпеливый. Облизав и убрав ложку, он вынул из ножен меч, достал плотную тряпицу и принялся с важным видом полировать клинок. Далира и Синни доедали похлебку, переглядываясь и улыбаясь друг другу.

Как обычно на сытый желудок всех потянуло на разговоры. Но вот только веселых тем для разговоров у беглецов не было.

Синни отстраненно проговорила:

– Мне вчера снилась белая собака, убегающая от стаи волков.

Далира укоризненно поглядела на дочь.

– Ты опять начинаешь?

Девочка пожала плечами.

– Ничего я не начинаю. Просто снилось. – Но немного помолчав, она всё-таки не выдержала и добавила, ни к кому конкретно не обращаясь: – И почему мы всегда должны убегать?

Далира посмотрела в огонь.

– Мы не убегаем, – сказала она. – Мы просто идём дальше.

Дочь недовольно поглядела на мать и решительно произнесла:

– Зачем нам этот Тулла, если все другие не любят его и их бог Луг?!

Далира подняла глаза на дочь. В глазах женщины то ли плясали отблески костра, то ли пылали огоньки гнева.

– Я тебе сейчас пощечину дам, – спокойно и холодно сказала она.

Синни сразу стушевалась.

– Тулла – бог твоей матери и твоего отца, – строго сказала молодая женщина. – Бог всех твоих предков. И то что какие-то другие люди любят его или не любят не имеет никакого значения. Если бы допустим людям не нравился твой отец, ты бы что, тоже отказалась бы от него, сказала бы: зачем мне этот отец, если все другие не любят его? Так что ли?

Девочка молчала, глядя на пламя.

Далира протянула руку чтобы погладить дочь по голове, но Синни уклонилась от её руки. Женщина сказала более мягко:

– Они не любят Туллу, потому что боятся его. Тулла – бог воинов. Он безжалостен и к другим и к себе. Когда ледяные великаны пленили его и по кускам отрезали его плоть, он лишь смеялся им в лицо и плевал в них своей кровью, пока они не растаяли от жара этой крови. Тулла никого не жалеет и это пугает людей. Они слишком слабы и трусливы чтобы принять то что он даёт. Самый страшный грех в глазах Туллы это трусость. А самое ценное это кровь. Невозможно сделать ничего достойного, покуда не прольешь кровь. Тот кто никогда не видел крови не найдёт ни мужества, ни утешения. И если хочешь быть воином, быть свободным человеком, то другого пути нет. – Далира произносила все эти слова с удовольствием, почти мечтательно глядя куда-то в темную пустоту за кругом света от пламени костра.

Но Синни неодобрительно сказала:

– Зачем нужна такая жизнь, где постоянно надо проливать чью-ту кровь, свою или чужую?

И мать и брат хмуро поглядели на неё.

– Ты еще слишком мала чтобы судить о жизни, – сказала Далира. – Речь не о том чтобы всё время лить чью-то кровь, речь о том чтобы жить без страха. У Туллы только одна заповедь: нельзя жить в страхе. А для этого человек должен стать воином. Но воин неспособный пролить свою или чужую кровь это не воин. И потому Тулла и требует прежде всего кровь. Это та жертва, которая освобождает.

Дочь исподлобья поглядела на мать.

– Даже если это кровь моего отца и твоего мужа? И что, ты чувствуешь себя свободной после того как принесла Тулле <такую> жертву?

Лицо молодой женщины окаменело.

– Язык прикуси, мелкая! – Сердито сказал Анвелл.

Синни сумрачно посмотрела на брата и ничего не ответила.

Далира же, справившись с нахлынувшими эмоциями, медленно проговорила:

– Твой отец погиб, спасая нас. И Тулла здесь ни при чем.

– Да неужели?! А ничего что отца убили за то, что он отказался отречься от Туллы?

– Ещё раз тебе говорю, Синни: твой отец погиб в бою, спасая нас, давая нам возможность убежать. Тулла здесь ни при чем.

– Думаешь я дурочка? Думаешь не понимаю как всё было на самом деле? Вардин и остальные ненавидели нас именно из-за Туллы. Они хотели чтоб отец и ты отреклись от него. А вы отказались. И почему тогда Тулла не спас отца, если тот был так предан ему?

Далира тяжело вздохнула.

– Я много раз говорила тебе, дочь, что Тулла никого никогда не спасает. Он только даёт тебе меч и указывает путь, на котором ты можешь стать воином. И это уже твоё дело идти по этому пути или выбросить меч и стать жалким рабом, как этот гнусный Вардин, и всю свою жизнь прожить пугливой мышью в темной вонючей норе.

Синни сердито глядела на мать, девочке хотелось высказать ей еще очень многое, все те упреки и обвинения что так долго копились в её душе. Но она сникла, слишком уж всё это было тяжело для её маленького детского сердца. Она уставилась в огонь и негромко произнесла:

– А Фрей Сильвий говорит, что истинная сила в прощении.

– Какой еще Фрей Сильвий?

– Ну это тот спятивший старик с юга, – насмешливо пояснил Анвелл. – У него еще крест на шее. Помнишь он пытался заставить всех встать на колени и целовать этот крест?

Далира некоторое время с удивлением смотрела на дочь.

– Ты что же после этого еще ходила к нему?

Синни, не смея поднять глаза на мать, пробормотала:

– Не-ет… Просто встретила его случайно в лесу, когда жимолость собирала.

Далира покачала головой.

– И какая же в прощении сила?

Синни неуверенно пожала плечами:

– Ну-у очень великая сила. Он сказал, что прощение – это единственный путь способный вывести человека из царства зла.

Анвелл презрительно хмыкнул:

– Что за ахинея! А царство зла это наша земля что ли?

Не обращая внимания на насмешки брата, Синни упрямо добавила:

– И ещё сила в любви. Фрей Сильвий сказал, что его бог самый могущественный на свете и что главная его сила в прощении и любви.

– Самый могущественный? Это ведь тот бог, которого убили на кресте, я правильно помню?

Анвелл насмешливо фыркнул и с большим усердием занялся полировкой стали клинка.

Синни нехотя ответила:

– Правильно. Но он сам позволил сделать это с собой, чтобы все увидели, как он любит людей и что он всех прощает. И когда он так сделал, то он победил злого бога – Затану. И если все люди сделают как он, станут любить и прощать, то всё зло в мире будет побеждено. – Девочка наконец осмелилась посмотреть на мать. Далира пристально глядела на неё и казалось что ждет продолжения. – И ещё Фрей Сильвий сказал, что любое зло – это желание любви.

Анвелл фыркнул еще громче и Синни смутилась.

– То есть, по-твоему, если бы Вардин и другие поймали бы нас и принялись бы отрубать твоему брату руки и ноги, а меня и тебя по очереди насиловать, – жестко проговорила Далира, – твоему отцу следовало бы стоять в сторонке и прощать их? И говорить, что он любит их? И светится радостью от все этой любви и прощения, так что ли?!

Синни совсем расстроилась. Ей были очень неприятны слова матери.

– Нет, конечно, – выдавила она из себя.

– И ты не прав, Анвелл, – сказала Далира, взглянув на сына. – Этот старик вовсе не спятил. Он явился к нам чтобы превратить всех нас в рабов. Он подсовывает нам своего всепрощающего бога, чтобы потом, когда за этим Фреем из его проклятой южной страны придут воины, всё на что мы были способны это прощать их за всё что они сотворят с нами.

Юноша согласно покачал головой.

– Все люди юга – лжецы. Так было всегда. А мелкая просто ещё глупа как пробка. Она кстати взяла у этого Фрея крест и где-то прячет его у себя.

Синни вздрогнула и с гневом уставилась на брата.

– Вонючий тролль! – Выпалила она.

Анвелл снисходительно улыбнулся, глядя на сестру.

– Это правда? – Сурово спросила Далира.

Синни молчала.

– Покажи, – потребовала Далира.

Синни не шевелилась.

– Я тебе говорю, дочь!

Девочка залезла за пазуху, вытащила деревянный крестик на кожаном шнурке и протянула матери.

Далира взяла его, едва посмотрела на него и кинула в огонь. Синни бросилась к костру и совершенно отважно сунула руку в пламя. Зажав крестик в кулаке, она посмотрела на мать как затравленный, но готовый драться зверёк. Далира протянула руку, показывая что хочет получить его. Но Синни отрицательно помотала головой. Молодая женщина несколько секунд вглядывалась в глаза дочери, после чего холодно сказала:

– Иди спать. – И отвернулась.

Синни послушно отправилась к углублению в скале и завернувшись в плащ, улеглась на слой накиданного на землю мха и еловых веток. Упрятав крест во внутренний кармашек, она закрыла глаза. Её сердце взволнованно билось, она думала о Тулле. Она часто думала о нём с тех пор как взяла у старика этот маленький кусочек дерева на шнурке. Её беспокоило что безжалостный бог возможно сердится на неё за это. Но она знала, что Тулла не только никогда никого не спасает, но и никого не наказывает. Как и говорила мать он только дает меч и указывает путь, а дальше живи как хочешь: рабом или воином, твоё дело. И всё же Синни беспокоилась, ведь боги такие непредсказуемые никогда не знаешь, что взбредет им в голову. И Тулла, который согласно легендам, кроме сражений с великанами, еще и был не прочь иногда подшутить над людьми, порой весьма жестоко, был конечно способен на всё. Но этот странный южный бог, символом которого был этот маленький крестик, самый великий, по словам седобородого старика, бог в мире, которому подвластно всё, от движения крохотной пылинки до могучих волн бескрайнего океана, слишком уж будоражил её воображение. Всемогущий бог, главная сила которого заключается в любви и прощении, не давал ей покоя. И она готова была рискнуть гневом безжалостного, но родного Туллы, позволяя себе хранить этот крестик и размышляя об этом странном боге.

2

На закате дня на опушке древнего замшелого леса вокруг костра расположились трое мужчин. Все они были средних лет, бородаты, в кожаных одеждах, меховых шкурах, с топорами, мечами и ножами. У ног лежали круглые с умбонами щиты. Над огнем, нанизанные на еловые ветки, жарились крупные куски оленьего мяса. Невдалеке от этой троицы находился еще один человек. Это был молодой черноволосый мужчина, полностью нагой, покрытый многочленными татуировками и шрамами. Мужчина висел в строго вертикальном положении, привязанный за воздетые над головой запястья к толстой ветви дуба. Высота подвеса была выбрана так, чтобы мужчина едва-едва мог касаться носками стоп подсунутого ему под ноги камня. Изнывая от гудящей боли в скрученных запястьях и вывернутых плечах, он прилагал массу усилий, пытаясь выпрямится, вытянуть тело в струну и встать ногами на сферическую неровную поверхность валуна. Иногда ему это удавалось и его руки получали краткую передышку. Но держать тело в подобном напряжении долго он не мог и снова срывался, повиснув на веревке. При этом его левая нога была неестественно вывернута в колене и судя по всему он не мог полноценно опираться на неё. Те кто сидел у костра казалось мало интересовались повешенным, лишь изредка бросая на него насмешливые взгляды и криво ухмыляясь. Они явно пребывали в хорошем расположении духа, предаваясь вечернему отдохновению и готовясь вкусно поужинать. Страдания человека, находящегося от них в 3–4 шагах, судя по всему их не заботили. Один из них, крепко сбитый, коренастый, бритоголовый, с очень красным лицом, на котором в первую очередь привлекал внимание ужасно поломанный нос, поковырял мизинцем в правом ухе, посмотрел на кусок серы на кончике пальца и хрипло проговорил:

– Помните в битве при Бодувинге какой-то пронырливый гэл треснул меня дубиной в правое ухо? Клянусь синей бородой Элриха мне кажется, что у меня до сих пор что-то шумит и звенит в этом ухе. Как будто бы лязг оружия и крики воинов. Один старик говорил мне, что это шёпот Валькирий. Ох, думаю не к добру это.

Его товарищ, более молодой и статный, с волнистыми длинными светло-каштановыми волосами, охваченными железным обручем с головой медведя по центру, насмешливо фыркнул:

– Ну конечно! Валькириям-то делать больше нечего, как только в твое грязное волосатое ухо шептать. Тебя надо было назвать не Ильзир Краснокожий, а Ильзир Пустозвон.

Мужчина по имени Ильзир задумчиво почесал волосатую грудь, проглядывающую через глубокий ворот шерстянной засаленной рубахи, и объявил:

– Не нравишься ты мне, Даррес. Ох, не нравишься.

Даррес только насмешливо хмыкнул, продолжая кончиком ножа вычищать из-под ногтей грязь.

Со своего места поднялся их третий товарищ. Он обладал невероятно могучим телосложением. Его огромный рост и необъятно широкие плечи казались почти запредельными, словно он был неким сказочным витязем, а не реальным человеком. Золотистая копна волос, кое-где заплетенная в маленькие косички, обрамляла крупное тяжелое лицо с большим носом, толстыми губами и большими голубыми глазами. От левого плеча, через шею, захватывая практически всю левую часть лица, включая висок и часть лба, кожу покрывала сплошная, искусно выполненная татуировка темно-зеленого цвета, представляющая очень сложное переплетение геометрических рисунков. Облаченный в туникообразную куртку с длинными рукавами, обшитую плотными кожаными пластинами, и в объемную меховую накидку из лисьих шкур, он казался ещё более широким и громадным. И в купе с мечом и двумя боевыми топорами на поясе мужчина выглядел по-настоящему внушительно и устрашающе. Надменное, чуть снисходительное, полное уверенности и царского спокойствия выражение лица не оставляло сомнений что он и сам понимает всю внушительность и наверно, как ему представлялось, даже величие собственного образа.

Звали мужчину Хальфар.

Прихлопнув на щеке комара, он поглядел в сторону подвешенного пленника, покривил губы и подняв с земли ветку, вытащил из-за спины большой нож и принялся заострять её. Занимаясь этим, он приблизился к пленнику и встал рядом с ним. При этом стало еще более очевидно насколько Хальфар высок. Его голова находилась на одном уровне с головой подвешенного мужчины.

Хальфар наклонился и внимательно осмотрел левое колено пленника. Выпрямился и сказал с сожалением:

– Не годится он для раба. Нога сломана, да и вообще какой-то буйный. Такого убить проще. – Он сплюнул и убрал нож в ножны за спиной.

– Да уж всяко баба была бы лучше, – весело сказал Даррес. – Особенно если молодая.

– Точно, – согласился Ильзир. – Девки завсегда лучше продаются. Да и хлопот с ними меньше.

– Ну и приятностей побольше, – ухмыльнулся Даррес.

Хальфар резко размахнулся и ударил правым кулаком черноволосого мужчину в грудь. Тот издал глухой стон, сильно качнувшись назад и окончательно потеряв опору.

– Где остальные! – Пробасил Хальфар.

Даррес и Ильзир переглянулись.

Хальфар взял пленника за подбородок и поднял его голову, чтобы смотреть в глаза.

– Остальные где, чувырло кудлатое?! – Гаркнул он почти насмешливо. – Деревня твоя где? Я же из тебя, сучонок, всю кровь выжму, все кости разобью, будешь визжать как свинья. Лучше говори.

– Слушай, Хальфар, – сказал Ильзир, еще раз переглянувшись со своим молодым товарищем, – чего ты от него хочешь? Он же языка-то нашего не понимает.

– Да мне плевать понимает или нет, – со злостью изрек Хальфар. – Жить захочет – поймёт. Да и вообще, раз это теперь наша земля, то пусть, сука, язык наш учат, а то эти выродки как животные, лопочут там чего-то по своему нормальному человеку ни хера не понять.

И он нанес огромным заскорузлым кулаком удар куда-то под нос подвешенного, разбив ему губы и выбив несколько зубов. Тот резко дернул головой и его глаза увлажнились от пронзительной боли. Хальфар пнул его по левому колену и пленник издал настоящий вой.

– Ну что там, готово? – Спросил Хальфар, обернувшись к костру.

Даррес радостно хлопнул в ладони.

– Да думаю да. – Он снял с одной из веток кусок мяса и впился в него зубами. – Не оленина, а мёд на пиру Эрика Щедрого, – улыбнулся он.

– Ну тогда поедим, – сказал Хальфар.

Сунул заостренную палочку в спутанные волосы пленника и вернулся к костру.

Ильзир тем временем достал из мешка ломоть ржаного хлеба и кусок козьего сыра.

Некоторое время мужчины активно утоляли голод, не говоря ни слова и глубоко сосредоточенные на этом приятном занятии.

– До Тилгарда еще три с лишним дня пути. Как думаете не может статься что придем мы туда, а ярл с дружиною уже на запад уплыл? – Спросил Ильзир, пережевывая оленину.

– Не-е, – покачал головой Хальфар. – У Эльдвуга сейчас дела совсем плохо, его дружину сильно потрепало у Черной реки. Так что он будет до последнего в Тилгарде сидеть, ожидая всех, кто сможет прийти.

– Тем более такого великого воителя, о котором слава гремит от Сканзы до самого Корнуолла, – серьезно произнёс Даррес, ковыряя в зубах тонкой щепочкой.

– Это кого же? – Удивился Ильзир.

– Ну героя Бодувинга, которому сами девы Одина в уши шепчут.

Ильзир ухватил уголёк и кинул в Дарреса, но тот с ухмылкой уклонился.

– А если уплывет, то придется нам в Тилгарде в дуду дудеть да лапу сосать, – мстительно произнес Ильзир. – Ни одного раба не заимели. – Он выразительно посмотрел на Дарреса. – Тебя, дурака, разве что продать. Хотя не представляю кому ты нужен. Старый Хорфик и тот тебя, криворукого, не возьмет, хотя ему всегда работники на шахту нужны.

– Себя лучше продай, брехун краснорожий, – огрызнулся Даррес, но, впрочем, тут же повеселел и добавил: – Какой-нибудь старухе вдове. Положит тебя в постель ноги греть.

Ильзир почесал нос словно бы в некоторой растерянности.

– Ещё этот треклятый икен ногу сломал, – проговорил он с досадой. – Упасть по-человечески и то не может. А так бы точно продали его Хорфику.

– Он не икен, – сказали Хальфар и Даррес одновременно и оба ухмыльнулись.

– А кто?!

Даррес, схватив еловую ветку, с кряхтеньем встал на ноги и подойдя к подвешенному мужчине, указал веткой на его голову.

– Волосы, видишь, черный как уголь, а икены все сплошь либо рыжие, либо русые. Теперь нос, – он чуть не ткнул веткой в нос пленника, – видишь какой горбатый. А уши, – и он, отодвинув веткой черные спутанные космы, указал на левое ухо, – мочек нет. А ещё эти одинаковые шрамы, – продолжая как школьный учитель у доски орудовать еловой веткой как указкой, – на щеках и висках, это ритуальные шрамы. У икенов такого отродясь не бывало. – Он победно посмотрел на Ильзира и объявил: – Это бриган, пень ты старый!

Ильзир задумчиво потер затылок и проговорил:

– Ты на три года всего лишь младше. – Затем встал, подошел к Дарресу и с интересом посмотрел на пленника. – Бриган? Это те жуткие дикари из Гриунвинских гор?

– Ну да, – радостно подтвердил Даррес и указал еловой веткой на татуировки на груди пленника. – Видишь одни птицы, орлы, вороны и ястребы. Такие только у бриганов.

Хальфар подошел к товарищам.

Ильзир саркастически поглядел на Дарреса и насмешливо сказал:

– Бриган значит? Это те, которые могут летать, обращать тело в камень и рождаются из яйца, потому у них и пупа нет. А еще у них когти вместо ногтей и по шесть пальцев на ногах и руках. Да?! А что-то у этого хмыря и пуп есть, и пальцев везде по пять, и летун из него никакой, на веревке как бурдюк болтается.

Даррес презрительно хмыкнул.

– Ты что дитё малое? Во все бабушкины сказки веришь? Пупа нет! Это мозгов у тебя нет. Они обычные горные дикари, всё равно что животные.

Ильзир погладил себя по голове и рассудительно сказал:

– А ещё говорят у этих бриганов обычай есть, что когда пацан становится мужчиной он должен от себя кусок тела отрезать и сжечь в честь их жуткого бога.

Все помолчали, раздумывая над услышанным. Потом с любопытством оглядели пленника.

– Так а этот тогда себе чего отрезал? – Спросил Даррес.

Мужчины ещё раз посмотрели на повешенного, потом друг на друга и весело расхохотались, придя к одному мнению.

– Точно-точно, – смеясь проговорил Ильзир. – А то разве это елда для взрослого мужика, еле, бляха, разглядишь в волосне.

Отсмеявшись, Даррес сообщил:

– Я ещё слышал, что они людей едят по свои дикарским праздникам, и еще что живут отдельными родами человек по тридцатть и у каждого рода есть своя "вейха".

– "Вейха"? – Спросил Хальфар.

– Да. Огромная куча золота, которую каждый род с испокон веков собирает. У кого "вейха" больше тот род и сильнее. Они же там в горах все горняки и рудокопы, каждый камешек и жилку знают. И вообще говорят они золото умеют чувствовать. Вот найти бы такую "вейху" и не пришлось бы нам больше никуда плавать.

– Брехня, – уверенно сказал Ильзир.

– Сам ты брехня! Садура Ряйдвика помнишь? Который теперь купец и один из самых богатых людей на Сканзе.

– Ну.

– Вот тебе и ну! Лет шесть или семь тому назад он здесь, в Тилгарде, обретался. Ещё при бывшем ярле. Обычным хольдом. Элем зальётся и дрыхнет на лавке как все. Но однажды по случаю с одной из ихних баб сошёлся, – Даррес кивнул на пленника. – Завертелось у них всё как надо, баба эта без ума от Садура была. Что в общем не удивительно. Любой из нас для ихнего бабья всё равно что бог грома по сравнению с ихнем-то отребьем, – и он снова кивнул на повешенного. – Ну и разговорил её ушлый Садур насчет "вейхи". Влюбленная-то баба для своего мужика что хошь сделает. Провела она его в потайное место где её род всё своё золото хранил, ну и Садур, не будь дураком, унёс сколько смог. Говорят у него при себе две лошади было. Он их загрузил так что они едва идти могли, так и всё равно это лишь десятая часть от того что там было.