Воронов. Хроники перемен

Глава 1. Зеркало с трещиной

Мир возвращался ощущениями.

Сначала — тишина. Не привычный ночной эмбиент моей квартиры в московской новостройке: не гудела вытяжка, не щелкал холодильник, не моргал синим огоньком роутер. Здесь тишина была не фоном, а самостоятельной вещью — плотной, вязкой, как старый бархат.

Потом — запах. Он просочился в меня еще до того, как я открыл глаза: пыль, нагретая солнцем известь, сухое дерево и едва уловимая, тоскливая нота — запах старого утюга и нафталина. Так пахло в детстве, когда я приезжал к бабушке в Загорск.

И, наконец, — свет. Мягкий, желтоватый, процеженный сквозь занавеску, он обволакивал, а не резал глаза. Где-то на периферии сознания зудела мысль, что в моей спальне не может быть такого света. Моя спальня выходила на север, и по утрам там царил ровный, прохладный полумрак.

Я открыл глаза.

Белёный потолок с паутиной трещин. Оранжевый абажур. Стены с желтоватыми разводами от протечек. Чужая комната.

Я резко сел. Пружины подо мной отозвались испуганным скрипом. Одеяло — тяжелое, ватное — сбилось в ноги. Ощущение собственного тела было странным: в нем жила чужая легкость, как будто я сбросил лет двадцать усталости и гравитации.

Я поднес к лицу руки. Это не заняло и секунды — так человек, проснувшись, машинально проверяет, на месте ли пальцы. Но того, что я увидел, хватило, чтобы кровь отхлынула от лица. Руки были не моими. Не те тридцатипятилетние руки программиста со шрамом на указательном пальце и бледной полоской от недавно снятых часов. Это были руки молодого человека — с гладкой кожей, чистыми ногтями, с выступающими венами на тыльной стороне ладони.

Я не закричал. Крик застрял в горле, превратился в беззвучный спазм. Я просто смотрел на эти руки, на то, как они дрожат, на то, как я — нет, не я, а кто-то другой — сжимает их в кулаки.

Медленно, как в дурном сне, я спустил ноги с кровати. Пол был дощатым, крашеным, холодным. Я встал. Тело слушалось, но с задержкой, будто между моим намерением и его исполнением был зазор в долю секунды.

В углу стоял массивный шифоньер с мутным зеркалом на дверце. Я пошел к нему. Идти было страшно. В отражении я увидел то, что и ожидал увидеть: худощавого парня лет двадцати пяти, с коротким светлым ежиком волос и серыми, широко распахнутыми от ужаса глазами. Парень был в белой майке и синих сатиновых трусах. Его — моя? — грудная клетка часто вздымалась.

Я поднял руку. Отражение сделало то же самое. Я потрогал лицо. Кожа была гладкой, щетина — едва заметной, почти юношеской. Я наклонился ближе. На левом виске, у самой линии волос, алела свежая царапина, запекшаяся по краю.

«Господи, — подумал я. — Что это? Кома? Розыгрыш? Или я сошел с ума?»

Сумасшествие было бы самым простым объяснением. Но безумие не бывает таким детальным. Оно не передает ощущение холода от крашеного пола под босыми ногами и запах нафталина, въевшийся в ткань.

Я огляделся. Комната была небольшой, метров двенадцать. Стандартное жилье одинокого молодого человека, но каждая вещь здесь казалась выуженной из прошлого, из старых фильмов или музейных витрин. Железная кровать с никелированными шарами на спинках. Круглый стол, накрытый кружевной скатертью. Простой деревянный стул. На стене — репродукция «Утра в сосновом лесу». У окна — тумбочка с радиоприемником.

Радиоприемник! Я шагнул к нему, не веря своим глазам. Это была тяжелая коробка из желтоватого пластика с ручками, шкалой и названием «Спидола» на передней панели. Я потянулся к ней так, как потянулся бы к пришельцу из другого мира. Пластик был шершавым, чуть теплым от солнца. Я нажал на кнопку. Приемник щелкнул, зашипел, потом, сквозь треск, пробился голос.

«...встреча представителей Московского городского комитета с делегацией трудящихся Венгерской Народной Республики прошла в дружеской обстановке...»

Голос был чужим — с той особой, почти театральной интонацией, которую я слышал только в старых хрониках. Диктор произносил слова так, будто читал с каменных скрижалей.

Я выключил приемник. Руки тряслись. Я сел на стул, не отрывая взгляда от этого пластикового ящика. Венгерская Народная Республика. Радио. Старое радио, которое вещает как новое.

«Нет, — сказал я себе. — Нет, нет, нет».

Но подсознание уже все поняло. Оно, в отличие от меня, не цеплялось за версии с розыгрышем. Оно методично, по крупицам, собирало картину.

Я встал и подошел к столу. Там, на краешке, лежал отрывной календарь. Я смотрел на него, не решаясь прочесть. Смотрел, как на змею. Потом опустил взгляд.

«Суббота, 2 июня. Международный день защиты детей».

Ниже, мелким шрифтом, стоял год: 1962.

Я прочитал это трижды. И трижды мир не рухнул. Он просто стал другим.

В моей голове, как пустой банкомат, зажужжал и завис вопрос: «Как? Почему? Зачем?» Но это были не те вопросы, на которые можно было ответить сейчас. Сейчас нужно было другое: понять, кто я.

Я нашел на столе паспорт. Темно-синяя книжечка с гербом. Я открыл ее. «Воронов Алексей Иванович». Дата рождения: 17 марта 1937 года. Уроженец города Калинина. Прописан по адресу: Москва, Ленинградское шоссе, дом 26, квартира 14.

Значит, я — Алексей Воронов. Мне двадцать пять. И, судя по всему, я здесь живу.

Я закрыл паспорт и положил его обратно. Аккуратно, как бомбу. Мои собственные документы, банковские карты, ключи от квартиры, телефон — все исчезло. Как будто и не было.

И вдруг меня пронзила мысль: «А как же мама?»

Я не видел маму уже три года. Она жила в другом городе, мы созванивались раз в неделю. Я ругал себя за то, что редко звоню. И вот теперь...

Я сжал пальцами переносицу. Нет, стоп. Хватит. Если я дам волю этому, то просто лягу на пол и завою. А это сейчас — непозволительная роскошь.

Я посмотрел на себя в зеркало. В этот раз отражение не показалось таким чужим. «Тебя зовут Алексей Воронов, — сказал я отражению. — Тебе двадцать пять лет. У тебя есть комната. У тебя есть паспорт. Этого мало, но это то, что у тебя есть».

Я подошел к окну. Во дворе, колодцем между домами, висело белье. По мощеной дорожке шла женщина с бидонами. На скамейке сидели старухи. Одна из них подняла голову и посмотрела на мое окно.

Я отпрянул. Сердце забилось. «Соседи всё видят» — всплыла в памяти невесть откуда взявшаяся фраза.

Что я знал о Воронове? Ничего. Я не знал, где он работает. Не знал, есть ли у него родители. Не знал, кто эти люди за стеной. Это было чертовски опасно. Один неверный шаг — и меня начнут расспрашивать. А что я смогу ответить?

Я начал методично обследовать комнату. Шкаф: две пары брюк, рубашка, пиджак, белье. На нижней полке — сверток в газете. Я развернул его. Внутри — пачка денег. Я пересчитал: шестьдесят три рубля. По моим смутным представлениям о ценах, это было не так уж мало — примерно две трети месячной зарплаты инженера. Но я мог ошибаться.

С газетного обрывка, в который были завернуты деньги, на меня смотрела фотография. Я вгляделся. «Советский космонавт Герман Титов успешно выполнил программу полета». Подпись под снимком была смазана, но смысл ясен. Значит, космическая гонка уже идет. Гагарин уже слетал.

Я отложил деньги. В столе, в верхнем ящике, лежали какие-то бумаги. Справка с места работы. Я жадно вчитался.

«Выдана Воронову А.И. в том, что он действительно работает в НИИ-35 в должности техника-наладчика».

НИИ-35. Что это? Никогда не слышал. Но теперь я знал, куда я вчера не пошел на работу.

В дверь постучали.

Я замер. Стук повторился — уже настойчивее.

— Воронов! — голос был женский, немолодой, с ворчливыми нотками. — Ты дома?

Я не ответил. Просто стоял посреди комнаты, прижимая к груди злополучную справку, и смотрел на дверь. Из-под нее пробивалась полоска тусклого света.

— Алексей! Я знаю, что ты там! — продолжала женщина. — У тебя утром почтальон был. Я сказала, чтоб телеграмму мне оставил. От твоей матери!

Телеграмма. От матери Воронова. Моей матери.

Я сглотнул. Горло пересохло. Нужно было открыть. Но я не знал, кто эта женщина. Я не знал, как с ней разговаривать. Как к ней обращаться? По имени-отчеству? «Товарищ»? Просто «женщина»? Я не знал.

— Сейчас! — выдавил я.

Голос прозвучал хрипло, но по-молодому.

Я подошел к двери, щелкнул замком. На пороге стояла грузная женщина в синем халате и с бигуди. В руке она держала сложенный листок бумаги.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Здорово, коли не шутишь, — усмехнулась она, окидывая меня взглядом. — Ты что, нездоров? Бледный, как поганка. И смотрю, вчера на работу не ходил. Случилось чего?

— Голова кружится, — сказал я, отводя взгляд. — С утра. Спал плохо.

— То-то и видно, — она протянула мне телеграмму. — Держи. От матери твоей, из Калинина.

Я взял листок. Он был легким, но в руке показался свинцовым.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты бы поел чего, — вдруг смягчилась соседка. — А то смотришься неважно.

— Хорошо. Спасибо.

Она постояла еще пару секунд, как будто ожидая, что я приглашу ее войти. Потом развернулась и, шаркая тапками, пошла по коридору.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Медленно сполз вниз, на корточки. В голове шумело. Телеграмма жгла ладонь.

Мама Алексея жива. Она в Калинине. Она ищет сына.

Я не знал, что чувствовать. Этот парень, в чьем теле я оказался, был для меня никем. Но где-то там была женщина, которая любила его и ждала вестей. И теперь я — единственный, кто мог ей ответить. Это неправильно. Это подло. Но выбора у меня не было.

Я развернул листок. На серой телеграфной бумаге, наклеенной на бланк, было отпечатано:

«БЕСПОКОЮСЬ ТВОЕМ ЗДОРОВЬЕ ЗПТ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИ О СЕБЕ ТЧК МАМА»

Я прочитал это трижды. Потом сложил телеграмму и сунул в карман брюк. Чужой карман. Чужие брюки. Чужая мама.

Я поднялся. Прошел к умывальнику в общем коридоре. Пустил ледяную воду, долго плескал в лицо. Зеркало над раковиной было старым, с ржавыми подтеками. Из него на меня смотрел Алексей Воронов.

Я вгляделся в его лицо. Молодое, измученное, с тенью страха в серых глазах. Но это было уже не совсем чужое лицо. Я начинал привыкать к нему.

«Ладно, — подумал я, вытираясь чужим полотенцем. — Разберемся. Но сначала — нужно понять, что здесь происходит».

Глава 2. Соседи и тени

Телеграмму я решил пока не трогать. Положил на стол, придавил стеклянной чернильницей, чтобы не улетела от сквозняка. Ответить я всегда успею. Сначала нужно было понять, как здесь жить.

Я вернулся к шкафу. На верхней полке, за стопкой постельного белья, нашел трудовую книжку. Маленькая, в серой обложке. Я открыл ее. Записи были сделаны аккуратным почерком, чернилами. «Воронов Алексей Иванович. Образование: среднее техническое. Специальность: техник-электрик». Далее — места работы. Первая запись: «1955 г. Принят на должность ученика токаря на завод "Красный пролетарий"». Вторая: «1958 г. Переведен на должность техника в НИИ-35». И все. Никаких поощрений, взысканий. Обычная биография.

Я перевернул страницу. Вкладыш. Справка о том, что Воронов освобождается от воинской обязанности по состоянию здоровья. Диагноз был написан неразборчиво, но я разобрал слово «миопия». Близорукость. Значит, очки носил? Но в комнате очков не было. Я машинально прищурился, проверяя зрение. Глаза видели хорошо. Видимо, в этом теле зрение было нормальным, а справка липовая? Или очки остались на работе? Ладно.

Я выдвинул нижний ящик стола. Там лежали старые газеты, перевязанные бечевкой, несколько конвертов и потрепанная записная книжка. Я взял книжку. Страницы были исписаны мелкими, убористыми буквами. Телефоны, адреса, какие-то пометки. «Иванов — долг 10 р.», «Галя — не звонить», «Сергеев — передать чертежи». Я пролистал. Много непонятного. Но кое-что зацепило: на последней странице, в уголке, карандашом было написано: «Ключ от мастерской — у Мироныча».

Мироныч. Кто это? Коллега? Сосед? Я не знал.

Я перебрал конверты. Один был от матери — обратный адрес: город Калинин, улица Союзная, дом 7. Я вскрыл его. Внутри был сложенный листок. Я развернул. Почерк был женским, с наклоном вправо.

«Здравствуй, дорогой Лешенька!»

Я остановился. Вот оно. Значит, мать звала его Лешенькой.

«У нас все хорошо. Отец болеет, но держится. Ты не приезжаешь уже полгода, и я места себе не нахожу. Напиши хоть пару слов. Как твоя работа? Как здоровье? Береги себя, сынок. Жду весточки. Твоя мама».

Я перечитал дважды. Потом сложил письмо и убрал обратно в конверт. Значит, отец жив, но болеет. Мать пишет из Калинина. Воронов не отвечал полгода. Это многое объясняло.

Я сел за стол и взял ручку. Теперь я знал, как начать. «Здравствуй, дорогая мама!» — вывел я. Потом остановился. Что писать? Я не знал, как обращаться к отцу. «Папа» или «отец»? Я выбрал «отец» — так, кажется, было принято.

Слова давались тяжело. Я не знал этого человека, но писал от его имени. Это было похоже на подделку. Но иначе было нельзя. Я писал о том, что жив, здоров, что с работой все в порядке, что приеду в отпуск, как только смогу. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать меня.

Я сложил листок, нашел в ящике конверт, надписал адрес. Сунул письмо в карман.

Теперь — на улицу.

Но сначала — осмотреться. Я открыл дверь в коридор. Тихо. Я прошел к умывальнику, умылся, почистил зубы пальцем с содой, которую нашел на полке. Сода была в жестяной банке. На вкус — гадость. Но зубы стали гладкими.

Из кухни пахло жареным луком. Я пошел туда. На общей плите стояла сковорода с картошкой. Пожилая женщина в переднике помешивала ее. Увидев меня, она обернулась.

— О, Леша, — сказала она. — Вышел. А я уж хотела стучать.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуй, коли не шутишь, — она усмехнулась. — Ты что, заболел? Бледный какой-то.

— Голова кружится. Спал плохо.

— Понятно. Ты бы хоть поел. Вон, чайник горячий. Сделай себе чаю.

Я кивнул. Налил кипятку в кружку, которая стояла на полке. Кружка была с синим цветком. Отхлебнул.

— Ты матери-то ответь, — сказала женщина, не поворачиваясь. — Телеграмму я тебе передала. А она, поди, волнуется.

— Ответил, — сказал я. — Сейчас пойду на почту.

— Ну и молодец. — Она вытерла руки о фартук. — А то смотрю, ты сам не свой вчера был.

Я замер. Вчера. Что было вчера?

— Что вчера? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Женщина обернулась и посмотрела на меня.

— Ну, как что? Ты пришел вечером, лица на тебе не было. В комнату заперся. Я стучала — ты не открыл. Вот я и подумала, не случилось ли чего.

Я сглотнул. Значит, вчера с Вороновым что-то произошло. Что-то, что заставило его запереться. И, возможно, это связано с царапиной на виске.

— Да нет, — сказал я. — Просто устал.

— Ну смотри. — Она снова отвернулась к сковороде. — А то я уж хотела участковому звонить.

Участковому. Этого еще не хватало.

Я допил чай, поблагодарил и вышел. В комнате я взял деньги, пересчитал. Шестьдесят три рубля. Положил в карман. Надел пиджак. Вышел.

На лестничной клетке было темно. Ступени стерты. Пахло кошками. Я спустился, толкнул тяжелую подъездную дверь.

Солнце ударило в глаза. Я зажмурился. Пахло тополями, бензином, пылью. Двор был залит светом. На скамейке сидели три старухи. Они посмотрели на меня, но ничего не сказали. Только одна, в темном платке, проводила взглядом.

Я пошел к арке. Навстречу мне шла женщина с коляской. Коляска была странной, низкой, на больших колесах. Я посторонился. Женщина улыбнулась. Я кивнул.

На проспекте было шумно. Звенели трамваи. Проехала «Волга». Потом автобус с круглыми фарами. Люди шли по тротуарам, спешили. Я встал на мгновение, пропуская поток.

Мне нужно было найти почту. Я повертел головой. Вывески: «Гастроном», «Аптека», «Химчистка». Почты не было. Я пошел наугад, стараясь не привлекать внимания.

Через два квартала я увидел синий ящик для писем. Подошел, опустил конверт. Потом зашагал обратно.

На углу я заметил газетный киоск. На витрине — свежие газеты. Я подошел. Заголовки: «Трудовые победы советского народа», «Решения Пленума ЦК». Я купил «Вечернюю Москву» за две копейки. Просто чтобы посмотреть.

Вернувшись во двор, я снова попал под взгляды старух. Они переглянулись. Я ускорил шаг.

В комнате я развернул газету. И тут же наткнулся на маленькую заметку внизу второй полосы: «Хроника происшествий. В ночь на 2 июня в районе Ленинградского проспекта произошло дорожно-транспортное происшествие. Водитель автомобиля "Москвич" совершил наезд на пешехода. Пострадавший доставлен в больницу. Личность устанавливается».

Я отложил газету. Ночь на 2 июня. Вчера. Ленинградский проспект. Царапина на виске. Воронов пришел вечером сам не свой.

Может, это просто совпадение. Но что-то в этом было. Что-то, что не давало покоя.

Я снова взял записную книжку. «Ключ от мастерской — у Мироныча». Если Воронов был техником-наладчиком, у него могла быть мастерская. А если он вчера попал в аварию, то, возможно, он знал того водителя. Или того пешехода.

Я потер виски. В висках нарастал шум, как будто кто-то крутил ручку старого телефона.

И только тогда заметил записку.

Она лежала на столе, рядом с чернильницей. Я не оставлял ее. Я был уверен.

Я подошел. Записка была написана печатными буквами.

«ВОРОНОВ, НЕ ИГРАЙ С ОГНЕМ. ТЫ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ Я».

Я перечитал. По спине пробежал холодок.

«Я не знал, — подумал я. — И это было хуже всего».

Глава 3. Чужая тень

Записка не давала покоя. Я сидел на стуле, смотрел на нее и пытался сообразить, кто мог ее подбросить. Дверь я запирал, когда уходил на почту. Ключ был у меня. Но дверь в коммуналке — это не крепость. Замок старый, язычок едва держался. Любой сосед мог отпереть его гвоздем. Или кто-то вошел, пока я был на кухне. Я не запирал дверь, когда ходил умываться и пить чай. Значит, у этого человека было время.

Я перечитал записку. «Не играй с огнем. Ты знаешь, о чем я». Что за огонь? Что Воронов знал? Я не знал ничего. И это пугало больше всего.

Я спрятал записку в ящик стола, под газеты. Потом достал записную книжку. Нужно было понять, что за человек был Воронов. Я пролистал страницы. Телефоны: «Мироныч — 3-45-67», «Сергеев — 2-18-90», «Галя — 4-12-33» (зачеркнуто, рядом приписано «не звонить»). Адреса: «Иванов, ул. Строителей, д. 5, кв. 12». И еще: «Мастерская, ул. Правды, 10». Ключ от мастерской — у Мироныча. Значит, у Воронова была мастерская. Но где ключ? В кармане? Я пошарил в карманах брюк. Ничего, кроме платка. В пиджаке — тоже. Может, ключ на работе или у Мироныча.

Я закрыл книжку. Потом вспомнил про трудовую. Перечитал. «НИИ-35». Что это за институт? Я напряг память. В моей истории это был НИИ точной механики и вычислительной техники? Или что-то связанное с полупроводниками? Я не помнил. Но техник-наладчик в НИИ — это, скорее всего, обслуживание оборудования. Электроника, лампы, реле. Я мог бы с этим справиться, если бы знал, что за оборудование. Но я не знал.

Я подошел к окну. За ним уже смеркалось. День пролетел незаметно. Я просидел в комнате, разбирая бумаги, до вечера. Желудок сводило. Я купил продукты, но так и не поел. Надо было поужинать.

Я вышел на кухню. Там было пусто. На плите стоял остывший чайник. Я налил кипяток в кружку, отрезал хлеба, намазал маслом. Сел за общий стол. Вкус был простой, но я почувствовал, как силы возвращаются.

Вошел сосед — мужчина лет сорока, в майке, с полотенцем на плече. Увидел меня, кивнул.

— Вечер добрый, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил я.

— Ты как, отошел? — спросил он, наливая себе чай.

— Да, лучше.

— Ну-ну. А то вчера на тебе лица не было.

Опять вчера. Что же случилось? Я не мог спросить прямо — это вызвало бы подозрения. Но я мог попытаться вытянуть информацию.

— Да, вчера тяжелый день был, — сказал я осторожно. — На работе навалилось.

— На работе? — он хмыкнул. — А я думал, ты с Галкой своей поругался. Она вчера приходила, стучала, а ты не открыл. Стояла в коридоре, плакала.

У меня внутри похолодело. Галя. Та самая, которой «не звонить». Она приходила вчера. Воронов не открыл. И она плакала.

— Понятно, — сказал я, стараясь не выдать волнения. — Ну, бывает.

— Бывает, — согласился сосед. — Только ты не тяни, а то девка совсем изведется. Она ж тебя любит.

Я кивнул. Сосед допил чай и ушел. Я остался один на кухне. Значит, у Воронова была девушка. И, судя по всему, он с ней поругался. Или не поругался, а просто не открыл. И она плакала в коридоре. А я теперь должен как-то с этим жить.

Я вернулся в комнату. В голове крутились обрывки. Галя, Мироныч, записка, НИИ-35. Все это складывалось в какую-то мозаику, но я не видел картины. Мне нужно было больше информации. Но где ее взять?

Я решил обыскать комнату еще раз, более тщательно. Открыл шкаф, выдвинул ящики, прощупал одежду. В кармане старого пиджака нашел квитанцию из химчистки. На ней дата: 28 мая. И фамилия: Воронов. Я отложил. В другом кармане — трамвайный билет. На столе под скатертью — обрывок газеты с кроссвордом. Я развернул. Кроссворд был решен наполовину. На полях — карандашные пометки. Одна из них: «Позвонить М. до вторника».

М. — это Мироныч? Или кто-то еще? Я запомнил.

На дне шкафа, под ворохом тряпья, я нашел завернутую в тряпицу предмет. Это была фотография. Молодая женщина с темными волосами, улыбается в объектив. На обороте надпись: «Леше от Гали. Июнь 1961». Значит, они вместе уже год. Или были вместе.

Я смотрел на фотографию. Красивое лицо, открытая улыбка. Я не знал эту девушку, но она знала меня. Точнее, Воронова. И теперь она, возможно, страдает из-за того, что я здесь.

Я положил фотографию обратно. Мне стало не по себе. Я — самозванец, укравший чужую жизнь. И в этой жизни есть люди, которые мне не чужие. Точнее, они чужие мне, но я для них — близкий человек. Это было невыносимо.

Я сел на кровать. Пружины скрипнули. Я думал о том, что делать дальше. Мне нужно было завтра как-то прожить воскресенье, а в понедельник пойти на работу. Но как я пойду на работу, если я ничего не знаю? Меня сразу раскусят. Но не пойти — еще хуже: начнут искать, придут домой.

Может, позвонить Миронычу? Сказать, что заболел, попросить отгул. Но я не знаю, кто он — начальник, коллега, друг. И не знаю, как он ко мне относится. Если я позвоню и скажу что-то не то, будет хуже.

Я решил, что утро вечера мудренее. Завтра будет воскресенье, и я смогу спокойно обдумать. А пока — спать.

Я разделся, лег. Одеяло пахло пылью. Я долго ворочался, прислушиваясь к звукам коммуналки: где-то капала вода, скрипели половицы, за стеной бормотало радио. Под эти звуки я провалился в сон.

Мне снился мой мир. Снился смартфон, светящийся в темноте. Снилась мама, зовущая меня по имени. Но ее голос был далеким, и я не мог ответить.

Проснулся я от стука в дверь. За окном было уже светло. Я поднял голову. Стук повторился — тихий, неуверенный.

— Леша, ты дома? — голос был женский, молодой, с дрожью.

Я сел на кровати. Сердце забилось. Галя. Это она.

Я не знал, что делать. Открыть? Не открыть? Если не открою, она снова уйдет в слезах, а соседи будут смотреть. Если открою — я не знаю, как себя вести.

Стук повторился.

— Леша, пожалуйста, открой. Мне нужно с тобой поговорить.

Я встал, натянул брюки. Подошел к двери. Рука дрожала. Я открыл.

На пороге стояла девушка. Та самая, с фотографии. Только сейчас она была бледной, с красными от слез глазами. Волосы собраны в небрежный пучок. Одета в простое платье. Она теребила в руках маленький платочек, скручивая его в жгут.

— Здравствуй, — сказала она тихо.

— Здравствуй, — ответил я.

Пауза. Она смотрела на меня, я — на нее. Я не знал, что говорить. В голове билась мысль: «Кто она? Почему она плачет? Что я ей сделал?» Но я не мог спросить.

— Можно войти? — спросила она.

Я посторонился. Она вошла, встала посреди комнаты. Я закрыл дверь.

— Ты вчера не открыл, — сказала она, не глядя на меня. — Я приходила. Плакала в коридоре. А ты даже не вышел.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Я знаю, ты злишься, — продолжала она. — Но я не сделала ничего плохого. Просто... я боюсь за тебя.

— За меня? — вырвалось у меня.

Она подняла глаза. В них была тревога.

— Да. Ты вчера был сам не свой. Я видела тебя вечером. Ты шел по улице, шатался. Я окликнула, но ты не услышал. А потом ты заперся и не отвечал. Я испугалась.

Я сглотнул. Значит, она видела Воронова вчера вечером, после того как он пришел с той аварии? Или до? Я не знал.

— Со мной все в порядке, — сказал я, стараясь говорить ровно.