Воронов. Спасти Королева

Глава 1. Приговор

Москва, 14 января 1964 года.

Воронов стоял у окна своего кабинета в НИИ-88 и смотрел, как снег падает на заснеженные крыши. Белые хлопья кружились в свете уличных фонарей, медленно опускаясь на землю, и в этом безмолвном танце было что-то гипнотическое, почти медитативное. Он держал в руке телефонную трубку, и голос на другом конце провода говорил слова, которые он отказывался понимать.

— Повторите, — сказал он, и его собственный голос прозвучал чужим, словно принадлежал кому-то другому.

— Сергей Павлович в больнице, — повторил голос. Это был секретарь Королева, пожилая женщина с усталым, но твёрдым голосом, которая работала с главным конструктором больше десяти лет. — Вчера вечером ему стало плохо на совещании. Врачи говорят... — она замолчала, и Воронов услышал, как она сглатывает слёзы. — Врачи говорят, что это серьёзно. Опухоль. В кишечнике. Они собираются оперировать, но...

— Где он? — перебил Воронов, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. — В какой больнице?

— В Кремлёвской. Четвёртый корпус. Но туда никого не пускают. Только по специальному разрешению.

Воронов положил трубку, не попрощавшись. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Мозг лихорадочно работал, перебирая факты, которые он знал из своей прошлой жизни. Королев. Сергей Павлович Королев. Человек, который создал советскую космическую программу. Человек, который вывел Гагарина в космос. Человек, который должен был умереть...

Когда? В его реальности, в той жизни, из которой он пришёл, Королев умер в январе 1966 года. От рака. От опухоли в кишечнике, которую не смогли вовремя диагностировать. Ему было всего пятьдесят девять лет. Его смерть стала началом конца советской лунной программы. Н-1 взорвалась четыре раза подряд. Американцы высадились на Луну. СССР проиграл лунную гонку.

Но сейчас был январь 1964 года. Два года до смерти Королева. Два года, чтобы что-то изменить.

Воронов закрыл глаза, и на мгновение его захлестнула волна воспоминаний. Он вспомнил, как впервые попал в это время — растерянный, напуганный, не понимающий, что происходит. Он вспомнил, как учился выживать, как врал, как прятался, как постепенно, шаг за шагом, начал менять этот мир. Он вспомнил лица людей, которых он спас — и тех, кого не смог спасти. Мироныч, его верный друг и союзник, который не раз рисковал ради него. Галя, которая стала его якорем в этом бурном море. Екатерина, которая была его тенью и его опорой.

Он уже менял историю. Он знал, что это возможно. Но он также знал, что каждое вмешательство имеет последствия. Он видел, как мир вокруг него меняется, как история сворачивает с проторенного пути. Иногда эти изменения были к лучшему. Иногда — к худшему. И он не всегда мог предсказать, что произойдёт.

Но сейчас он не думал о последствиях. Он думал о Королеве. О человеке, который верил в него. О человеке, который дал ему шанс, когда все остальные сомневались. О человеке, который был сердцем советской космической программы.

Он должен был спасти его.

Воронов схватил пальто и выбежал из кабинета. Он мчался по коридорам института, не обращая внимания на удивлённые взгляды коллег. Ему нужно было попасть в Кремлёвскую больницу. Немедленно.

Он добрался до больницы на такси, которое поймал на улице. Здание больницы было массивным, серым, с высокими колоннами и тяжёлыми дубовыми дверями. Охрана на входе остановила его.

— Пропуск, — сказал охранник, молодой парень с каменным лицом.

— У меня нет пропуска, — ответил Воронов, стараясь говорить спокойно. — Но я должен увидеть Королева. Это срочно.

— Без пропуска нельзя, — отрезал охранник. — Таков порядок.

Воронов понял, что спорить бесполезно. Он отошёл в сторону и достал телефонную трубку из автомата в холле. Набрал номер Косыгина.

— Алексей Николаевич, это Воронов, — сказал он, когда на другом конце ответили. — Мне нужно попасть в Кремлёвскую больницу. К Королеву. Это вопрос жизни и смерти.

Молчание. Потом Косыгин сказал:

— Я дам распоряжение. Жди.

Через пятнадцать минут к Воронову подошёл офицер в форме КГБ и молча проводил его внутрь. Они прошли по длинным коридорам с высокими потолками, мимо палат с закрытыми дверями, мимо медсестёр в белых халатах, которые смотрели на них с любопытством. Наконец они остановились у двери с табличкой «Палата 412».

— Внутрь нельзя, — сказал офицер. — Но вы можете поговорить с лечащим врачом.

Воронов кивнул. Через несколько минут из палаты вышел пожилой мужчина в белом халате, с усталым лицом и очками на носу. Он представился как профессор Соколов, заведующий отделением.

— Вы к Королеву? — спросил он, смотря на Воронова поверх очков. — Родственник?

— Нет. Я его коллега. Инженер. Мне нужно знать, что с ним.

Соколов вздохнул и отвёл Воронова в сторону.

— У Сергея Павловича опухоль кишечника. Мы обнаружили её случайно, во время обследования. Она уже дала метастазы. Мы можем попробовать операцию, но шансы... — он покачал головой. — Шансы невелики. Опухоль слишком запущена. Если бы её обнаружили раньше, полгода назад, может быть, мы могли бы что-то сделать. Но сейчас...

— Сколько у него времени? — спросил Воронов, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Месяц. Может быть, два. Если операция пройдёт успешно, возможно, полгода. Но это максимум.

Воронов закрыл глаза. Он знал, что это значит. В его реальности Королев умер через два года после этого разговора. Но здесь, в этой изменённой истории, всё было иначе. Может быть, его вмешательство уже изменило ход событий? Может быть, он что-то упустил?

— Что можно сделать? — спросил он, открывая глаза. — Есть ли какие-то методы лечения, которые могли бы помочь?

Соколов покачал головой.

— Мы используем всё, что у нас есть. Но, к сожалению, медицина не всесильна. Если бы мы могли диагностировать болезнь на ранней стадии... Но сейчас уже поздно.

Воронов вышел из больницы, чувствуя, как снег падает ему на лицо. Холодные хлопья таяли на коже, смешиваясь с потом, который выступил на лбу. Он думал о Королеве. О человеке, который посвятил всю свою жизнь космосу. О человеке, который верил, что СССР может победить в лунной гонке. О человеке, который умрёт через два года, если ничего не изменить.

Он знал, что должен что-то сделать. Но что?

Воронов вернулся в институт и собрал свою команду. Екатерина, Сергей, Ирина, Алексей — все они сидели в конференц-зале, глядя на него с тревогой. Он рассказал им о болезни Королева.

— Мы должны что-то сделать, — сказал он. — Королев — это сердце нашей программы. Без него мы не сможем победить в лунной гонке. Я знаю, что это звучит безумно, но... — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я знаю о методах лечения, которые могут помочь. Методах, которые ещё не известны в нашей стране.

Екатерина подняла бровь.

— Каких методах?

— Химиотерапия. Лучевая терапия. Новые лекарства. Я читал о них... в зарубежных журналах. — Он знал, что это слабое объяснение, но не мог сказать правду. — Мы можем попробовать достать эти лекарства через знакомых. Или синтезировать их сами.

— Это опасно, — сказал Сергей, нахмурившись. — Если мы начнём экспериментировать с неизвестными методами лечения на живом человеке, нас могут обвинить в шарлатанстве. Или хуже.

— Я знаю, — ответил Воронов. — Но у нас нет выбора. Если мы не сделаем это, Королев умрёт. И тогда всё, что мы построили, рухнет.

Он посмотрел на своих людей, и в его глазах была решимость.

— Я не могу сделать это один. Мне нужна ваша помощь. Вы со мной?

Молчание. Потом Екатерина встала.

— Я с тобой, — сказала она. — Всегда. Но я должна спросить: ты уверен, что это сработает? Ты уверен, что мы не сделаем хуже?

Воронов посмотрел на неё. В её глазах была не только решимость, но и страх. Она боялась не за себя — она боялась за него.

— Я не уверен, — честно ответил он. — Но я знаю, что, если мы ничего не сделаем, он умрёт. А если мы попробуем, у нас есть шанс. Может быть, маленький. Но шанс.

Сергей встал.

— Я тоже с тобой, — сказал он. — Но я хочу знать план. Как именно мы собираемся достать эти лекарства?

Воронов кивнул.

— У меня есть знакомый в Министерстве здравоохранения — профессор Зельдович. Он давно интересуется новыми методами лечения рака. Я могу убедить его помочь. Кроме того, я знаю формулу одного из препаратов — его можно синтезировать в нашей лаборатории. Это будет сложно, но возможно.

— А если нас поймают? — спросила Ирина, которая до этого молчала.

— Тогда мы скажем, что действовали по собственной инициативе. Я возьму всю ответственность на себя.

— А бюрократия? — спросил Алексей. — Министерство здравоохранения не даст разрешение на использование экспериментальных методов без согласования с Академией наук.

— Я решу этот вопрос через Косыгина, — ответил Воронов. — У меня есть его поддержка. Если я объясню ему, что речь идёт о жизни Королева, он поможет.

Один за другим они поднялись. Сергей, Ирина, Алексей. Они были готовы.

— Хорошо, — сказал Воронов. — Тогда начнём.

Он вышел из конференц-зала, чувствуя, как на его плечи ложится новая тяжесть. Он знал, что это опасная игра. Он знал, что его враги не дремлют. Но он также знал, что не может отступить. Ради Королева. Ради будущего. Ради всех, кто верил в него.

За окном продолжал падать снег, и Москва утопала в белой тишине. Но в кабинете Воронова горел свет, и там, в этой маленькой комнате, начиналась новая битва. Битва за жизнь человека, который изменил историю. Битва, которая могла изменить будущее.

Глава 2. Формула

Москва, 15 января 1964 года.

Утро встретило Воронова серым, промозглым светом, который сочился сквозь заиндевевшие окна института. Он сидел в лаборатории с самого рассвета, склонившись над листом бумаги, испещрённым формулами, которые он выводил по памяти — медленно, с мучительными паузами, сверяясь с обрывками знаний, сохранившимися в его голове из другой жизни. Химия не была его специальностью. Он был программистом, инженером, но не химиком. Однако он помнил главное — название препарата, который в будущем станет одним из первых эффективных средств против рака кишечника. Пять букв, которые он повторял про себя как молитву: фторурацил.

В его реальности этот препарат начали применять в конце шестидесятых, а массовое производство наладили только в семидесятые. Здесь, в 1964 году, о нём ещё никто не слышал. Но формула была относительно простой — он помнил её из курса органической химии, который когда-то давно, в другой жизни, сдавал в университете. Он помнил структуру молекулы, помнил, что в основе лежит урацил, замещённый атомом фтора. Оставалось воспроизвести синтез.

Он отложил ручку и потёр глаза. В лаборатории пахло реактивами — резким, кисловатым запахом, от которого начинала болеть голова. За окном начинался рабочий день: слышались шаги в коридоре, голоса сотрудников, звон посуды из буфета. Но для Воронова время остановилось. Он был в другом мире, мире формул и реакций, где каждая ошибка могла стоить жизни.

Дверь скрипнула, и вошла Екатерина. Она была в белом халате, с папкой под мышкой, и её лицо было сосредоточенным.

— Ты не спал? — спросила она, садясь напротив.

— Не мог, — ответил он, отодвигая лист с формулами. — Я почти закончил. Осталось проверить несколько реакций.

Она взяла лист и начала изучать формулы. Её пальцы, тонкие и быстрые, скользили по строчкам, и Воронов видел, как её брови сдвигаются всё сильнее.

— Это... необычно, — сказала она наконец. — Я никогда не видела такой структуры. Где ты это взял?

— Читал в одном закрытом журнале, — соврал он. — Ещё в НИИ-35. Там были статьи по экспериментальной онкологии.

Она посмотрела на него долгим взглядом, но не стала допытываться. За полгода совместной работы она привыкла к его странным знаниям, к его необъяснимой осведомлённости в самых разных областях. Она не верила в его легенду до конца, но она доверяла ему. Этого было достаточно.

— Что нужно для синтеза? — спросила она, возвращая лист.

— Урацил, фтор, несколько катализаторов. Урацил можно достать в лаборатории органического синтеза — он используется для других экспериментов. Фтор сложнее — он в дефиците, но у меня есть знакомый на заводе, который может достать небольшую партию. Катализаторы... — он задумался. — Палладий, платина. Это будет проблемой.

— У меня есть знакомый в институте платины, — сказала Екатерина. — Он может помочь с небольшим количеством. Но это будет неофициально.

— Хорошо, — кивнул Воронов. — Тогда начнём сегодня. Чем быстрее мы синтезируем препарат, тем больше шансов у Королева.

Они работали весь день. Воронов паял установку для синтеза — сложную конструкцию из стеклянных трубок, колб и холодильников, которая должна была обеспечить нужные условия для реакции. Екатерина доставала реактивы, договаривалась с лаборантами, искала катализаторы. К вечеру они были готовы начать первую пробную реакцию.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила Екатерина, глядя на установку.

— Нет, — честно ответил он. — Но мы попробуем.

Он включил нагрев. Реакционная смесь начала медленно закипать, и в воздухе появился резкий, неприятный запах. Воронов следил за температурой, за давлением, за цветом раствора. Через час на дне колбы начал образовываться осадок — белый, кристаллический.

— Это оно? — спросила Екатерина, заглядывая в колбу.

— Возможно, — ответил Воронов, чувствуя, как в груди закипает надежда. — Нужно проверить.

Он отфильтровал осадок, промыл его и отправил на анализ. Результаты должны были быть готовы к утру.

Ночью он не спал. Сидел в лаборатории, глядя на колбу с белым порошком, и думал о Королеве. О человеке, который лежал сейчас в больничной палате, не зная, что где-то в этом городе группа инженеров пытается спасти его жизнь. Он думал о том, что, возможно, совершает ошибку. Что, возможно, его вмешательство приведёт к непредсказуемым последствиям. Но он также думал о том, что не может поступить иначе.

Утром пришли результаты анализа. Воронов держал в руках листок с данными и чувствовал, как руки дрожат.

— Это оно, — сказал он, и его голос сорвался. — Мы сделали это.

Екатерина подошла и посмотрела на результаты. Её лицо озарилось улыбкой.

— Ты гений, Воронов.

— Нет, — ответил он, качая головой. — Я просто человек, который знает то, чего не должен знать.

Он убрал порошок в стерильную банку и отправился в Министерство здравоохранения. Ему нужно было убедить профессора Зельдовича помочь с испытаниями препарата. Он знал, что это будет непросто — чиновники не любили эксперименты, особенно когда речь шла о жизни высокопоставленных людей.

Профессор Зельдович оказался невысоким, плотным мужчиной с седой бородой и усталыми глазами. Он сидел в своём кабинете, заваленном папками и книгами, и смотрел на Воронова с нескрываемым скептицизмом.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что какой-то техник-наладчик синтезировал в лаборатории противоопухолевый препарат, о котором не знает мировая наука? — спросил он, поднимая бровь.

— Я не техник-наладчик, — ответил Воронов, стараясь говорить спокойно. — Я руководитель программы по композитным материалам. И я знаю, что этот препарат может спасти жизнь Королеву.

— Королеву? — Зельдович нахмурился. — Это тот самый главный конструктор, о котором все говорят?

— Да. У него опухоль кишечника с метастазами. Врачи говорят, что ему осталось месяц-два. Но если мы попробуем этот препарат, у него появится шанс.

Зельдович долго молчал. Он смотрел на Воронова, и в его глазах была борьба — между скептицизмом учёного и сочувствием человека.

— Вы понимаете, что это экспериментальное лечение? — сказал он наконец. — Что, если оно не сработает? Что, если оно убьёт его быстрее, чем болезнь?

— Я понимаю, — ответил Воронов. — Но я также понимаю, что без лечения он умрёт. А с лечением у него есть шанс. Может быть, маленький. Но шанс.

Зельдович вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу вам. Но я хочу присутствовать на испытаниях. И я хочу, чтобы вы понимали: если что-то пойдёт не так, ответственность будет на вас. Кроме того, — он поднял палец, — я хочу, чтобы вы достали мне разрешение от Академии медицинских наук. Без него я не смогу официально использовать экспериментальный препарат.

— Я решу этот вопрос, — ответил Воронов. — У меня есть поддержка Косыгина.

Зельдович поднял бровь, но ничего не сказал. Он лишь кивнул и протянул Воронову руку.

Воронов вышел из Министерства и сразу же позвонил Косыгину из телефонной будки.

— Алексей Николаевич, это Воронов. Мне нужно разрешение от Академии медицинских наук на испытания экспериментального препарата. Это вопрос жизни и смерти.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Косыгин после долгой паузы.

— Нет. Но я знаю, что без этого Королев умрёт.

— Хорошо. Я дам распоряжение. Но помни: если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя защитить.

— Я понимаю, — ответил Воронов и положил трубку.

Он вернулся в институт и собрал команду.

— У нас есть разрешение, — сказал он. — Теперь нужно провести испытания на культуре клеток. Сергей, ты будешь отвечать за анализ. Ирина, подготовь культуры. Алексей, помоги с оборудованием.

— Сколько времени это займёт? — спросил Сергей.

— Неделя. Может быть, две. Зависит от того, как быстро мы получим результаты.

— А если не получим? — спросила Ирина.

Воронов посмотрел на неё. В её глазах был страх, но также и надежда.

— Тогда мы попробуем другой подход, — сказал он. — Но мы не сдадимся. Королев не умрёт. Я обещаю.

Он вышел из лаборатории и направился к выходу. Ему нужно было навестить Галю. Она ждала его дома, и он знал, что она волнуется. Он не сказал ей о своих планах, но она чувствовала, что что-то происходит. Она всегда чувствовала.

Он шёл по заснеженным улицам Москвы, и снег падал ему на лицо. Холодные хлопья таяли на коже, и он чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Но он знал, что не может остановиться. Не сейчас. Не когда на кону жизнь человека, который изменил историю.

Он думал о Королеве. О его усталых глазах, о его упрямом подбородке, о его вере в будущее. Он думал о том, что, возможно, именно эта вера помогла ему, Воронову, выжить в этом чужом мире. И теперь он должен был отплатить тем же.

Он подошёл к дому, где ждала его Галя. В окне горел свет. Он поднялся по лестнице и открыл дверь.

Галя сидела на кухне, обхватив кружку с чаем. Увидев его, она встала и бросилась к нему.

— Ты опять пропадал весь день, — сказала она, прижимаясь к нему. — Я волновалась.

— Прости, — ответил он, обнимая её. — Были дела.

— Какие дела? — спросила она, поднимая на него глаза.

Он помолчал. Он не хотел лгать ей, но и правду сказать не мог.

— Королев болен, — сказал он наконец. — Тяжело болен. Я пытаюсь помочь.

Она посмотрела на него, и в её глазах была тревога.

— Ты опять рискуешь?

— Нет, — ответил он. — На этот раз всё официально. У меня есть разрешение.

— Но ты всё равно рискуешь, — сказала она. — Ты всегда рискуешь.

Он обнял её крепче.

— Я не могу иначе. Если я не помогу ему, он умрёт. И тогда всё, что мы построили, рухнет.

Она вздохнула и прижалась к нему.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Я просто хочу, чтобы ты был осторожен.

— Я буду, — ответил он.

Он поцеловал её в лоб и сел за стол. Галя налила ему чай, и они сидели молча, глядя на снег, который падал за окном. В этой тишине было что-то уютное, что-то, что давало ему силы. Он знал, что завтра начнётся новая битва. Но сейчас, в этот момент, он был дома.

Глава 3. Культуры

Москва, 17 января 1964 года.

Лаборатория на третьем этаже института, где команда Воронова проводила испытания, представляла собой узкую комнату с низким потолком и единственным окном, выходившим на глухую стену соседнего корпуса. Свет сюда почти не проникал, и даже в ясные дни здесь царил серый полумрак, разгоняемый лишь настольными лампами с зелёными абажурами. Пахло формалином, спиртом и чем-то ещё — тягучим, химическим, от чего начинало першить в горле.

Ирина сидела за микроскопом, склонившись над окуляром. Её тонкие пальцы осторожно вращали винт фокусировки, и она то и дело записывала что-то в блокнот, лежавший рядом. Она была самым молодым специалистом в команде — ей едва исполнилось двадцать пять, — но её руки, привыкшие к тонкой работе, и её терпение, почти монашеское, делали её незаменимой для этой задачи.

— Как дела? — спросил Воронов, входя в лабораторию.

Ирина подняла голову, и он увидел, что её глаза красные от усталости. Она не спала вторые сутки — готовила культуры клеток, следила за их ростом, проверяла реакцию на препарат.

— Культуры растут, — сказала она. — Но результаты пока неоднозначные. Первая партия клеток погибла — концентрация препарата оказалась слишком высокой. Вторая выжила, но деление замедлилось.

Воронов подошёл к столу и посмотрел на чашки Петри. В них, под слоем прозрачной жидкости, виднелись крошечные колонии клеток — сероватые точки, едва различимые невооружённым глазом. Он знал, что это клетки аденокарциномы — рака кишечника, взятого у одного из пациентов больницы. Экспериментальный материал, полученный через знакомых Зельдовича.

— А третья партия? — спросил он.

— Третья партия в термостате, — ответила Ирина. — Я понизила концентрацию и добавила стабилизатор. Если всё пойдёт хорошо, результаты будут к вечеру.

Воронов кивнул и сел на табурет у стены. Он чувствовал, как усталость наваливается на плечи — он тоже почти не спал последние дни, разрываясь между лабораторией, институтом и поездками в Министерство. Но он не мог позволить себе расслабиться. Слишком многое было на кону.

Дверь открылась, и вошёл Сергей. Он был в белом халате, с папкой под мышкой, и его лицо было сосредоточенным.

— Я проверил расчёты, — сказал он, кладя папку на стол. — Если препарат работает так, как мы предполагаем, он должен блокировать синтез ДНК в раковых клетках, не повреждая здоровые. Но есть проблема: он нестабилен. В организме он разлагается за несколько часов.

— Это плохо, — сказал Воронов. — Нам нужно, чтобы он действовал дольше.

— Я думаю, можно использовать липосомальную доставку, — сказал Сергей. — Если мы заключим препарат в липидную оболочку, он сможет циркулировать в крови дольше.

Воронов задумался. Липосомы — микроскопические пузырьки из липидов, которые могут использоваться для доставки лекарств. Он знал об этой технологии из своей прошлой жизни, но в 1964 году о ней почти никто не слышал. Однако принцип был известен — липидные мембраны, везикулы, искусственные клеточные оболочки.

— Это интересная идея, — сказал он. — Но у нас нет оборудования для создания липосом. И времени тоже нет.

— Я могу попробовать, — сказала Ирина, поднимая голову от микроскопа. — У меня есть опыт работы с липидными плёнками. Если я правильно помню методику, можно получить везикулы с помощью ультразвука.

Воронов посмотрел на неё. Она была уставшей, но в её глазах горел тот же огонь, что и у него — решимость, смешанная с надеждой.

— Хорошо, — сказал он. — Попробуй. Но сначала закончи с культурами. Нам нужны результаты.

День тянулся медленно. Воронов провёл его в лаборатории, помогая Ирине с анализами, обсуждая с Сергеем расчёты, проверяя данные. Он почти не выходил из комнаты, только иногда спускался в буфет за чаем — крепким, почти чёрным, который они все пили литрами, чтобы не заснуть.

К вечеру пришли результаты третьей партии. Ирина подошла к микроскопу, заглянула в окуляр и замерла. Потом подняла голову, и на её лице появилась улыбка — робкая, но настоящая.

— Работает, — сказала она. — Клетки остановили деление. Но не погибли — они просто перестали размножаться.

Воронов подошёл и посмотрел в микроскоп. Он увидел колонии клеток, которые выглядели здоровыми, но не делились. Это было именно то, что нужно — остановить рост опухоли, не убивая организм.

— Это оно, — сказал он тихо. — Мы нашли концентрацию.

Сергей подошёл и посмотрел на результаты. Его лицо озарилось улыбкой.

— Поздравляю, Воронов. Ты сделал это.

— Мы сделали это, — ответил Воронов, глядя на свою команду. — Все вместе.

Он повернулся к Ирине.

— Теперь липосомы. Сколько времени тебе нужно?

— День, может быть, два, — ответила она. — Если у меня будет всё необходимое.

— Будет, — сказал Воронов. — Я достану всё, что нужно.

Он вышел из лаборатории и направился к телефону. Ему нужно было позвонить Миронычу — тот мог достать необходимые материалы для липосом. Фосфолипиды, холестерин, ультразвуковой дезинтегратор — всё это было в дефиците, но у Мироныча были связи.