Социоприматы

ГЛАВА 1. Tabula rasa и другие сказки для взрослых

Люди обожают дешёвые отмычки для сложных замков. Одни сводят хомо сапиенс к набору гормональных капельниц и генетических кодов, другие — к воспитанию, сериалам и «социальным конструкциям». Обе секты искренне верят, что поймали бога за бороду. Облом. Наш вид — это криво слепленный компромисс между слепой биологией, случайным пинком среды, личным идиотизмом и хаотичным набором флуктуаций, которые регулярно превращают любую стройную теорию в мусор.

Стоит начать объяснять человеческие ужимки через эволюцию, базовые инстинкты, архитектуру похоти или неукротимое желание залезть на вершину иерархии, как в морду немедленно прилетает диагноз: «биологизм». И слово это произносится с такой брезгливой миной, будто у автора из кармана прямо на ковёр вывалился партбилет НСДАП с ещё не просохшей печатью. Спасибо, что не фашизм. Хотя особо одарённым гуманитариям хватает тридцати секунд на разогрев, чтобы добежать и до него.

На другом полюсе резвятся адепты социального конструктивизма. Это когда примата пытаются объяснить исключительно через книжки, культурные коды и «правильные» нарративы. Биология при этом стыдливо выставляется вон, как пьяный родственник на свадьбе кадровых дипломатов. Удобная вера. Особенно для тех, у кого зудит мессианский комплекс и чешутся руки переделать человечество. Кажется: поменяй среду, перепиши учебники, запрети неправильные слова — и завтра наступит всеобщий коммунизм с человеческим лицом. Не наступит. Примат сожрёт свой бесплатный банан, обосрёт чистый пол и начнёт отжимать бананы у соседа.

Над дарвинизмом издавна висит густой шлейф метафизического ужаса и жестокости. Причём жестокости двойной. Интеллектуальной — поскольку осознавать себя случайным выкидышем слепого, глухого и абсолютно механического отбора искренне больно. И идеологической — ведь из дедушки Чарльза регулярно выжимают выводы, которых он в глаза не видел. Дарвин писал про естественный отбор. Но обыватель, наглотавшись перевранного Спенсера, слышит только одно: «сильный должен сожрать слабого, и это закон природы». В этот момент Дарвин с бешеной скоростью проворачивается в гробу, а критик уходит, окутанный облаком собственного морального превосходства.

Весь двадцатый век общественные науки плотно сидели на тяжелой синтетической наркоте. На концепции красивой, политкорректной и абсолютно стерильной. Суть трипа проста: биология — это для зверей, а хомо сапиенс вышел в космос духа. Наша психика податлива, как сырое тесто. Культура давно отрезала пуповину, связывавшую нас с обезьяньим прошлым, и теперь мы парим в стратосфере чистого разума. Никакой врождённой природы нет. Есть «чистый лист», tabula rasa, на котором общество вольно рисовать любые узоры. Захотим — выведем Ньютона. Захотим — Чикатило. Всё дело в регулировке терапевтических практик и качестве школьных завтраков.

Бихевиоризм, структурализм, марксизм — все эти монументальные учения при всех своих внутренних драках трогательно сходились в главном: похоть, зависть, ревность, жестокость и эгоизм не имплантированы в нас эволюцией. Это просто дурные манеры. Тлетворное влияние капитализма. Дефект патриархальной прошивки. Раз общество это криво записало — общество обязано это стереть.

Межкультурные различия — излюбленная погремушка антропологов. Увлекательное занятие, никто не спорит. Но если до умопомрачения разглядывать узоры на шкуре леопарда, легко упустить из виду саму кошку, которая уже отгрызает тебе лицо. Самцы хомо сапиенс на всех континентах ведут себя одинаково: строят иерархии, карабкаются на жёрдочку повыше, окучивают самок и грызутся за кусок жирного ресурса. Меняется исключительно инвентарь. Один пускает в ход каменное рубило и ненормативную лексику, другой — рейдерский захват и корпоративную этику. Один — вождь каннибалов с кольцом в носу, другой — председатель совета директоров в шёлковом галстуке. Обряды, языки, гербы и флаги — это копеечный реквизит в театре теней. Глубже лежит глубинная монолитная архитектура, управляющая стратегиями выживания и размножения, — одна и та же для лондонского лорда и бушмена.

Чем дольше учёные копались в бытовухе амазонских охотников за головами и токийских биржевых клерков, тем меньше их интересовали различия и тем сильнее прошибал холодный пот от сходства. За всей этой пёстрой этнографической мишурой из причёсок, шрамирования, тотемов и диет проступал один и тот же скелет. Везде — борьба за статус и яростный делёж пирога. На любом полушарии — ревность и агрессивное право собственности на чужие гениталии. И тут и там — сплетни по единому лекалу. Стыд загорается строго по команде из одних и тех же нейронных узлов, и везде, абсолютно везде, работает обострённое чувство справедливости, когда обнесли тебя, и мгновенная, слепая амнезия, когда обнёс ты. И, разумеется, двойные стандарты в сексе, которые прогрессивные кафедры гендерных исследований называют «патриархальным конструктом», а полевые биологи — «теорией родительского вклада».

Гражданин, зацикленный на уникальности национальных традиций, напоминает медика, который годами изучает форму прыщей на теле пациента, в упор не замечая кровеносной системы. Человеческие универсалии фундаментальнее любых локальных капризов. Это не культурное заимствование. Это анатомия.

В 1991 году американский антрополог Дональд Браун устроил теоретикам старой школы сеанс массового когнитивного паралича. Он методично просеял этнографические отчёты за целое столетие и выкатил список того, что присутствует вообще везде. Абсолютно во всех человеческих популяциях, когда-либо зафиксированных наукой. От новогвинейских каннибалов до выпускников Оксфорда. Результат получился зубодробительным.

В этот реестр вошли: сплетни, чёрный юмор, танцы, мода на украшения, табу на инцест, представления о душе и врождённый страх перед ползучими гадами. Погребальные обряды, брачные союзы, половое разделение труда. Мужская коалиционная агрессия — это когда банда самцов сбивается в стаю, и идёт бить морду соседней банде. Ревность, интриги за статус, законы гостеприимства и виртуозный обман. Сексуальная привлекательность: признаки юности, симметрия лиц и гладкая кожа гипнотизируют и папуаса, и парижского кутюрье. Страх темноты, ложь, самообман, любовь к пейзажам с водоёмами, вера в сверхъестественную муть и безусловный приоритет собственных отпрысков перед чужими личинками. Там ещё пара сотен пунктов.

Можно исходить пеной, оспаривая отдельные формулировки, но общая картина лишает иллюзий. Если наш вид — девственно чистый лист, с какого перепугу все культуры мира малюют на нём одну и ту же хтоническую хрень? Каким образом эскимосы и пигмеи, разделённые десятками тысяч лет и океанами, синхронно додумались до бус, загробного суда и супружеской ревности?

Ответ единственный. Это не культура. Это железо, на которое она вешается. Архитектура. Культурный слой может красить фасад в чёрный, зелёный или радужный цвет, но несущие стены неизменны. У нас одна на всех нервная система, одинаковый гормональный коктейль и идентичные двести тысяч лет отбора в засушливой африканской саванне. Полтора века полевой антропологии, миллионы грантов, вагоны диссертаций — и на выходе мы имеем сокрушительный факт: хвалёная tabula rasa оказалась перфокартой, наглухо пробитой ещё на конвейере завода-изготовителя. Приехали.

Браун окрестил этот феномен «Универсальным Человеком». Звучит академично и пресно. Но по факту это тяжеленная надгробная плита над всем двадцатым веком, который всерьёз надеялся, что мы — полубоги, а не приматы с чуть расширенными правами доступа к реальности.

Спустя тридцать лет Николас Кристакис спрессовал брауновский хаос до восьми базовых черт — так называемого «социального набора», без которого человеческая популяция принципиально не собирается, как не заведётся двигатель без поршневой группы. Вот эти настройки: умение отличать «своих» от «чужих», явное предпочтение «своих», подверженность чужому влиянию в группе, нежность к партнёрам и потомству, дружба, социальные связи, кооперация и неизбежная иерархия. Эти узлы не подлежат тюнингу — на них держится вся конструкция нашего биологического вида.

Базовый скелет понятен, но социальное мясо нарастает на нём по законам рынка и банальной термодинамики. Возьмём брачные инвестиции. В одной цивилизации принято давать приданое, в другой — требовать выкуп за невесту. Казалось бы, культурный полярный кошмар? Идеолог завопит о пропасти между традициями и менталитетом, а биолог увидит скучную эволюционную логику. Перед нами чистая игра спроса и предложения. Если самок человека на рынке не хватает или их

биологический статус высок — раскошеливается жених; если же наблюдается избыток женщин, запертых в экономической зависимости, — платит уже семья невесты, чтобы сбыть товар с рук. Никакого священного трепета. Обыкновенная биологическая биржа, где вместо фьючерсов на нефть торгуются качественные локусы генов.

Логика антропологических наблюдений неумолимо сходится в одной точке: перед нами не весёлый хаос исторических случайностей, а жёсткая видовая природа, адаптирующаяся к ландшафту. Вода послушно принимает форму кувшина, оставаясь оксидом водорода. Не культура указывает человеку, как ему спариваться и доминировать. Биологические различия между самцом и самкой диктуют, какой в итоге получится культура. Затвердите это как «Отче наш» для атеиста. Это вообще суть всей книги.

Разумеется, есть нюанс. Эволюционная психология не держит нас за грошовых биороботов с жёстко зашитым кодом. Гены не пишут жёсткий сценарий, они проектируют гибкий механизм настройки, а внешняя среда крутит потенциометры. Представьте огромный микшерный пульт в черепной коробке. На нём выстроены фейдеры: жажда одобрения стаи, склонность к неоправданному риску, порог вины, уровень агрессии. У каждой особи регуляторы выставлены по-своему. У одного ползунок социальной оглядки сорван в ноль — ему плевать на общественное мнение, он шагает по головам с весёлой ухмылкой. У другого регулятор загнан в красную зону — этот персонаж без коллективного одобрения и поссать не сходит. Откуда разница? Стартовая врождённая схема плюс калибровка пульта в нежном возрасте.

В этом и заключается главный финт, от которого у адептов «чистого листа» начинается острая мозговая недостаточность: среда формирует нашу психику исключительно потому, что естественный отбор спроектировал её способной формироваться. Базовые софтверные программы микшируются, поскольку в меняющемся мире тупой жёсткий алгоритм гарантированно проигрывает пластичному. Эволюция не вшивала в нас программу «быть ссыклом» или «быть героем». Она запрограммировала нас адаптировать уровень личного пофигизма к тому градусу кромешного ада, который мы застукали вокруг себя в первые годы жизни.

Это не детерминизм. Это кое-что похуже.

Утопия Берреса Скиннера, эта влажная мечта социальных инженеров о том, что из любого розовощёкого младенца можно вылепить гениального скрипача или безжалостного чекиста с холодным сердцем — не работает. Но и обратная доктрина, утверждающая, что мы всего лишь слепые рабы гормонов — тоже лажа. Подавляющее большинство различий между особями действительно определяется средой. Только вот среда пишет свой скрипт не на девственном пергаменте, а на конкретном биологическом хардвере, который у всех нас, сука, примерно одинаков. Разные судьбы получаются не потому, что в нас загружают принципиально разные программы. А потому, что стартовые условия у каждого уникальные.

Отец бихевиоризма Джон Уотсон в 1925 году выдал тираду, которая стала официальным гимном интеллектуального бессилия на целое столетие вперёд. Он заявил буквально следующее: «Дайте мне дюжину здоровых младенцев и мой собственный особый мир, где я буду их растить, и я гарантирую, что, взяв любого наугад, я сделаю из него любого специалиста на выбор — врача, юриста, художника, коммерсанта и, да, даже нищего или вора, независимо от его талантов, склонностей, тенденций, способностей, призваний и расы его предков».

Чистая, незамутнённая, эталонная галиматья. Взрослый, образованный экземпляр человечества реально верил, что новорождённый — это пустая жестяная банка, в которую государство набивает идеологическую тушёнку строго по ГОСТу. Распределение качеств централизованное. Никаких «склонностей» не существует, всё это буржуазная метафизика, мешающая строить правильный инкубатор. Есть только стимул и реакция, а между ними — зияющая пустота «правильного» воспитания, в которой эхом отдаются приказы Наркомпроса.

Спустя век мы точно знаем: из дюжины уотсоновских младенцев в итоге получится двенадцать уникальных, ни на что не похожих трагедий, и никакой «особый мир» лабораторного диктатора не перешибёт врождённую архитектуру синапсов. Но тогда, в двадцать пятом, ему аплодировали стоя. Массам до одури хотелось верить, что человек — это податливый тёплый пластилин, из которого можно вылепить всё что угодно.

Природа человека имеет две формы, и обе они от нас скрыты. Первая настолько очевидна и тотальна, что не фиксируется сознанием, как мы не замечаем давления атмосферного столба: ну конечно люди ищут одобрения стаи, ну конечно самцы ревнуют самок, ну конечно мы панически боимся сдохнуть. Само собой. А вот вторая форма — это скрытый фоновый процесс, теневой демон, который калибрует наши химические реакции, пока мы ещё под стол пешком ходим. Мы не можем его засечь. Он начинает работать гораздо раньше, чем в мозгу активируется функция записи логов — память.

Естественный отбор намеренно, цинично и очень надёжно прячет от нас наши подлинные мотивы. Дедушка Фрейд ткнул своим кокаиновым пальцем в небо и угадал все буквы: мы вообще понятия не имеем, чего хотим на самом деле. Только он по наивности полагал, что это великая экзистенциальная трагедия. Ничего подобного. Это просто адаптация. Обезьяна, которая вдруг ясно осознает, что её «великая любовь» — это просто приказ гипоталамуса спариться с носителем симметричного лица и качественной иммунной системы, начинает рефлексировать, впадать в депрессию и тормозить. А тормозящая обезьяна не оставляет потомства, её гены навсегда вымываются из пула. Поэтому эволюция заботливо подарила нам галлюцинацию «свободной воли» и сладкую иллюзию «высших смыслов», а подлинную инструкцию по эксплуатации заныкала глубоко в подкорку, где у пользователя нет права доступа.

Мы безвылазно живём внутри нейрохимической симуляции, написанной нашими хромосомами. Симуляция называется просто: «Я сам так решил». Работает безупречно. Проверено на миллиардах пользователей, от строителей пирамид до свайперов в тиндерах.

Следовательно, фундаментальный принцип биологического выживания гласит: любой результат развития — это всегда совместный пьяный угар генетики и внешней среды. Разлепить их вклад так же нереально, как попытаться выковырять дрожжи из уже испечённого батона. Сплетение химии и обстоятельств. Взаимодействие «ген — среда».

Как желчно замечает Роберт Сапольски, биологи — эти сутулые приматы в белых халатах — придумали себе идеальный пароль для идентификации «своих». Пока ты не начнёшь выдыхать эту диалектическую пару в лицо оппоненту хотя бы раз в сутки, тебя в закрытый клуб не пустят. «Ген — среда». Священная мантра, заменяющая учёным одновременно и утреннюю молитву, и вечерний опохмел.

ДНК не диктует поведение напрямую, как прапорщик новобранцу. Она лишь очерчивает диапазон допустимых реакций и выставляет вероятности. Но точно так же работает и пресловутая среда: она не лепит личность с нуля из космической пыли. Она жёстко взаимодействует с уже загруженной прошивкой. Когда наука говорит о генно-средовом взаимодействии, имеется в виду предельно конкретный механизм: эффект одного и того же куска кода радикально мутирует в разных условиях, а влияние улицы зависит от того, с каким именно набором нуклеотидов она столкнулась в тёмной подворотне. Поведение одного элемента меняется до неузнаваемости, стоит только чуть-чуть подкрутить настройки второго. Хотя, справедливости ради, случаются моменты, когда физиология просто размазывает социум по стенке, даже не спрашивая фамилии.

Возьмём синдром Дауна. Вы можете создать для такого ребёнка фантастически поддерживающую, стерильную, залитую неоновым светом и патокой среду. Она действительно облагородит фасад. Но лишняя хромосома — это бетонный забор с колючей проволокой, внутри которого ваше ультрапрогрессивное воспитание может разве что красиво переставлять горшки с геранью. Выше забора вы не прыгнете. Биология сказала «стоп».

С другой стороны спектра всё не менее мрачно. Если в раннем детстве вас кормили исключительно квашеной капустой и пустой картошкой, а из развивающих игр была только попытка увернуться от летящей табуретки — вы можете обладать геномом Леонардо да Винчи, но всё равно вырастете пускающим слюни овощем с заточкой в кармане. Но если отбросить эти крайние, маргинальные разборки, обычно гены и среда договариваются полюбовно. Как два матёрых уголовника, которые отлично понимают, что вдвоём и ларёк брать сподручнее, и срок мотать веселее.

Те философы, кто в двадцать первом веке всё ещё рубится в замшелых битвах «природа против воспитания», безнадёжно застряли в позапрошлом столетии. Реальность куда изящнее. Гены выдают клеткам инструкции по выживанию в определённой среде, а среда уже работает как огромный рубильник — она эти гены либо с легким щелчком включает либо наглухо вырубает. Буквально. Как тумблер на трансформаторной будке.

Причём один и тот же аллель в разных декорациях выдаёт прямо противоположный фенотип. У вас может лежать в кармане ген, который в тепличных условиях делает из вас олимпийского рекордсмена с идеальным метаболизмом, а в условиях пищевого стресса превращает в оплывший кусок жира, не способный без одышки доползти до унитаза. Один и тот же двигатель. Разное топливо. Кажется бредом? Добро пожаловать в современную генетику. Привыкайте.

Или ещё пример, для тех, кто в танке. У вас внутри определённо сидит генетический паттерн, который при избытке ресурсов делает вас благородным, великодушным меценатом, небрежно отстёгивающим миллионы на спасение редких жаб. А при жёстком дефиците калорий тот же самый паттерн превращает вас в расчётливого мародёра, деловито снимающего кроссовки с ещё тёплого трупа случайного прохожего. Или комбинация, которая в сытой, спокойной Скандинавии лепит из вас унылого клерка, сортирующего скрепки по цветам, а в разваливающемся Сомали — отмороженного пирата с обрезом наперевес. Меняется не ваша неповторимая «душа». Меняется только сцена, на которой этот биологический аватар вынужден отыгрывать свой скрипт.

Вопрос давно стоит иначе: насколько тотальными оказываются эти настройки?

В науке есть секта фаталистов: они верят, что генетика насмерть приваривает рельсы к шпалам, а окружение лишь слегка полирует их машинным маслом. И есть секта радикальных гуманистов: эти искренне убеждены, что правильная среда способна заставить паровоз взлететь навстречу светлому будущему, полностью проигнорировав законы аэродинамики и чертежи завода-изготовителя.

Разбираться с этими интеллектуальными суевериями будем не на баррикадах. Три конкретных исследования. Три ведра ледяной воды на разгорячённые черепа с обеих сторон.

Для начала — короткая экскурсия в мир существ, которым крупно не повезло родиться аргументом в чужом научном споре.

Лабораторные мыши. Исследователи берут две генетические линии. Одна — спокойная, как удав под галоперидолом, другая — дёрганая, пугливая неврастеничка, шугающаяся собственного хвоста. Инбридинг доведён до предела, это близкородственное скрещивание, животные по сути — пушистый биологический ксерокс друг друга. Генетики решают проверить силу наследственности классическим дедовским методом перекрёстного воспитания. Забирают пищащих мышат сразу после родов и подкладывают чужим самкам. Итог предсказуем: «спокойные» детёныши, выкормленные «пугливыми» истеричками, всё равно вырастают меланхоликами. ДНК кладёт воспитание на лопатки. Чистая победа хромосом. Вроде бы.

Но тут за дело берётся психобиолог Дарлин Фрэнсис и проворачивает фокус совершенно иного порядка жестокости. Она берет оплодотворённые яйцеклетки от «спокойной» линии и пересаживает их прямо в матки «пугливых» самок. Те честно вынашивают чужой приплод. После родов одних мышат отдают на воспитание «пугливым», других — «спокойным». И что происходит дальше?

А дальше происходит крах иллюзий. «Спокойные» по своему ДНК-паспорту мыши, пережившие формирование в животе у дёрганой мамаши, вырастают такими же кончеными, трясущимися параноиками, как и их суррогатные инкубаторы. Те же самые гены, но абсолютно другой химический контекст на этапе сборки. На выходе — принципиально другой зверь.

Среда начинает лепить из тебя котлету задолго до того, как ты впервые заорал в родильном зале. Хронический стресс матери, её непрерывные кортизоловые шторма, её дерьмовое питание, экология, страх перед завтрашним днём — всё это прописывает базовые настройки твоей нервной системы, пока ты плаваешь в булькающем околоплодном бульоне, глухой и слепой. Спокойная мышь спокойна не потому, что у неё в коде зашифрована нирвана. А потому, что её мать не билась в конвульсиях от каждого шороха, пока формировались синапсы плода.

Твой личностный профиль был скомпилирован ещё до того, как акушер успел шлёпнуть тебя по заднице.

Сейчас история немного усложнится. В 1999 году нейробиолог Джо Цьен со своей командой генетиков собрал в лаборатории мышей-интеллектуалов. Они просто вшили грызунам ген, разгоняющий работу рецепторов памяти. Мыши начали впитывать информацию как губки, ориентировались в лабиринтах с пугающей скоростью и, судя по восторженным воплям тогдашней прессы, по ночам в клетках пытались в уме доказать теорему Пуанкаре.

А затем Цьен дёрнул рубильник в обратную сторону. Он точечно выжег рецептор того же нейротрансмиттера в гиппокампе — зоне, отвечающей за складирование воспоминаний. Итог вышел предсказуемо паршивым. Грызуны перестали узнавать знакомые предметы, путались в запахах (а это, на минуточку — их единственный способ коммуникации с реальностью) и заваливали тесты для умственно отсталых. Ген стёрли — и мышь мгновенно скукожилась до состояния биологического мусора, бесполезного куска шерсти. Царство всемогущей ДНК, аминь. Природа кладёт воспитание на лопатки и ликующе мочится сверху.

Но тут происходит резкая смена регистра. Этих генетически кастрированных уродцев извлекают из стерильных боксов и сгружают в «обогащённую среду». Туннели, беговые колёса, лабиринты, рычажки, деревяшки — весь этот натуральный грызунский Диснейленд. И случается страшное. Развивающая обстановка частично починила то, что фундаментально расхерачила природа. Искалеченный мозг в панике нашёл обходные пути, проращивая новые синапсы сквозь биохимическую пустоту. Отсутствие ключевого гена было скомпенсировано — пусть не на сто процентов, но система заработала.

Мораль для амбициозных мамаш, надрачивающих на ранее «цифровое развитие»: вырвите у своей личинки из рук планшет и пустите её поползать по гаражам. Глядишь, новые нейронные связи компенсируют то, что вы недодали при зачатии.

Теперь — тяжёлая артиллерия. Психолог Авшалом Каспи двадцать четыре года маниакально пас больше тысячи новозеландских детей — от горшка до кризиса среднего возраста. Он искал закономерность: чья кукушка в итоге поедет, и кто провалится в клиническую депрессию, когда мир окончательно потеряет краски. Тема ни фига не шуточная.

Нашли чёткую связь с геном SLC6A4. Эта штука кодирует белок-транспортер — эдакий фейс-контроль, который решает, сколько серотонина — химического синонима счастья — будет болтаться между нейронами. У гена есть варианты сборки: две длинные аллели, смешанный комплект и две короткие. Две короткие — это генетический брак. Эволюционная отбраковка. И вот вопрос: лезут ли носители «плохого» варианта в петлю чаще? Ответ: ни в коем случае. Ответ номер два, правильный: они выходят в окно, только если в детстве или юности им как следует прилетело кованым сапогом по лицу — от любящей вселенной. Серьёзная болезнь, бухающие родители, насилие, катастрофы.

Те, у кого бракованный код удачно срифмовался с тяжёлой травмой, вдвое чаще съезжали в депрессию и вчетверо чаще примеряли верёвку с мылом, прикидывая прочность потолочного крюка. А носители точно такого же ублюдочного гена, у которых жизнь сложилась без онтологического шока и пробитых голов, не страдали вообще. Ген сам по себе — это не приговор тройки НКВД. Ген — это просто замок. А среда — ключ. Без ключа замок остаётся куском холодного металла, бессмысленно торчащим на двери в никуда.