Борух Баклажанов. В поиске равновесия

«Я с детства не любил овал!

Я с детства угол рисовал!»

Родился Борух в Ленинграде в «Снегиревке» на Маяковского в первой половине 70-х в простой семье. Мать и отец его были людьми советского воспитания, привитого им, соответственно, их же родителями. Родители Баклажанова, как часто бывало в то время, познакомились в институте, где учились весьма прилежно. Мать была ленинградкой, а отец, как сейчас принято говорить, из «понаехавших». С ним вообще отдельная история. Тогда это был стройный брюнет с густой копной на голове, очень походивший на Раджа Капура в лучшие его годы. То ли четверть цыганских кровей, то ли особый климат его родного города привили ему какую-то жуткую тягу к нестандартным решениям. По жизни он не искал легких путей и сознательно пытался двигаться «против шерсти», надо это было или нет. Ну, пытался – и Бог то с ним, но Борис Борисович Баклажанов всячески хотел втянуть в эту жизненную схему и других, и на ком, как не на собственном сыне, можно было это отработать.

Дело в том, что его мать просила назвать внука Борисом, чтобы в дальнейшем все были полными тезками. И тут Баклажанов-старший встал перед дилеммой: с одной стороны, он не мог ослушаться мать, с другой же он не мог себе позволить, чтобы все было так просто. Он начал искать пути и, передумав сотни вариантов, наконец-таки пришел к единственному верному для себя решению. «А почему бы не назвать…Борухом?» – подумалось тогда ему. С одной стороны, Борис Борисович не перечил матери, с другой же утолял свою жизненную жажду к слому стереотипов. Он хотел вырастить такого стального и несгибаемого волка, чтобы тот с молодых ногтей отстаивал это имя, находясь в противоречии с самим собой и окружающим миром. «Да еще и «Благословенный», – подумал тогда он. И благословил.

У Боруха было, в общем-то, счастливое детство, как и у большинства советских детей, если не считать того, что отец как-то в праздном расположении духа, гуляя с коляской, умудрился ее перевернуть и Борух выпал головой на асфальт, что, видимо, и явилось причиной самобытности его образа мысли. Не церемонился отец с ним и в дальнейшем. Помнится, как-то в Адлере в лютую жару он поставил его на рынке в очередь за персиками, а сам пошел по овощным рядам. Пот лился с Боруха в три ручья, наполняя его сандалии, и он с ужасом смотрел вперед, всеми фибрами души оттягивая момент, когда подойдет его очередь.

– Мальчик, ты стоишь или балуешься? – добил тогда его вопросом подошедший мужчина.

– Не до баловства, – подумалось тогда уже седеющему пятилетнему Баклажанову.

Борух ходил в обычный детский сад, спорил с детьми, кому достанется хлебная горбушка за обедом, и уже тогда испытывал то «хоботовское» «нездоровое влечение к женщине»[2], оказывая всяческие знаки внимания Танечке Пуховой, стараясь сесть к ней поближе за столом и приглашая на танец во время детских праздников. Он мог вовремя взять себя в руки и сконцентрироваться, и даже, стоя на стуле, до конца дочитать стихотворение «Солнышко сияет, весело кругом» с катящимися градом слезами, поскольку мать опоздала к началу праздника и не имела возможности видеть его триумф. Баклажанов, как и все, ненавидел «тихий час» и испытывал особое наслаждение, когда его после обеда забирали домой и он играл во дворе с детьми.

Годы брели, и пришло время идти в школу. Родителям хотелось отдать ребенка в «английскую»[3] школу, но по прописке этого сделать было невозможно, и тут Баклажанов-старший подсуетился. Он пошел в «английскую» школу другого района и, представившись сотрудником одной весомой организации, сумел решить вопрос.

Учился Борух сносно, в основном ему давались гуманитарные дисциплины. Помнится, в 1-ом классе на технике чтения он прочитал больше всех слов в минуту, что, возможно, и явилось первыми ростками отстаивания самого себя.

Валера

По прошествии многих лет Баклажанов вспоминал, что очень многое в его жизни зависело далеко не от него самого. Ему казалось, что какая-то всевышняя сила идет с ним по жизни в ногу, оберегая его и направляя нужным, ведомым лишь ей путем. Он вспоминал, как в 4-ом классе, перебегая проспект со школьным ранцем за плечами и пытаясь догнать автобус, какие-то неведомые руки обхватили его сзади и вынули из-под пролетавшего мимо грузовика. Впоследствии Борух прокручивал это в голове множество раз и никак не мог понять, что это могло быть. Это противоречило всем земным законам, но, видимо, для чего-то это было нужно. Он часто беседовал об этом со своим товарищем, и тот рассказал ему такую историю.

Был у Боруха один товарищ-коллекционер. Он пришел к ним в школу в 7-ом классе и как-то сразу ему понравился. Он был немного грузноват, слегка застенчив и очень нелюдим.

– Эдик, – сказал он, – меня зовут Эдик, – повторил он, как будто Баклажанов был туговат на ухо.

– Борух, – ответил Баклажанов, – «Благословенный», – повторил он, как бы стараясь подыграть Эдику.

Борух как сейчас помнил это короткое знакомство, которое продлилось больше 30 лет и дало ему очень многое. Они часто беседовали на разные темы и вырабатывали между собой прогнозы событий в стране, которые зачастую сбывались. Как-то раз Борух повез его в гипермаркет, чтобы тот купил продуктов в семью, поскольку у Эдика машины не было. Они долго стояли у ленты, обсуждая финансы и геополитику, а сколько пакетов взять для продуктов, решить так и не смогли. Судьба не раз разделяла их, но раз за разом сводила снова, словно примагничивая друг к другу. Эдик Этносов был личностью незаурядной. Он прошел пешком половину Средней Азии и Афганистана, останавливаясь на ночлег у местных жителей, обожал горы и называл себя человеком мира. И вот как-то раз, будучи на Кавказе, он остался совсем без денег и остановился в каком-то горном ауле пасти баранов. Голодная смерть тогда совсем не входила в его планы, и он решил что-то заработать, дабы добраться до дома.

Там он познакомился с беглым рецидивистом. Звали его Валера. На тот момент ему было 53-и года, 35 из которых он «оттянул»[4] и выглядел, понятное дело, на все 70. Это был сухощавый человек с жутко выразительными глазами. Несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, он был очень жилист и вынослив, поднимал и носил огромные бревна, чему Эдик искренне удивлялся. У него абсолютно не было зубов и он, разминая деснами сваренный только что чеснок, как-то вечером рассказал свою историю.

– Первый срок по «малолетке» получил, – хрипло начал Валера, жуя чеснок, – потом пошло-поехало, – продолжил он, пытаясь отхаркаться и сплевывая мокротой. – Один раз с черными копателями связался – ну знаешь, которые всякую канитель военную копают и барыгам сдают – штыки там разные и гранаты не разорвавшиеся. Документы и ордена даже попадались.

Валера закурил и продолжал:

– Как-то попросили меня сумку с этим барахлом на продажу чертям одним отвезти. Приехал я на станцию, зашел в будку телефонную позвонить, чтоб подъехали – сумку им скинуть. И тут на тебе – то ли участковый местный, то ли патрульный, х*р их там, мусоров, разберешь. Но один подошел – приглянулся я, нарядный, ему чем-то. Ну, я штык красноармейский вынул и кончил его сразу.

Валера замолчал. Чувствовалось, он был где-то далеко, отматывая свою жизнь назад.

– Был у меня товарищ один, – продолжил он, – все правильно по жизни делал. Стоял нормально – дом построил, жена, двое детей. Смотрел я на него и думал: «А зачем живу я – мразота конченая?». И соскочил этот товарищ в 40 лет, отбомбив тут свой отпуск.

Валера опять замолчал и сплюнул.

– А я, – говорит, – три раза бухой в дымину на рельсах засыпал и три раза скорый поезд останавливался.

Было видно, что его мучил этот вопрос «зачем?». Он бы сто раз мог порезать себе вены или спрыгнуть со скалы, но и этого он не сделал. Может быть, он считал, что мы приходим в этот мир однажды, и никто не обещал, что наша жизнь будет халвой. Мы приходим сюда на войну и обязаны пройти весь путь без остатка, показав что-то своим примером, а самоубийца – это дезертир. Жизнь – это отпуск, который мы берем у смерти, может, оно и так, но отпуск этот надо отгулять до конца, а уж чем его насытить, дело каждого. Думал ли он об этом, знал лишь он.

Была уже глубокая ночь. Борух поставил Эдику «марс» в нарды, но по партиям проиграл. Он попрощался и вышел на улицу. Валера не выходил у него из головы. Баклажанов посмотрел на небо и полной грудью вдохнул морозного воздуха. Затем он плюнул, но, видимо, против ветра и испачкал свой брендовый плащ. Не его это было – плевать. Немного расстроившись, он сел в машину и уехал.

Турбокомпрессорный завод

Году в 86-ом в школе настало время летней трудовой практики. Лето тогда выдалось теплым. Борух часто вспоминал то приближение летних каникул, когда к майским праздникам уже растаял снег, вовсю светило солнце и в сладостном ожидании чего-то нового он мечтал о будущем, становясь на год взрослее.

Дед Баклажанова по материнской линии был, видимо, еще большим сторонником нестандартных решений, нежели чем его отец. Он был родом из Архангельской области, прошел войну в бомбардировочной авиации, а после нее работал бухгалтером. Это был тихий мужчина невысокого роста, которого многие уважали. Будучи простым человеком из деревни, он нес себя по жизни очень достойно. Он перечитал массу книг, но, как Баклажанов понял потом, книг по педагогике среди них не было. Дед приятельствовал с директором турбокомпрессорного завода, находившегося недалеко от их дома. Как-то в разговоре с ним он подумал, почему бы не привить внуку некие ростки взрослой жизни и вместо полива цветов в школе и уборки территории не придать ему разгона, и включил турбокомпрессор жизни. Каким-то образом он договорился с директором, чтобы Боруха взяли в цех разнорабочим на один летний месяц.

В погожее июньское утро Баклажанов вышел из дома, одетый как на парад. На ногах у него красовались войлочные бабушкины туфли, ветер трепал полы его рабочего халата, который по случаю достала его мать, а на голове красовался отцовский танковый берет. Приодетый семьей по форме, он шел и чувствовал, что должен выполнить какую-то важную миссию, и был не вправе подвести родню. Поступь его была бодрой, он четко чеканил шаг, и лишь войлочные туфли не будили мирно спавших в тот ранний час людей. Он шел в неизвестность, которая пугала его, но он был полон решимости и задора. Он шел, пританцовывая, и никакая сила не могла остановить его. На миг ему показалось, что даже Ленин на Московской площади подмигнул ему. «Показалось!» – подумал Борух и продолжил путь.

На проходной завода он представился и прошел на второй этаж. В приемной его встретила секретарша – дородная добродушная дама, щедро убранная золотом и с начесом, популярным среди директоров универсамов.

– Я Борух Баклажанов! – сказал он.

– Минуточку, я сейчас проверю, – ответила она, сверяя что-то в журнале посещений и поправляя пышную грудь.

– Проходите, Вас ждут! – сказала она наконец.

«Милий Мильевич Кукунов. Директор завода», – значилось на двери кабинета. Борух открыл дверь и вошел.

– Привет, Борух, – улыбнувшись, сказал Кукунов, протягивая ему руку.

Рукопожатие было мягким, чуть не свойственным человеку, руководившему крупной организацией.

– Мы тут с дедом твоим посоветовались, – продолжил он, – и решили тебя к делу приобщить. Будешь разнорабочим в ремонтном цеху.

Это был завод по ремонту грузовых турбокомпрессоров, которые свозились сюда со всех турбокомпрессорных заводов города.

– Будешь разгружать турбокомпрессоры с помощью стационарного крана и по канатной дороге транспортировать их в угол цеха. Потом уже рабочие будут ими поэтапно заниматься.

Баклажанов пытался уловить последовательность действий, впервые столкнувшись с таким количеством новых, доселе неизвестных ему слов, но его переполняла гордость за то, что такой человек общается с ним на равных и доверяет ему очень важное, как ему казалось, дело. Кукунов же просматривал какие-то бумаги, одновременно общаясь с ним.

– Сейчас у меня тут совещание будет, – сказал Милий Мильевич, – так что, давай, я тебя быстро в цех отведу, с бригадиром познакомлю – он тебя в курс дела введет сам уже.

Было видно, что Кукунов торопится, поскольку в мыслях был весь в совещании. Завод начинал принимать на ремонт турбокомпрессоры из Японии по линии какого-то военного ведомства, но Борух тогда в эти вопросы не вникал.

Внезапно в дверь постучали.

– Войдите, – сказал Кукунов, не отрываясь от бумаг.

Дверь открылась, и вошел человек. Это был розовощекий юноша, которому на тот момент, как Баклажанову показалось, было немного за 20 лет. Он был улыбчив, и в глазах его играл юношеский задор. Легкая неуклюжесть и немного несуразные очки его ничуть не портили, а даже придавали какой-то харизмы.

– Доброе утро, Милий Мильевич, – дружелюбно сказал он.

– Привет! – как-то по-отечески ответил Кукунов, встав из-за стола и протянув ему руку.

– Вот проходил тут недалеко, решил заглянуть, – сказал юноша.

Это был ассистент редактора популярного в то время литературного альманаха «Добрые люди» Аль Монахов. Баклажанову сразу показалось, что Аль Монахов определенно был человеком интересной и сложной судьбы. Его родители уехали из страны во время второй волны эмиграции и волею судеб оказались в Италии, где он и родился. Отец Монахова решил назвать его так, чтобы ребенку было легче освоиться в детском коллективе и в дальнейшем не испытывать проблем в социуме. Уже потом, вернувшись в СССР, он стал Аликом Васильевичем Монаховым, дабы не испытывать проблем в оном же. По совместительству Алик вел колонку в кулинарном журнале «Выстрел в желудок», но это он делал для души, ибо, являясь поклонником философии Флоренского, там в основном размышлял, как приготовить изысканные блюда из того, чего в то время в Советском Союзе в помине не было.

Монахов и Кукунов познакомились на культовых вечерах в Политехническом музее, куда ездили пробовать свой поэтический дар в рамках «свободного микрофона». Это соперничество физика и лирика перешло со временем в дружбу, продолжившуюся долгие годы. Баклажанов тогда еще не знал, что эта мимолетная встреча с Монаховым окажется судьбоносной и свяжет их теплыми товарищескими отношениями на долгие годы.

– Алик, подожди меня немного тут в кабинете, я Боруха в цех отведу, с рабочими познакомлю. Потом вернусь, поговорим, – сказал Кукунов и повел Баклажанова в цех.

Несмотря на ранний час, цех уже бурлил. Турбокомпрессоры привозили один за другим, и рабочие сразу начинали ими заниматься, общаясь на неизвестном в ту пору Баклажанову наречии.

– Это Лукич, будешь у него в подчинении, – сказал Милий Мильевич, подведя Баклажанова к начальнику цеха.

Лукич был сухим и жилистым мужчиной немного за 30 лет. Волосы его уже понемногу начали редеть, но это его ничуть не портило, а придавало большей мужественности. Одет он был в военную форму без знаков отличия, в которой, видимо, и пришел из армии, а голенища кирзовых сапог были отвернуты вниз по моде того времени.

– Здрав будь, Борух! – задорно поприветствовал его Лукич, но руки не подал, ибо только что разбирал очередной турбокомпрессор.

– Сейчас пока просто походи за мной, – продолжил он, – присмотрись, что да как, а ближе к обеду очередная партия турбокомпрессоров на подходе будет – там и посмотрим, как тебя подключить.

Баклажанов начал гулять по цеху. Все для него было ново. Он как слепой котенок ходил и обнюхивал все вокруг, стараясь понять происходящее и влиться в новое для него дело. Через некоторое время он набрел на рабочую каптерку, где в состоянии апофеоза после вчерашнего бурного мероприятия дремал один из тружеников. Он по-хозяйски развалился на деревянной скамье и, скорее всего, был человеком горизонтальным, но Баклажанов это понял уже потом. Услышав шаги, рабочий сразу проснулся и вскочил, ибо сон его был краток и тревожен по понятным причинам. Вечером Борух увидел его на Доске почета на проходной и понял, что эта была лишь мимолетная блажь, которую тот позволил себе. Баклажанов бы с удовольствием разделил с ним то состояние, но тогда ему было рано – до полудня он не пил.

Внезапно к открытым воротам цеха подъехала белая «Волга» Кукунова, видимо, уже расставшегося с Монаховым. Пассажирская дверь открылась, Милий Мильевич вышел и деловито направился Баклажанову, вновь подав ему руку.

– Привет еще раз, Борух! – сказал он. – Ну как, освоился? Познакомился с людьми?

– Да, Милий Мильевич, – ответил Баклажанов, – сейчас Лукич подойдет, объяснит все, пока осматриваюсь.

– Ну, ладно, я на совещание, а ты тут не робей, выше нос! – сказал Кукунов, словно отчитавшись перед ним, пошел обратно к машине, сел и уехал.

С тех пор прошло много лет, но Борух часто вспоминал ту немую сцену и звенящую тишину, которая воцарилась в цеху после отъезда директора. Был слышен лишь полет голубя, важно севшего на остановившийся тестируемый турбокомпрессор. Голубю было все равно.

– Ты кто? – спросили хором рабочие.

– Я Борух Баклажанов! – ответил он, понимая, что начинает зарабатывать авторитет.

Близился обеденный перерыв, но новую партию турбокомпрессоров так и не привезли.

– Борух, пойдем погуляем во время обеда лучше, поговорим, – сказал подошедший Лукич.

Было видно, что Баклажанов его чем-то зацепил. Эти обеденные прогулки и разговоры с Лукичем в итоге стали традиционными. Тот объяснял ему все нехитрые премудрости работы в цеху и обучал основам каратэ, которым он, видимо, занимался в одном из родов войск. Тогда Баклажанов четко усвоил основной принцип, что цель должна быть за точкой удара. Это и являлось одним из столпов «Бусидо» – жизненного пути, пути воина.

Этапы большого пути. У каждого свои

С детства Баклажанов испытывал какую-то необъяснимую тягу ко всему, что находится в движении. Его интересовали самокаты и велосипеды любых видов: словом, все то, на чем можно куда-то ехать. Он любил прокатиться до Пулковских высот, останавливаясь и наблюдая за пролетавшими мимо машинами и задумываясь о судьбе людей, сидевших в них. Куда они ехали? Зачем? Но, постояв немного, он продолжал ехать опять, словно в погоню за ними, что-то доказывая самому себе. Он ехал и останавливался и ехал опять. Ехал он не спеша, и ему тогда казалось, что это были какие-то этапы – этапы большого пути.

Как-то в процессе своей деятельности Борух имел счастье познакомиться с одним управдомом с большой буквы «У». Это была спокойная и уравновешенная женщина, все было при ней: памятуя об Ильфе и Петрове, «и арбузные груди, и мощный затылок». Если бы Баклажанов был сиротой, он бы почел за честь, чтобы она его усыновила. Они беседовали на разные темы, в том числе о жизни и о судьбе, и в его глазах она была просто матерью Терезой, хотя Борух никогда никому не говорил больше, чем положено. И в один прекрасный день она просто исчезла, и появился другой управдом, у которого Баклажанов поинтересовался о судьбе предшественницы.