Ваня, деревенский зомби

© Николай Викторович Кузнецов, 2018

ISBN 978-5-4493-4392-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ваня, деревенский зомби

Иван Запредельный, обычный русский зомби. Живет в деревне Перловка, Самарской области. «Наш ответ Голливуду».

Оглавление

БАНЯ

      ЗОМБО-КЕФИР

      СЕРДИТЫЙ БЫК ФЕДЬКА

      СОБАКИ

      КРУТЫЕ БРАТКИ

      СТОМАТОЛОГИЯ

      ГАЙЦЫ

      ВАСЬКА И ПОЛКАН

      ЁЖИК

     UPGRADE

     СТРАННЫЙ СОН ИВАНА ЗАПРЕДЕЛЬНОГО

     ГОЛЛИВУД

     УЛЕТЕТЬ НА ОБОНАХУ

     ПРЕЗИДЕНТ

     АМЕРИКАНСКИЙ АСТРОНАВТ

    ХАМЛО

    ТАТУПЕД

    СТРИТРЕЙСЕР

   ЧЕРНОЕ ЗНАМЯ НОУРЭСА

  РОКЕР ПРОЛОГ, ИЛИ ИВАН ЗАПРЕДЕЛЬНЫЙ ЕФРЕЙТОР ПРОЛОГ, ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДИВЕРСАНТ

ПРОЛОГ, ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МАТЬ ВАШУ! ЗОМБИ!!!

Баня

– Не, а я, чего? Я ничего, Ваня просто. Ну, зомби, ну подумаешь! Не человек что ли. Нет, конечно, я не человек, но ведь и не тварь какая. Правда, со слухом проблемы иногда бывают. Но, как сказал наш Митрич, фельдшер наш деревенский, – ты, главное Ваня, не заморачивайся. У тебя там все высохло, в смысле: в ухе. Там, типа, косточки слуховые стали западать, барабанчик, улитка типа. Вот молоточек и западает. Ты башкой то своей встряхни, или сам себе подзатыльник сделай. Вот косточка слуховая встряхнется и на место встанет. Ну, ясен перец, не тупой, понял. Проверил, действует.

Шел как-то, по улице. И дернул меня черт зайти в баню. Сроду там не бывал, а как зомби стал, так и подавно. А тут понесла меня нелегкая. Я-то ведь уже говорил, что со слухом проблемы бывают, так ведь еще и зрение ко тьме, не сразу у меня приноравливается. Что-то мне понадобилось, в общем, не помню уже и что.

Открыл предбанник, ничего не вижу, не слышу, захожу, в общем.

А там, матерь божия, все наши девки местные сидят голяком. Надька с Катькой, девахи, ух какие! Загляденье просто. Что груди, что остальные причнндалы. И-эх! Красотища то какая! А с ними еще Зинка и Ленка были. Но эти. по оснастке своей, конечно уже не то.

Главное, Зинка меня и увидела первой. Как заорет благим матом и бац, мне шайкой своей, прямо по башке и засветила. Я тут конечно в предбанник и вылетел. Сижу на полу, башкой верчу, не сломали ли мне чего. Чувствую, слух тут ко мне и вернулся.

Зинка орет как скаженная. Надька хохочет и кричит,

– Дура ты, блин косоглазая, Зинаида, кончай блажить. Это же Ванечка, зомби наш. Он же, как телок, безобидный. Даром, что мужчинка бывший. Ванюшка, – это значит, она меня зовет, – ты как там сердешный, не поломал ли чего? Веничком меня то похлопай. А та бабы наши силенок не имеют. – И хохочет зараза.

А мне, что? Ну, похлопаю веничком, эка невидаль. Мне ведь от этого пара ни толку, ни пользы. Да и вреда особого нет. Взял веничек в руки, охаживаю прелестницу. Все-таки, красивая. Ух, какая деваха!

Зомби не зомби, но мужчинское мое начало встрепенулось во мне, встрепенулось, да и погасло. «Пипин» то мой, давно ведь сволочь отвалился. Но, все равно приятно.

Похлопал, значит, я Надьку, потом Катьку похлопал веничком то. Ну, тут и Зинаида с Еленой Сергеевной, агрономшей нашей, немного осмелели и давай меня уговаривать и их попарить веником.

А я что? Без проблем. Говорю, ведь ни жарко, ни холодно. Правда кожа на руках от горячего пара начинает немного портиться. А так ничего.

Попарились наши девки, разрумянились, похорошели. После баньки то, квасу целый жбан хлопнули и пошли по деревне песни петь. А я вышел, сел на завалинке, обсыхаю, значит.

Слушаю. И красиво ведь поют, заразы!

Тут надобно бы заметить, что левая моя нога сломанная, а срастись-то, уже не может. Просто по факту моей мертвости: крови то нет, да и жизни нет, в биологическом смысле. А как жить, существовать в смысле? Со сломанной ногой и не походишь, да не ровен час, и без ноги то останешься.

Взял я пару дошечек от битой бочки, приладил к ноге своей с двух сторон. Да и обвязал стальной проволокой. Пассатижами затянул покрепче. Смотрю, любуюсь сделанной работой. Ходить стал, правда, немного боком. Левую подволакиваю. Ну, вылитый зомби.

Сижу, смотрю. Дощечки мои немного ослабли. Поправил. Обсох малость и пошкандылябил до дому, до сарайчика своего.

Так и живем. Правда, девки стали ко мне приставать, каждый раз, как в баню собираются. Надоели хуже горькой редьки…

Зомбо-кефир

Вот, до чего же противная тетка Глафира, как увидит меня, блажить начинает, орет: – Зомби идет, нечистая, спасайся, кто может. И все норовит, швырнуть в меня что-нибудь тяжелое. А потом пойдет по деревне и давай стращать местных баб: – мол, Ваня-зомби глаз дурной имеет. И девкам перед ним нечего ходить. Сглазит мол, вовек не выйдет девка замуж. И куры нестись не будут. И трава не расти.

Ух, достала тетка Глафира. Было даже желание её саму стукнуть чем-нибудь по башке. Да потом жалко стало. Да и в деревне не одобрят.

Ну, в самом деле, зомби как зомби, не кусаю никого. Живу себе потихоньку, ни кому не мешаю. А тут на всю улицу: – Нечистая сила, свят, свят, свят.

Тьфу, пакость блин, а не тетка. В принципе она и раньше меня доставал, пока я человеком был. Только орала другое: – Ванька, скотина, опять пьяный на сеновале валялся…

Я даже с попом нашим, местным, на эту тему общался. На тему: «что такое есть я»?

Как он мне объяснил, есть сущность духовная. В смысле, все живое. Ну, там птички всякие, рыбки, звери, люди в том числе. Цветочки, листочки, деревья. Все это есть «суть духовная», в смысле: все имеет свою душу. А вот, что не живое, есть «суть мертвое». Или «души, как не имеющее». Камни всякие, песок, глина, воздух и прочее. Ну и мертвые, в смысле, как есть суть бездуховная.

Что же относительно меня, Вани, деревенского зомби, то тут возникает интересное явление. Я как есть человек мертвый, значит «суть бездуховная». Но, при том – при всем: «имеющий душу». По принципу: «раз я мыслю, значит существую».

Долго мы с батюшкой препирались, один раз даже он захотел мне треснуть кадилом по кумполу. Но, потом передумал. И вынес решение, что я есть «суть третья и непостижимая». На том мы и расстались.

А началось все с того, что мне захотелось испить молока. Как раньше, когда человеком был. Взять так с литр молока, только, что от коровы и испить душевно. Ну и зачем дело встало? Пошел я, значится, на ферму нашу. Зашел, вижу, стоят бидоны заполненные, а рядом никого и нет. Взял я баклажку, которая почище будет. Зачерпнул. И…

Испить то я решил молока, да вот не подумал, как оно на деле то получится. А получилось нечто.

У меня в шее сбоку дырка, спина сзади и слева немного подрана, ребро торчит. И бок внизу справа, где печенка, кажется должна быть, дырка там большая была. Я ведь неживой вроде как, мне вообще все пофиг. А зрительно получается неудобно. И требуха вся моя вываливается из дыры. Это меня прошлой зимой, медведь подлюка подрал и бок мне вырвал. Я дома после сподобился, напихал всякие ватины и тряпки себе в бок. А поверх кусок кожи со старого дивана содрал и нитками суровыми на свой бочок нашил. Главное с виду смотрится вроде, как и ничего даже.

Ну и так вот, пью я, значится, молоко. И оно как потекло, со всех дыр, мама не горюй. Из шеи хлещет, со спины течет и, из дыры залатанной, в боку моем подтекает малость. И, что самое обидное, попить то попил, а толку то? Язык как дохлая селедка, ничего, ни ощущений, ни удовольствий. Одно расстройство.

А тут бабы идут, как раз за бидонами, грузить их в тележку и на дорогу вытаскивать. Там тип один, городской, Семен Петрович подъедет и в город свезет.

Оно ведь как было все поставлено у баб нашенских? Молоко в бидонах сдают в город. Там платят более-менее нормально. Деньги везут в контору нашу сельскую. После бабам нашим зарплату выдают. А сейчас что? Ни конторы, ни зарплаты. Бабы стали сами молоко свозить в город. А там одни прощелыги, не хотят платить денег никак. И пропадает молоко ни за грош.

Выставили они молоко возле дороги, ждут машину. А молока где-то, литров триста, было в бидонах. Подъезжает тут деловой один, из городских. Подходит к Катерине и спрашивает:

– Молока продадите?

– Почему бы и нет? Пробовать будете или как? – Катька наша, бойкая девка. Если уж попался клиент, никогда не упустит,

– Ой, что у вас кефир что ли? А ну-ка, ну-ка. Дайте, дайте, еще попробую, – ошарашенная Катерина налила клиенту еще полбанки. Как потом мне бабы рассказали, все триста литров молока превратились в кефир. Первый клиент сразу купил в канистре пять литров, потом подъехали еще, распробовали. И пошло дело, Наши бабы понять ничего не могут.

Зинаида потом, уже когда все продали, смикитила, как самая образованная. Из бухгалтеров, как никак:

– Это все Ванькины проделки, я видела, как он молочка испить то пробовал. Пьет, значит, а со всех дыр так и хлещет, так и хлещет…

В тот день бабы так и не решили, плохо это или хорошо, что я все молоко «сглазил». И в кефир свернул. Но зато, когда следующим утром, в деревню заявилась «огромадная» толпа желающих испить «зомбо-кефир», вот тут-то бабенки то наши и удивились. Потом как дошло до них, в чем дело, Надька, блин, здоровая как лошадь, взяла меня за шкирку одной рукой и на ферму. Сама мне в руки ковшик дала, молока поллитру. И говорит:

– Надо Ванечка, надо. Ты уж постарайся для общества. Наш кефир теперь знаменитость, Городские понаехали, все только про зомбо-кефир говорят. А эти с молзавода все секрет наш хотят вызнать, Ну, наша Зинаида, свет Ивановна им фигу показала и говорит: «Фиг вам, – говорит, – индейский домик называется. Вы про авторское право слыхали? «Зомбо-кефир» наша авторская разработка. Чистый экслюзив.

Вот так у них дело и сложилось. Главное и мне работа кой-какая представилась. Одно «но», только. Как мне это молоко надоело! Но, для общества, не грех и поработать.

Сердитый бык Федька

Все хорошо, но жару я переношу плохо. Почему не знаю. Говорят, от жары мозги спекаются, а мне то чего страдать, что там у меня вообще осталось в черепушке то моей. Но, жара, блин. Пошел я за село наше, в луговину одну. Там в траве уляжешься и не жарко вроде. Букашки разные ползают, птички поют. Одно слово, покой.

Хотелось полежать отдохнуть ото всех, да не тут-то было.

Слышу крики, бабы орут и дети, вроде, тоже как плачут. Непорядок ясен пень, поковылял я по-быстрому в ту сторону, спроверить то, что там случилось. Ну, пока с моей деревяшкой доковыляешь, блин. Слышу, бабы орут: «Мол, Федька бык сорвался подлец, с веревки, и по луговине носится бешенный. А там детишки наши местные, чуток ранее, играться собирались.

Стоят бабы орут, ругаются: кто на быка пойдет, а кто детей искать будет. А из мужиков то, вообще один «старый перец» Тимоха. «Сто лет в обед». «Божий одуванчик», пастух блин. – «Дунь и ветром унесет». И я, вообще непонятно кто, полутруп, получеловек. Зомби, словом.

Но детишек жалко, блин. Это факт. Поковылял я в травушку муравушку. Иду, а сам думаю: «А ну как шандарахнет меня Федор, что от меня останется? Ведь дохлый я, и мясо мое еле-еле висит, на костях моих держится и кожа моя дряблая, дерни то и порвется. Ну, а если руку там оторвет или ногу, кто меня ремонтировать будет. Какая, нафиг, скорая меня возьмет? Скажут, а зачем вы нам труп привезли? И все!»

Тут слышу плач детский. Смотрю: ага, вот две пятки из травы торчат. Вытаскиваю, а это Васенька, сынок Натальи Петровны. Живет в конце улицы, из новеньких. С города съехала, да у нас и устроилась. Спрашиваю:

– Васек, кто с тобою был еще?

– Дашутка и Мишутка, они в ту сторону убежали. – думаю: «ага, значит Даша и Мишка, близнецы Ленкины в сторону деревни ускакали», – а сам продолжаю допрос трясущегося мальца:

– Ты это Васек, а быка Федьку не видал?

– Дядя Ваня, так вот ведь он, – и показывает пальчиком за моей спиной…

«Матерь божия, святые угодники! Не-е-ет! Ну, вот спрашивается, на кой фигандос мне такое счастье, быть зомби. Лежал бы себе в землице, разлагался бы. И в ус бы не дул.

А тут… блин, блин, блин!!!»

Федька бык стоял в двух метрах от меня. Как могла такая громадина тихо подобраться ко мне за спиной, непонятно. Килограмм, так на пятьсот, как минимум. Рога не обхватишь. Из носа пар идет. Копытом подлый зверь землю рыть начинает. Злобно таращится красным глазом, фыркает мерзко. К тарану готовится.

Ну и что, спрашивается, мне делать? Силенок раз, два и обчелся. Один раз врежет мне сволочь и: «фантастический пипец мне гарантирован. Скорый и, очень даже заметный».

Сквозь остатки зубов шепчу мальцу:

– Василий, там мамка твоя ругается, тебя потеряла. Ты это, давай-ка по-быстрому ползи назад. И до дому, бегом, понял меня?

– Дядя Ваня, а как же вы?

– Я кому сказал, а ну бегом марш. – Тут у меня уши опять заложило малость. Я так, сам себя, легонько по затылку треснул: «Ага. слух восстановился. Слышу, как малец шуршит. Уполз, значит».

Бык стоит, на меня злобно смотрит своими, кровью налитыми, глазами.

«Сейчас рванет, гад», – думаю я. Набираю в свою дырявую грудь побольше воздуха и…

Выдыхаю прямо Федьке в рожу.

Грозный зверь изумленно таращится на меня, испуганно вдруг икает, вздрагивает и валится на бок…

– Ванька гад, ты, что с быком сделал? Это ведь самый лучший наш производитель, по району. Да к нему телок привозили даже с области – «старый перец» Тимофей пытается оживить быка. Продолжая, тем временем, меня костерить, почем свет:

– Ну, ты же зомби, Иван. Мертвяк, блин. Ты же его в гроб звериный чуть не вогнал. Он же в твоем дыхании смерть почуял. – Держа трясущегося быка за кольцо в носу, Тимофей, похлопал зверя по шее, ласково что-то ему прошептал и бык понурив голову пошел смиренно за ним.

Собаки

Вот чего терпеть ненавижу, так это собак. Больших и малых, Толстых и тощих, умных и дур. Ну не получается собакам с зомбаками дружить. Не та у них природа. Они ведь, охранять людей, поставлены были. А как почуют дух потусторонний, мой в смысле, так и начинают с ума сходить. Спрашивается, а оно мне надо?

Вот сегодня, очередная шавка подбежала и куснула меня в лодыжку. Куснула и куснула, хай с ней. Не жарко и не холодно. Суть не в этом, а в ущербе моей телесности. Я Ваня-зомби, факт, как говорится, обсуждению не подлежащий. А поскольку зомби есть сущность не живая, то и факт моего телесного восстановления, есть факт, отсутствующий по всем законам физики и биологии. Скажу проще, чего там мудрить: Оторвут мне, скажем, ногу. И все. Новая не вырастет. Тьфу, блин, запутался совсем.

Ну, допустим, сломают мне руку или еще что. Так этим самым мне, крепости моей телесной, так сказать: «третьей моей сущности», будет нанесен невосполнимый ущерб.

Вам людям, что? Отлежитесь в больничке, подлечитесь и все хорошо. А как мне бедному зомби быть, в аналогичных условиях? Кто меня лечить будет? Я ведь и так весь на мелком ремонте держусь.

Вот и сегодня, сижу на крыльце сарайчика своего, зашиваюсь подручным материалом.

На правой лодыжке от укуса мерзкой шавки, осталась пара дырочек. Суровой ниткой и кривой иглой пытаюсь привести себя в божеский вид. Гляжу, заходит ко мне во дворик сама Марьяна Дмитриевна председателя, бывшего, жена.

– Здравствуй Ванечка, – председателева жена сложила ручки и встала подле меня, – как поживаешь?

«Вот те на! В кои то веки, Марьяна Дмитриевна пожаловали, здоровьицем моим интересуются», – пронеслось в голове моей, а сам отвечаю солидно:

– Да все так же, Марьяна Дмитриевна. Потихонечку живем. Вот ремонт себе мелкий произвожу.

– А, правда, Ваня люди говорят, что зомби не спят совсем? – Спрашивает Марьяна Дмитриевна, а сама смотрит так на меня, хитро,

– Ну как вам сказать, – правда. С тех пор как зомбаком стал, ни разу так и не заснул. Да и без надобности это мне, – я отпустил штанину, убедившись, что дырка от укуса заделана. Убирая нитку с иголкой, продолжил:

– По ночам сижу на крыше, на звезды люблю смотреть.

– Ой, Ванюша! Дело у меня к тебе есть, серьезное. Ты ведь наших местных мужиков знаешь: кто пьян, кто болен. Кто похитрее, все в город сбежали. А мне помощь нужна.

– Это на пекарне, что ли? – глубокомысленно спросил я, поправляя на себе рубашку.

Ни для кого на селе не было секретом, что Марьяна Дмитриевна, жена бывшего председателя затеяла свое небольшое, хлебопекарное производство.

«Малый свечной заводик»!

Все бабы и оставшиеся мужики обсуждали эту новость две недели. Но потом когда опробовали булочки и вкусные коржи хлеба, от «председателевой жены», народ пришел к выводу, что баба молодец, и хлеб ейный вкусен.

Только вот при чем здесь я?

– Марьян Дмитриевн… Вы не сказали, а я здесь-то при чем?

– Да знаешь Ваня, на деревне дел и так немало. А тут еще и пекарня моя. Днем то я и сама могу спечь, но ведь дело какое, несподручно. Кто ж хлеб мой, по вечерам, брать то будет?

Всем с утра подавай свежий, да горячий. То есть, получается, и выпекать его ночью надобно бы. А спать мне, бабе деревенской, когда? Помощник мне надобен, Ваня. Вот я о тебе и подумала. Ты как сам?

– А, что Марьяна Дмитриевна? Нанозомбитехнологию нашу, кефир, пробовали хоть раз? – коварно улыбаюсь я.

– Ой, Ванька, что ты с людьми сделал? Мало того, что все молодухи наши с ума сходят, после баньки твоей. Так теперь про кефир наш, марки: «зомбо-кефир», слава на весь район пошла. Ты парень не вредный, очень даже душевный. Хоть и зомби. Поможешь мне?

– Что делать надо?

– А что делать? Хлеб месить, тесто. Мешки таскать и высыпать, да в печь и обратно хлеб выкладывать. Я те подмогну, покажу, что да и как. Договорились, Вань?

– Ох, ладно Марьян Дмитриевна, приду.

Вот так и стал я печь хлеб по ночам. А что? Дело вроде не трудное: мука сыплется, тесто на дрожжах поднимается. Перекур значится, сижу на крыльце за звездами смотрю. После месится все машинкою, по формам мною распихивается. И в печь ставится. Романтика, и-эх! Хлебный дух везде и, повсюду, мукой присыпан.

А поутру, Марьяна Дмитриевна, начальница моя, хлебушек свежий да горячий, с пылу, с жару на лоток березовый, да в машину-полуторку и бегом на трассу, свежим хлебушком торговать.

А народ городской, по дороге на работу, хлебушек наш покупает, да нахваливает.

И мне работа по нраву пришлась.

Как-то иду поутру, в сарайчик свой. В руке батон свежего держу, птичек на крыше хотел подкормить. И тут, на тебе!

Опять собаки. И, главное, не одна морда противная, а штук с десять, наверное, будет. Стоят и так подло на меня смотрят.

«Ну, все», – думаю, – «вот и пришел конец недолгой моей зомбейской жизни, сейчас так порвут на кусочки, что потом и собирать будет нечего». Стою, смотрю. Делать, что не знаю. Гляжу, подходит самая наглая псина, Полкан, гад и,…

Хвостом мне, так застенчиво, виляет. И другие товарки псячьи, не зло смотрят на меня, а заискивают, как бы. Тоже хвостиками завиляли, ушки прижали, кругами подле меня ходят, Кое-кто сел на задние лапы, преданно на меня смотрит.

«Ах, вы, -думаю, – собачье племя, это, что за смена имиджа?» – Непонятно мне.

«Чудны дела твои, сотворитель всея живности и разумности», -думаю. А сам кусок хлеба отщипываю и собак угощаю.

Так и повелось: я с работы, а меня наши псинки встречают с почетом и всем своим собачьим уважением. И по дороге до дому, мои заработанные, два батона хлеба сминают за милое дело.

Да, вот еще: давеча, днем: шел как-то по селу. Тут шавка залетная меня увидала и давай на меня лаять. Ясен свет на «хай-вай» выскочили собаки наши, местные.

Главный у них Полкан, как увидал такое безобразие по отношение к моей персоне, таких тренделей навалял залетной дурочке, что та летела, «аки птице во облацех».

Крутые братки

Хороша и спокойна жизнь на деревне, была!

Пока эти городские не понаехали. А началось все, незаметно как-то. Стоял у нас один дом пустой. Бабка Романиха как померла, так и хата её пустовала. А тут давеча заявляется ее внучок Петька. Здоровенный лоб, весь в коже, наглый такой. Прискакал на мотоцикле своем, черный весь, провонял все бензином своим. Ни с кем не поздоровался, в хате отломал доски, кои прибиты были, на ставнях и двери. Зашел, расчихался и вышел. Сел на крыльце курит. А тут шел как раз Тимофей «старый перец», пастух наш, видит человек новый сидит. Думает, – спросить надо, поздороваться.

– Ты, чьих будешь парень? Или Романихи сынок? Так тот ведь сгинул давно уже и постарше будет?

– Питер я. Внук, значит, буду бабкин, – сплюнул он под ноги старику, – вот собственность свою приехал проверить. Хату здесь свою я устрою, для отдыха значит. От трудов праведных, – бабкин внук громко хмыкнул и засмеялся.

«Внук он и есть внук», – подумал старик и пошел своей дорогой, – «что с них, дураков городских, возьмешь»?

А потом началось, по выходным заваливается вся гоп-компания: машины здоровущие черные, стекла – не видать ни черта. Девки, нарядные, визгливые, пахнет от них не по-нашему. Мужики все дюжие, злые и небритые. Все в черном. Водку ящиками тащат, жрачку не нашенскую, в коробках, из машин по-перетаскали. В хате Романихи музыка до небес, визги женские, топот и пляс. До полуночи. А в полночь, завели моду, всей бандой на берег речушки нашей. Костер там разведут, и давай голяком бегать, кто в кусты, кто в воду.

В общем, «ад кромешный» на земле моей начался.

Наши деревенские попытались как-то приструнить братков и девах ихних. Да не тут-то было. Зашел к ним, по нашей просьбе, участковый Васильич. И что бы вы думаете? Ан ничего. Выходит, морда довольная, карман оттопыривается, да и портфельчик малость растолстел и говорит: – факты не подтвердились, не мешайте гражданам отдыхать.

Ну и что с ними поделаешь? А мужиков в деревне, раз-два и обчелся, да и те «пол-калеки».

Вот и сейчас, музыка у них грохочет, пьяные крики и визг. А я еще днем задумал постираться малость. Зомби не зомби, а вид иметь обязан. Да и штаны мои, и рубаха, мукой обсыпанные, вид уже зачуханный имеют.

Сижу я, значит, в речке постирался, развесил на ветках ближней ивы вещички свои, на берегу звезды считаю. Главное, сам то в простынку завернут. Не то, чтобы очень стеснительный, да и деревенские уже привыкли ко мне. Но, все-таки, совесть так сказать, кой-какая имеется.

Слышу, гурьба веселая и пьяная к реке идет, думаю, – в сторонке посижу, не буду им мешать. А там; песни и пляски в голом виде, костер, водка, шашлыки. Купаются, значит. Кто в кустах рыгает, кто девок по воде ловит. Тут один, вижу, в мою сторону направился. Бухой в дрыбаган, здоровенный как лось. Помочиться, что-ли, решил в сторонке? Идет прямо на меня. Увидел, встал, думает.

– Мужик ты чего здесь? – Качается, стоит ширинку расстегивает. Справился, отвернул в сторонку, делает свое дело. Потом опять ко мне:

– Не, я не понял, ты че здесь сидишь а? Тут братва отдыхает, а ты чего подглядываешь?

– Больно мне надо, – я решил встать и поправить свою простынку, завязанную на манер древнеримской тоги, через левое плечо.

– Не, ты чё? Фраер что-ли? – Здоровяк схватился за край моей простынки и дернул.

Тут, как раз, луна выглянула из-за облачка, а простынка моя хлипкая свалилась.

– Ёп, ёпер-те-це. Мать моя, – мужик утробно икнул и сел на землю. Перевернулся, встал на карачки и так пошкандыбил к своим. Что-то, подвывая при этом. А я, что, ну не красавец, вестимо, но ведь не до такой же степени. Даже обидно немного стало. Подобрал простынку, вещи потрогал свои. Сырые еще, не высохли. А мне вещи сырые одевать не с руки, кожа потом портится. Она и так вся дряблая зеленого цвета, а от сырости вообще может испортиться. И кусками станет отваливаться. Неудобно, очень.