Воронов. Хроники перемен

Глава 4. Мастерская на Правде

После ухода Гали я долго стоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. В голове крутились обрывки: человек в плаще, записка, авария. Я чувствовал себя зверем, загнанным в угол, но не знал, от кого бежать.

Я подошел к двери, запер ее на ключ. Потом подошел к окну, плотнее задернул занавеску. В комнате стало сумрачно. Я сел на кровать, обхватил голову руками. Нужно было что-то делать. Но что?

Взгляд упал на записную книжку, оставленную на столе. Я снова открыл ее на странице с адресами. «Мастерская, ул. Правды, 10». И пометка: «Ключ от мастерской — у Мироныча». Если я хочу понять, что происходит, нужно идти туда. Возможно, там я найду ответы. Или хотя бы Мироныча.

Но сначала — телефон. В коридоре висел общий аппарат. Я мог позвонить Миронычу. В книжке был номер: 3-45-67. Я колебался. Звонить или идти? Звонок безопаснее: не нужно никуда идти, не нужно светиться. Но я не знал, как разговаривать. А вдруг Мироныч поймет, что я не Воронов? И все же, это был шанс.

Я вышел в коридор. Телефон висел на стене, старый, с диском. Я снял трубку. Гудок. Набрал номер. Длинные гудки. Один, второй, третий. Никто не брал. Я повесил трубку. Не судьба.

Тогда — идти. Я оделся, взял деньги, записную книжку. Ключ от комнаты сунул в карман. Вышел.

На улице было ветрено, пахло дождем. Я поднял воротник пиджака. Ленинградский проспект гудел. Я влился в поток. Нужно было доехать до Савёловского вокзала. Я сел на троллейбус. Ехали долго. Я стоял у окна, смотрел на проплывающие дома. Все было чужим. Вывески, афиши, люди. Я чувствовал себя пришельцем.

На остановке «Улица Правды» я вышел. Нашел дом 10. Старый, с облупившейся штукатуркой. Во дворе — деревянные сараи. Я обошел дом, ища вход в подвал. Нашел: железная дверь с замком. Рядом — окно, заколоченное фанерой, но одна доска оторвана. Я заглянул в щель. Темно. Я постучал. Тишина. Постоял. Никого.

Я решил подождать. Отошел к соседнему подъезду, встал в тень. Минут через десять во двор вошел коренастый мужчина в рабочей куртке. Он направился к двери подвала. Я вышел из укрытия.

— Мироныч? — окликнул я.

Мужчина обернулся. Прищурился.

— Воронов? Ты? — он подошел ближе. — Ты чего здесь? Я думал, ты болеешь.

— Уже лучше, — сказал я. — Зашел проверить.

— Проверить? — он усмехнулся. — Ну, пойдем, раз пришел.

Он отпер дверь. Мы спустились. В подвале пахло сыростью, паяльником, канифолью. Мироныч зажег лампочку. Я огляделся. Верстак, радиодетали, провода, стеллаж с лампами. В углу — разобранные телевизоры.

— Ну, как дела с заказом? — спросил Мироныч, садясь на табурет. — Доделал?

Я не знал, что ответить. Заказ. Что за заказ?

— Голова еще болит, — сказал я. — Вчера... я попал под машину. Слегка.

Мироныч нахмурился.

— Под машину? Это где? На Ленинградском? — он пристально посмотрел на меня. — Так это ты был? А я думал, ты просто сбежал.

— Нет, не сбежал. — Я старался говорить уверенно. — Отшибло немного память. Прости.

— Память? — Мироныч поднял бровь. — Это плохо. А про заказ помнишь?

Я сделал вид, что задумался.

— Смутно. Напомни.

Мироныч покачал головой.

— Воронов, не нравится мне это. Ты вчера ушел ни с того ни с сего. Теперь говоришь, память отшибло. А если ты не ты?

Я похолодел. Он подозревал. Нужно было срочно убедить его.

— Мироныч, это я. Просто... я действительно ударился. Вот, смотри. — Я показал царапину на виске. — Видишь?

Мироныч наклонился, посмотрел.

— Вижу. Ладно, верю. Но заказ все равно ждать не будет. Ты хоть помнишь, что мы делаем?

— Передатчик? — осторожно сказал я.

— Ну да. — Мироныч облегченно вздохнул. — Значит, не все забыл. Заказчик придет в четверг. Нужно успеть.

— Успеем, — сказал я, хотя сам в этом сомневался.

— Смотри. — Мироныч поднялся. — Схемы у тебя дома. Доделай там. Здесь больше не светись. Вчера возле мастерской крутился какой-то тип в плаще.

Я напрягся.

— В плаще? Что за тип?

— Не знаю. Стоял, смотрел. Я вышел — он ушел. — Мироныч посмотрел на меня. — Ты случаем не знаешь, кто это?

— Нет, — сказал я. — Но я его тоже видел возле своего дома.

Мироныч побледнел.

— Вот как. Тогда дело серьезное. Ты будь осторожен. И не ходи сюда без нужды. Встретимся в среду, проверим, что готово.

Он проводил меня до двери. Я вышел. Дождь усилился. Я поднял воротник и пошел к остановке. На душе было тревожно. Передатчик. Заказчик. Слежка. Я вляпался по уши.

У остановки я обернулся. На другой стороне улицы стоял человек. Он был без плаща, но смотрел на меня. Я быстро сел в подошедший троллейбус.

Глава 5. Схема

Дверь я запер на два оборота. Потом, не снимая пиджака, подошёл к окну и осторожно, одними пальцами, отодвинул край занавески. Двор был пуст. Мокрый асфальт блестел в свете одинокого фонаря. Скамейка, где днём сидели старухи, опустела. Я перевёл дух. Может, показалось? Нет. Я знал, что за мной следят. Это чувствовалось затылком, лопатками, тем неприятным холодком, который не спутать ни с чем.

Я снял пиджак, бросил на стул. Сел за стол. Достал из кармана записную книжку, перечитал: «Мастерская, ул. Правды, 10», «Ключ от мастерской — у Мироныча». Схемы дома. Я обыскал комнату ещё раз — не так, как днём, а методично, с отчаянием человека, который ищет иголку в стоге сена.

Ящики стола: бумаги, газеты, инструменты. Нижний ящик — старые тряпки. Я вытряхнул всё на пол. И только тогда заметил, что под кипой газет, на самом дне, лежит плоский свёрток, перетянутый бечёвкой. Я его не видел раньше, потому что он был приклеен скотчем к задней стенке ящика. Я оторвал. Развернул.

Листы миллиметровки, исписанные мелким карандашным почерком. Схемы. Я поднёс их к лампе. Прямоугольники, кружочки, линии. Резисторы, конденсаторы, катушки индуктивности, лампы. Коротковолновый передатчик. Я уставился на обозначения: R1, C3, L2. Вроде знакомо, но в голове — пустота.

Я включил паяльник. Старый, с деревянной ручкой, шнур в матерчатой оплётке. Жало нагревалось медленно. Я смотрел на схемы, как на египетские иероглифы. В моей прошлой жизни я был программистом, знал цифровую электронику. Но аналоговая ламповая техника — это другой мир. Высокое напряжение, накальные цепи, монтаж навесным способом. Я не умел.

Паника подступила к горлу. Если я не соберу передатчик, заказчик поймёт, что я не Воронов. А что будет потом — я боялся даже представить.

Я попытался мыслить логически. Что я знал? Передатчик нужен для связи. Возможно, нелегальный выход в эфир. Заказчик, судя по словам Мироныча, человек опасный. Значит, от меня ждут конкретный результат. Значит, я должен либо собрать, либо исчезнуть. Но исчезнуть в Москве 1962 года без документов, без денег, без связей — невозможно.

Я подошёл к окну, выглянул. У подъезда, под фонарём, стоял человек. Я замер. Он не двигался. Смотрел на мои окна. Я отпрянул. Сердце забилось о рёбра. Я быстро задёрнул занавеску, выключил свет. В темноте стало тихо, только слышно было, как в висках стучит кровь.

Я сел на пол, прислонившись к стене. Мне нужно было что-то делать. Я не мог сидеть и ждать.

Решение пришло внезапно: идти к Миронычу. Не в мастерскую, а к нему домой. Адрес был в книжке. Я встал, оделся. Ночь, конечно, но выбора не было. Я должен попросить его помочь. Или хотя бы узнать, что именно нужно делать.

Я вышел. В подъезде пахло сыростью и кошками. Я ступал тихо, но половицы скрипели. На улице было пусто. Человек под фонарём исчез. Я пошёл быстро, не оглядываясь, но краем глаза ловил тени в подворотнях.

Дом Мироныча — старый, с облупленной штукатуркой. Квартира на втором этаже. Я поднялся, постучал. Тишина. Постучал ещё. За дверью послышалось шарканье.

— Кто? — раздался хриплый голос.

— Это Воронов, — сказал я.

Дверь приоткрылась. Мироныч, в майке, с заспанным лицом, уставился на меня.

— Ты чего ночью? — он нахмурился.

— Извини, Мироныч. Дело срочное. Я не могу собрать передатчик.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

— Заходи.

Мы прошли на кухню. Он налил мне чаю. Я рассказал, что после удара у меня с памятью совсем плохо, что я не помню, как паять. Мироныч слушал, хмурился.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра утром придёшь в мастерскую. Я покажу, что и как. А сейчас иди домой и не высовывайся. За тобой следят.

— Я знаю.

— Вот и помалкивай. И смотри, не подведи.

Я кивнул, допил чай и ушёл. На обратном пути я заметил тень в арке, но не остановился. Дома, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон не шёл. Я лежал, глядя в потолок, и думал о Гале. Она, наверное, уже спит. Или плачет. Я причиняю ей боль, сам того не желая.

Утром, в воскресенье, я проснулся от стука. Вскочил. В дверь колотили.

— Воронов, открой! — это был Мироныч.

Я открыл. Он ввалился в комнату, бледный.

— Беда, — выдохнул он. — Мастерскую вскрыли ночью. Всё перевернули, детали забрали.

Я похолодел.

— Кто?

— Не знаю. Но я видел возле дома человека в плаще. И ещё: тебе записка. На столе лежала.

Я обернулся. На столе, рядом со схемами, лежал конверт. Я подошёл, взял. Внутри — листок.

«ВОРОНОВ, У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ. И НЕ БЕГАЙ ОТ НАС».

Я скомкал листок. Вот оно. Всё сходится. Теперь я знал: это не просто слежка. Это охота.

Глава 6. Двое суток

Записка лежала на столе. Я смотрел на нее, не решаясь прикоснуться. «У тебя осталось два дня. И не бегай от нас». Слова били наотмашь. Я скомкал листок, швырнул в угол. Внутри все оборвалось.

Мироныч топтался у двери, кусал губу.

— Что делать-то? — спросил он, понизив голос до шепота.

Я не знал. В висках стучало. Я подошел к окну, выглянул. Двор был пуст, но это ничего не значило. Они могли быть где угодно: за углом, в подъезде, в соседнем доме, в моей голове.

— Нужно идти в мастерскую, — сказал я. — Оценить ущерб.

— Ты с ума сошел? — Мироныч всплеснул руками. — А вдруг там засада?

— А что сидеть? Через два дня заказчик придет. Если мы не отдадим передатчик, нам конец. Или ты думаешь, он пощадит?

Мироныч выругался, потер лицо ладонями.

— Ладно, черт с тобой. Только быстро. И если что — бежим.

Мы вышли. Моросил дождь, небо висело низкое, серое, как старая простыня. Я натянул кепку, поднял воротник. Мироныч шагал рядом, озираясь, как затравленный зверь. На трамвае доехали до Савеловского. Вагон был полупустой, но мне казалось, что все смотрят на нас. Я не мог избавиться от ощущения, что мы на прицеле, что каждый пассажир — потенциальный соглядатай.

У дома 10 по улице Правды остановились. Дверь в подвал была приоткрыта. Мироныч толкнул ее, петли заскрипели, как старые кости.

— Я первый, — шепнул он, и мы спустились.

В мастерской царил разгром. Ящики выпотрошены, детали рассыпаны по полу, стеллажи перевернуты. В углу валялись разбитые радиолампы, осколки стекла хрустели под ногами. Мироныч охнул, схватился за голову.

— Сволочи! Всё забрали!

Я огляделся. Верстак был пуст, но на полу, среди мусора, я заметил несколько уцелевших резисторов и пару конденсаторов. И главное — в дальнем углу, под куском фанеры, стоял старый телевизор «Рубин». Я подошел, приподнял фанеру. Телевизор был разобран наполовину, но внутри еще оставались лампы.

— Мироныч, смотри, — позвал я. — Можно использовать.

Он подошел, заглянул.

— Разобрать? Ты умеешь?

— Попробую. В телевизоре полно радиодеталей. Лампы, катушки, конденсаторы. Нам хватит.

Мироныч с сомнением покачал головой, но кивнул.

— Ладно, забирай. Только быстро. Не нравится мне здесь.

Мы погрузили телевизор на старую тележку, найденную в подвале, и повезли к Миронычу домой. Он жил в двух кварталах, в комнате, захламленной старыми радиодеталями, журналами и пустыми бутылками. На столе громоздились паяльники, провода, банки с канифолью. В комнате пахло табаком, пылью и канифолью. На стене тикали старые ходики с гирями. Мы разложили все.

— Я не знаю, как паять, — признался я. — Совсем.

— А я думал, ты в этом деле мастер. — Мироныч усмехнулся, но в глазах его был страх. — Ладно, я сам спаяю. Ты мне поможешь. Держи паяльник, покажу.

Он включил старый паяльник, через несколько минут запахло канифолью. Мироныч ловко орудовал жалом, припаивая детали к плате. Я подавал компоненты, зачищал провода, но руки дрожали. Я боялся, что испорчу что-нибудь. Работа шла медленно, с перерывами на ругань и перекур.

В перерыве Мироныч закурил, пуская дым в потолок.

— Слушай, Воронов, а ты не думал, кто мог нас сдать? — спросил он. — Кто-то же знал про мастерскую.

— Заказчик? — предположил я.

— Не, заказчик сам заинтересован, чтобы все было тихо. — Мироныч затушил папиросу. — Может, сосед твой? Или эта твоя Галка?

Я вздрогнул.

— Галя не могла.

— А ты уверен? — Мироныч прищурился. — Она же к тебе ходит. Может, видела что-то.

Я промолчал. Мысль о том, что Галя может быть замешана, была невыносима. Но я не знал, кому верить. В этой игре все были под подозрением.

К вечеру мы собрали основную плату. Осталось намотать катушки. Мироныч сказал, что это самое сложное, и отложил на завтра.

— Завтра утром доделаем, — сказал он. — А сейчас иди домой. Тебе надо отдохнуть. Вид у тебя, как у покойника.

Я кивнул. По дороге домой зашел в гастроном, купил хлеба и колбасы. В подъезде, у почтовых ящиков, стояла Галя. Она обернулась, увидела меня, и лицо ее вспыхнуло. Она была в легком плаще, на голове — косынка, с которой стекали капли дождя.

— Леша! Я тебя ждала. — Она подошла, заглянула в глаза. — Ты опять весь день где-то пропадал.

— Работа, — буркнул я.

— Работа? В воскресенье? — Она покачала головой. — Леша, я же вижу, что у тебя неприятности. Скажи мне, что случилось.

Я хотел ответить что-то резкое, но слова застряли. Она смотрела на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце. Я не мог ее обманывать, но и правду сказать не мог.

— Галя, я не могу тебе ничего объяснить, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто поверь, что так надо. Не ходи за мной. Не спрашивай.

— Но почему? — Она схватила меня за руку. — Я люблю тебя. Я помогу.

Я высвободил руку. Это было больно, но иначе нельзя.

— Прости. Так будет лучше для тебя.

Я пошел вверх по лестнице, чувствуя на себе ее взгляд. Наверху, у двери, я обернулся. Галя все еще стояла, опустив голову. Мне захотелось вернуться, обнять ее, но я не имел права.

Дома я заперся. Сел на кровать, не раздеваясь. Внутри все горело. Я причинял ей боль, но не мог поступить иначе. Чем меньше она знает, тем безопаснее.

Ночью я не спал. Сидел у окна, смотрел на двор. В три часа ночи у арки появился человек в плаще. Он стоял неподвижно, как изваяние. Я не отрывал от него глаз. Через десять минут он ушел, растворился в темноте. Я остался сидеть, прижавшись к стене. Они знают, где я живу. Они знают все.

Утром в понедельник я поехал к Миронычу. Он уже ждал с дымящимся паяльником.

— Давай, осталось немного, — бодро сказал он, но глаза были красные от недосыпа.

Мы намотали катушки, спаяли, проверили монтаж. К полудню передатчик был готов. Мироныч откинулся на стуле, вытер пот.

— Готово. Если заказчик не придерется, проканает.

Я посмотрел на аппарат. Он был неказистый, но настоящий. Я не знал, куда он пойдет и для чего. Внутри все сжималось от страха и отвращения. Я, человек из 2024 года, собираю шпионский передатчик в СССР. Это безумие. Но выбора не было.

— А вдруг он снова придет раньше? — спросил я.

— Не должен. Но если что, мы готовы. — Мироныч подмигнул. — И вот еще что. Я вчера видел возле мастерской того типа. Стоял, смотрел. Я его запомнил. Если увижу снова, поговорю.

— Лучше не связывайся, — предупредил я.

— Ладно, разберемся.

Я ушел. На улице снова моросил дождь. Я шел, не замечая дороги. В голове крутились обрывки: передатчик, заказчик, слежка, Галя. Я в полной темноте.

У подъезда я остановился. На двери моей комнаты висел листок. Я сорвал его.

«ПОЗДРАВЛЯЮ, ВОРОНОВ. ЖДУ В ЧЕТВЕРГ. БУДЬ ОДИН. ЗАКАЗЧИК».

Я огляделся. Коридор был пуст. Я сжал листок. Они знают, где я живу. Они знают, что передатчик готов. Они все знают. Я запер дверь, задвинул засов, сел на пол. Меня трясло. В ловушке. Я в ловушке.

Глава 7. Четверг

До четверга я почти не спал. Дни превратились в один непрерывный, липкий кошмар. В понедельник, вторник и среду я ездил к Миронычу, помогал доводить передатчик. Мы работали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Мироныч нервничал, часто курил, ругался, когда что-то не получалось. Я же был как в тумане — все мысли только о предстоящей встрече.

В среду вечером, когда мы закончили, Мироныч протянул мне конверт.

— Держи. Это тебе.

— Что это?

— Записка. Я нашёл её утром под дверью мастерской. Там адрес и время. Я уж подумал, что это мне, но написано «Воронову». Бери.

Я взял конверт. Внутри — небольшой листок, отпечатанный на машинке: «Старый фонтан, угол Бутырской и Долгоруковской, 9 вечера, 5 июня. Приходи один. Без фокусов».

— Понятно. — Я спрятал конверт в карман.

— Смотри, Воронов. — Мироныч посмотрел на меня серьёзно. — Я буду неподалёку. Если что, свистну. Только не геройствуй. Отдай товар и сразу уходи.

— Хорошо, — ответил я.

Я забрал передатчик, завёрнутый в старую газету, и поехал домой. Всю дорогу прижимал его к груди, чувствуя, как сквозь бумагу пробивается тепло — нагретые от работы лампы. Или это мои руки горели от страха.

Дома я спрятал передатчик под кровать, задвинул глубже. Сел на пол, прислонился спиной к стене. Мысли путались. Завтра всё решится. Или я выйду из этой истории живым, или... Об этом не хотелось думать.

Я подумал о Гале. Она не приходила с воскресенья. Наверное, обиделась. Или, может, что-то почувствовала. В коридоре я иногда ловил её взгляд из-за приоткрытой двери — кажется, она жила в соседней квартире. Но она не подходила. Я не знал, радоваться этому или огорчаться.

Ночью в среду я не спал. В три часа, как по расписанию, в арке снова появился человек в плаще. Я смотрел на него из-за занавески. Он стоял неподвижно, потом медленно ушёл. Я уже привык к его визитам. И от этого было жутко: меня не просто пасли, а демонстративно, нагло, давая понять, что я в поле зрения.

В четверг утром я встал с чугунной головой. Умылся ледяной водой, побрился. Надел чистую рубашку, брюки. В карман положил передатчик, завёрнутый в газету. Вышел из дому в половине девятого.

До места я добрался на трамвае. Вышел на остановке, огляделся. Вечер был тёплый, пахло тополями и пылью. Я направился к старому фонтану на углу Бутырской и Долгоруковской. Это был небольшой сквер с сухим фонтаном, заваленным прошлогодними листьями. Вокруг — никого, только пара прохожих поодаль. Я сел на скамейку и стал ждать.

Минуты тянулись, как часы. Я прокручивал в голове сценарии: что сказать, как держать руки, куда бежать, если всё пойдёт не так. Но в глубине души понимал: бежать некуда.

В девять часов вечера из-за угла вышел человек. Он был в длинном сером плаще, хотя вечер был тёплый. Шляпа низко надвинута на лоб. Лица почти не видно. Он подошёл, сел рядом, но не слишком близко.

— Воронов, — произнёс он. Голос был низкий, с хрипотцой, как будто он простужен. — Принёс?

Я молча достал свёрток, протянул ему. Он взял, аккуратно развернул газету, осмотрел передатчик. Кивнул.

— Неплохо. Мироныч постарался?

— Да.

— А ты? — он повернул голову, и я впервые увидел его глаза. Тёмные, холодные, но с каким-то усталым прищуром. — Ты, говорят, память потерял?

Я сглотнул.

— Слегка. После аварии.

— Ну-ну. — Он усмехнулся. — Ты бы поаккуратнее. А то, знаешь, люди с памятью иногда и совесть теряют.

Я промолчал.

— Ладно. Деньги у меня с собой. Держи. — Он достал из внутреннего кармана пачку купюр, перетянутую резинкой, и протянул мне. — Здесь пятьсот. Как договаривались.

Я взял деньги, не пересчитывая, спрятал в карман. Руки дрожали.

— А теперь, Воронов, слушай внимательно. — Он наклонился ближе, понизив голос. — Ты сделал одну работу. Будут другие. Не советую отказываться. И не советую болтать. Иначе пожалеешь.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Я не болтливый, — выдавил я.

— Вот и славно. — Он поднялся. — Через две недели получишь следующее задание. Инструкции придут по почте. И не вздумай исчезнуть.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я остался сидеть на скамейке, сжимая в кармане деньги. В голове шумело. Я только что продал шпионский передатчик. Я стал соучастником. Я — предатель.

Потом я встал и побрёл к остановке. Ноги были ватные. В трамвае меня едва не вырвало. Я смотрел в тёмное окно на своё отражение и не узнавал себя. Отвращение к самому себе накрыло с головой.

Дома я заперся, бросил деньги в ящик стола, разделся и лёг. Меня трясло. Я лежал, глядя в потолок, и повторял про себя: «Что я наделал? Что я наделал?»

Ответа не было.

Глава 8. Возвращение на службу

После той ночи я долго не мог прийти в себя. Деньги, пятьсот рублей, лежали в ящике стола, как раскалённые угли. Я не мог к ним прикоснуться. Каждый раз, когда я открывал ящик, меня начинало трясти. Я продал себя. Продал Родину. Эти слова стучали в висках, не давали спать.

Утром в пятницу, 6 июня, я заставил себя встать, умыться, одеться. В понедельник я всё же позвонил в НИИ-35, сказал, что заболел, и мне пообещали передать начальнику. Теперь, в пятницу, я должен был выйти, иначе прогул станет необъяснимым.

Я вышел из дому в половине восьмого. Солнце слепило, но мне казалось, что все на меня смотрят. Я опустил голову, сунул руки в карманы и зашагал к Ленинградскому проспекту, 47. Идти было недалеко, минут двадцать. По дороге я твердил про себя легенду: грипп, высокая температура, справку не взял, потому что не до того было. В 1962 году за прогул могли пожурить, лишить премии, но не более.

Проходная НИИ-35 встретила меня запахом хлорки и машинного масла. Я показал пропуск, охранник лениво кивнул. Внутри было мрачно: длинные коридоры, высокие потолки, стены, выкрашенные в блёклый зелёный. Над входом висел портрет Ленина. Я поднялся на третий этаж, в отдел наладки.

В комнате сидело человек пять. Увидев меня, они замолчали. Молодой парень в очках, тот самый, что всегда подкалывал Воронова, присвистнул.

— О, явился! А мы уж думали, ты на больничный засел навечно.

— Здравствуйте, — пробормотал я, стараясь держаться естественно. — Заболел, температура была.

— Температура? — парень хмыкнул. — А по тебе не скажешь. Бледный, как простыня. Иди к начальнику, он тебя с утра ищет.

Я кивнул и прошёл в кабинет начальника. Иван Сергеевич, мужчина лет пятидесяти с седыми висками, поднял на меня усталые глаза.