Астравгард

Эта история – о любви

Пусть Охра говорит, мне нравится сидеть, расслабившись, и слушать ее плавно текущий голос, сливающийся с мерным, накатывающимся шумом вечернего прибоя. Когда сидишь вот так у костра, все радостно; чувствуешь себя так умиротворенно, даже в голове как-то тепло становится, и все думаешь про себя: как хорошо, что она вот здесь, рядом, и ездит тебе по ушам… а когда она неожиданно резко меняет интонацию в порыве воодушевления собственной речью, я, конечно, просыпаюсь и, конечно, улыбаюсь ей и киваю.

– И это дивное, дивное, дивное чудо, – напевает Охра, – Неужели это не подлинная, истинная, вечная радость жизни? Ты сливаешься с этим небом, полным алмазного сверкания звезд… ах, звезды! И смотришь, и видишь свое отражение в каждой из этих четырех или пяти лун, вечных спутниц, ночных светил… И этот наш безымянный и безвестный островок, где мы обрели кратковременную, но тихую гавань на нашем непростом жизненном пути… Немножко непонятно я выражаюсь?

– Гм… да нет…

– Да или нет?

– А-а-гм… – вот славен я просто такими мудрыми ответами!

Но все равно, здорово вот так сидеть. И даже Женераль мне мил в такие минуты, несмотря на весь его милитаризм. А вообще, если честно, я его побаиваюсь. Посмотрите: вот он идет, вон там, в траве – китель, погоны, фуражка, позументы. Прет как танк. Там, где я родился, не известны ни танки, ни такие диковинные персонажи, как этот бравый вояка, а из всех чудес- только крылатые печальные волки, но Женераль меня просветил, что танки на самом деле не существуют, и откуда явился подобный образ доподлинно неизвестно, наверное, он все придумал, но, так или иначе, теперь танк у меня прочно ассоциируется с самим Женералем.

Чтобы вы тоже были в курсе, танк – это такая штука, которая ревет, ревет и прет, прет – пофиг на все преграды. Таков и Женераль. А еще танк этак как-то разворачивается на месте – вр-р-ммм! – всем корпусом. Женераль тоже это постоянно демонстрирует. Вот сейчас он развернется всем корпусом в нашу сторону, регалии звякнут. А-ать- два! Нет, смотрите- не таков ли танк, который я не видел? Скоро он приблизится, и есть у него такая привычка- подойти вплотную, еще податься головой, плечами, торсом вперед и уставиться тебе в глаза. А смотрит он вот так… чувствуете прожигающую дугу электросварки? Сразу хочется вытянуться по стойке «смирно». Искусству которой и научил меня Женераль одним своим взглядом.

А вообще-то он добрый, сердечный. Так он сам о себе говорит, и попробуй-ка ему не поверить. А суров с виду, потому как – Женераль. И кстати, это даже не подлинное его имя, но Статус Кошмарен звучит и вовсе запредельно для простой человеческой психики.

Охра поворачивается, делает ручкой «приветик», а тот вышагивает вдоль берега- прет, прет на нас или на костер, как на маяк в ночи.

Вот он подошел, встал. Возвышаясь. Гул мотора на холостых оборотах.

– Привет, – говорит Охра. – Как прогулка, променад, вечерний моцион?

– Здравствуйте, – несмело здороваюсь я, глядя снизу-вверх и привставая. А сам думаю: кой черт?! Я его видел всего-то минут пятнадцать назад.

Женераль медленно, со скрипом перекатывает глаза – на Охру, на меня, на Охру, – откашливается и швыряет руку под козырек:

– Здравия желаю! Докладываю: обстановка спокойная, неприятель не обнаружен.

Охра деликатно зевает, а потом говорит:

– Чудесно, чудесно. Эй! Расслабься.

– Есть! Разрешите идти?

– Идите. Что? Куда? Да очнись же уже! – и шепотом мне:

– Нормальный человек, нет? – и опять мне, но уже другим голосом – цитирует какую-то старую, неизвестную мне шутку:

– Это простая галлюцинация, простая галлюцинация.

И Охра весело смеется, а Женераль, словно и вправду очнувшись, произносит басовито, но уже без этого своего рева:

– Да… я сяду тут…

– Садитесь, – говорю я, отодвигаясь, хотя места вокруг полно.

Женераль обрушивается на землю, что-то бормочет несколько секунд, а потом бодро вопрошает:

– Жрать осталось?

А глазищи его уже и сами видят, что да, осталось, а ручищи уже тянутся, а рот жадно распахивается. Несколько минут мы с Охрой сидим и молчим, слушая его чавканье и урчание, и настолько он, видно, смачно вкушает, обрызгивая все вокруг жиром, что Охра не выдерживает и тоже отщипывает себе кусочек. У меня же аппетита совсем нет – при виде трапезничающего Женераля ему просто неоткуда появиться.

Охра аккуратно, с какой-то своей особенной деликатностью обрабатывает жареное крылышко острыми жемчужными зубками, расправляясь с ним при этом поразительно быстро, после чего отводит руку, смотрит на нее, неожиданным и молниеносным, чисто кошачьим движением слизывает жир с кончиков пальцев, вздыхает и в упор смотрит на тучнеющего Женераля, все еще пребывающего в фазе мрачного насыщения необъятной утробы. Охра спрашивает:

– Женераль, а Женераль, вояка ты наш? Вот скажи мне, легендарный, прожженный в боях суровый пес войны, было у тебя в детстве какое-нибудь прозвище?

Женераль хрюкает; изо рта его торчит кусок мяса, жареный, но даже в таком виде конвульсивно содрогающийся от ужаса перед уготованной участью.

– Да нет, – задумчиво сама себе отвечает Охра, наматывая локон на пальчик. – У тебя не могло быть прозвища. Только не у тебя, нет. Женераль, отчего ты такой весь плоский? Ты вообще слышишь меня сейчас?

Женераль, вдруг встрепенувшись, поводит глазами, настораживается. Затем резко вскакивает, вскидывая над собой окорок, да как заорет во всю свою луженую глотку – аж пламя костра трепещет в испуганном смятении:

– Артиллерия! Товсь!

– О, господи, – отшатывается Охра, и я заодно. – Опять его накрыло.

Она смотрит на меня.

– Он просто смущается в твоем присутствии. Он очень стеснительный. Всегда трудно сходится с новыми людьми. Он тебя боится.

– Меня? – я аж рот разинул. Получается что-то вроде блеяния. – Он?!

Охра улыбается.

– Да шучу я. Это же Статус. Кого он там может стесняться? Тем более, после контузии.

Я в смятении смотрю на нее, а она на меня – лукаво. Я, как всегда, не могу долго выдерживать ее прямой взгляд и смущенно отвожу глаза.

Вскоре Женераль приходит в себя и возвращается к прерванному ужину. Как ни странно, у меня тоже разыгрывается аппетит.

Забавный вечерок. Еще посидим, поболтаем. Охра что-нибудь расскажет, я помолчу. Женераль…, впрочем, не знаю, что он еще выкинет. Вспоминается, как за несколько дней до этого мы вот точно так же сидели, а Женераль ровно как сейчас жевал, хрустел своими камнедробилками. Вдруг он встал, очень вежливо извинился, выглядя при этом достаточно разумно и трезво, и ушел куда-то в лес. Вернулся он только под утро. Вернее сказать, его привезла незнакомая лошадь, поперек которой он был без сознания перекинут, так что руки и ноги свисали вниз и болтались. Женераль был просто никакущий. Лошадь, по-моему, тоже, потому что шла она как-то странно – танцуя, выделывая всякие там пассажи. Но хотя бы на ногах держалась. Откуда-то неслась музыка – «Полет шмеля».

Женераля мы свалили в кучу, и он проспался только к вечеру, ничего не помня. Лошадь куда-то исчезла, и больше мы ее не видели. Да уж, случаются сюрпризы. А ведь остров-то необитаемый!

Сколько мы уже здесь… недели две. Я точно не могу сказать, поскольку не делал зарубок, подобно Робинзону Крузо. Я-то вообще еще раньше приплыл. А потом уж весьма экстравагантным способом ко мне присоединились Охра и Женераль. Я их еще не знал и был здорово напуган, но – познакомились.

Сколько еще пробудем? Не знаю. Охра и Женераль ждут фрегата со странным именем «Невозможный», я же… я, собственно, еще не определился. У меня есть своя лодочка, на которой я сюда и приплыл, но, может, дальше я поплыву с ними? Все-таки…

А, впрочем, что я все как-то поперек рассказываю эту историю? Попробую, насколько смогу, по порядку.

Откуда начать?

1

Астравгард – славное место. Вы без труда найдете этот живописнейший архипелаг, состоящий из, пожалуй, нескольких сотен (точной цифры никто не знает) небольших, маленьких и крохотных островов, на многих географических картах, в атласах, возможно, даже в парочке каких-нибудь путеводителей для туристов, хотя, если честно, места у нас довольно глухие. Если взглянуть на самую известную Всемирную Карту и не обращать внимания на все ее вопиющие неточности и белые пятна, то наш Астравгард представится в виде этакой достаточно правильной формы стрелы. Стрела начинается в теплых южных широтах совсем недалеко от западного побережья Большой Интраэлии, точнее от полуострова Воткак, и указует почти прямехонько еще дальше на запад, в открытое синее море-океан. Думаю, не нужно пояснять, что стрелка эта, так замечательно выглядящая на карте, составлена из всех этих островов архипелага Астравгард, ибо так распорядилась природа. Ну или картографы, никто ведь точно не проверял.

Но хватит уже пялиться на карты. Итак, Астравгард. Что еще о нем поведать? Точнее, что вообще о нем поведать, ведь я, по-сути, ничего еще не рассказал?

Да и не буду, наверное. Просто это моя родина, я люблю ее и не могу говорить о ней беспристрастно. Только представьте это солнечное небо, лазурную гладь океана с разбросанными по ней островами – один причудливей и живописней другого; ослепительно белый песок, высокие травы, холмы, скалы и леса…

Нет прекрасней места для любящего сердца! И люди, населяющие архипелаг, – спокойные, добрые и мирные: на каждом острове словно бы одна семья живет, и «семьи» с островов навещают друг дружку, гостят, плавают от острова к острову, а два раза в году случаются всеобщие праздники, и тогда практически весь народ собирается на самом большом острове в центре Астравгарда, и там – гуляния, ярмарки, пиршества, веселый мордобой!

Должен, однако же, заметить, что население архипелага, впрочем, весьма невелико, и большинство островов – необитаемы. Ну или таковыми считаются, никто ведь особо не проверял.

2

Не скажу, что прожил такую уж огромную жизнь (на момент моей встречи с Охрой и Женералем мне было полных семнадцать лет), но даже если тебе нет еще и двадцати, все равно за твоими плечами, можно сказать, уже годы и годы, достаточные, чтобы порой чувствовать себя старым и мудрым, и иногда мне приятно возвращаться мысленно к беззаботным дням недалекого, но уже запредельного детства.

Я родился и вырос на Астравгарде и, до описываемых событий, нигде более мне побывать не довелось. Мир огромен, а Астравгард – крохотный. А я даже и не на всех островах нашего архипелага бывал. Утешает только то, что никто не бывал, как я думаю. Но этот недостаток, или как это можно назвать, я компенсировал просто-таки жадным чтением прекрасных и умных книг. Их мне удалось собрать довольно внушительную библиотеку.

Меня зовут Откад; остров, на котором я родился, называется Камешки, он, кстати, предпоследний в цепи, то есть, если считать со стороны Интраэлии. А фактически, мой Остров – последний из обитаемых, да и то, на нем живут всего три семьи, – такой он маленький. А еще дальше нас, почти на самом горизонте- черная скала, засиженная бесчисленными стаями неумолчно галдящих птиц, и дальше все – открытое море-океан. Если Астравгард – провинция, то я жил на самой периферии этой провинции.

Среди идиллии трав, камней, раскидистых деревьев и холмов родного острова как не вырасти романтичным, тесно связанным с природой, а значит, немного идеалистичным юношей? Это я теперь, с высоты своих лет, мудрости и налета цинизма даю такую оценку.

Мои первые годы жизни, как и последующие, не были омрачены чем-нибудь особенным. Я жил, рос, креп, много читал, чем, впрочем, отличался от большинства островитян. Матушка моя однако же с пониманием относилась к этой моей причуде. Вот именно, причуде. Мне кажется, в душе она посмеивалась и не относилась всерьез к моим увлечениям, но и никогда не мешала, не попрекала, поскольку матушка моя – добрейшей души женщина, обладающая достаточной мерой толерантности.

А я почитывал книги, торчал от рока, и ничего такого уж особенного, как я уже сказал, не происходило. Но в тот день, когда мне исполнилось семнадцать, я решил, что хватит такой жизни. И на сей раз уже твердо. Удивительный ветер странствий со страниц любимых книг и в щемящих аккордах музыки позвал меня в дорогу. Я вознамерился повидать мир. Пройти по всем дорогам нашей безграничной Интраэлии. Вот так-то. В достаточной степени мужчина, чтобы уметь сделать свой выбор.

О чем и сказал матушке.

И чем вверг ее и всех окружающих в некоторой степени шок, я бы сказал. Ну еще бы. Дело невиданное. Взять и бросить все, уйти в неизвестное. Такое у нас на Астравгарде случается крайне редко. Или приблизительно никогда. Нужно чем-то отличаться от всех остальных, чтобы суметь вот так просто оставить родной благодатный край, где люди живут от рождения до смерти в счастливой охоте, рыбалке, земледелии, садоводстве и ремеслах, не помышляя ни о чем ином. Здесь едва ли даже в кошмарном бреду кому-нибудь приснится, что можно решиться надолго уйти в «большой мир», предпочтя тихий родной уют чему-то сомнительному и неведомому там, в той стороне.

То, что я говорю, звучит как самолюбование. Но я всегда считал себя особенным.

Впрочем, может быть, и не настолько, чтобы казаться себе и всем остальным чужаком среди родных астравгардцев. Честно скажу, самому было ужасно страшно. Но я уже сказал свое слово, отступать было нельзя.

3

А на родных островах вовсю лучилось лето. Солнце, море, веселые лица. Все это проносилось как бы мимо меня, потому что я собирался в дорогу. Почему-то с печалью в сердце. Да не «почему-то», а просто я знал, что это- решающий поворот в моей жизни. И все, что ждет меня там, дальше, уже не будет таким, как здесь и сейчас. Я, быть может, и не собирался покидать милый край навсегда, лелея надежду вернуться когда-нибудь, умудренным годами странствий, возмужавшим, с таким вот спокойным, уверенным теплым огнем в глазах, но все равно… грустно как-то. Ведь я стану другим, а значит, и это море, и солнце, и все остальное не будут для меня такими, какие они есть сейчас. И, стало быть, эта жизнь уходит.

Вот ее последние дни. Солнечные, ласковые. И я снаряжаю свою лодочку, изучаю маршрут, в свободное время хожу по острову, смотрю на все с таким видом, словно первый налет мудрости дальних странствий уже коснулся меня. А так и есть. Я принял решение, и уже одним этим как бы отделился от дотоле привычной жизни. Стал иным.

4

Матушка моя смирилась. Что еще ей оставалось? Она прекрасно знает, что я бываю упертым и, если становлюсь таковым, в любом случае сделаю по-своему, «хоть ты кол на голове теши», как она выражается.

Еще она, зная меня, по-моему, давно предчувствовала, что однажды случится что-нибудь такое в этом роде, и, как могла, готовила себя к этому. Но это было нелегко. Мне нелегко, а ей, я думаю, в особенности. Я-то оставлял ее в окружении своих братьев и сестер, зная, что они прекрасно о ней позаботятся, а она…

Ну ладно, не буду об этом, что-то мне не по себе становится от воспоминаний.

Как остальные отнеслись к моему уходу?

Кто плечами пожал, кто удачи пожелал, кто загрустил, а кто- так… В общем, как обычно. Свои- это свои, а чужим что за дело? Хотя я уже говорил, что совсем чужих у нас нет. Все ведь на виду, население небольшое, все друг друга знают, по крайней мере, на своем острове- точно.

5

Говорят, зачастую нужен какой-то внешний толчок. Не скажу, что в моем случае такого не было. Одной из причин, а может быть, единственной причиной, по которой я решил отдаться светлой мечте дальних странствий, была… гм… язык отсох. Я скажу очень коротко. Девушка, которую я тайно любил с самого начала моего отрочества, вышла замуж. Не за меня, естественно. За красавца рыбака, в чьи сети всегда попадались самые лучшие экземпляры.

Ну вот, я уже начинаю источать сарказмы. От воспоминания о той боли, наверное.

Она была на два года меня старше, поопытнее, стало быть, и ничего не знала о моем к ней чувстве. По крайней мере, я так думал. Все, что происходит в голове у девушек, было для меня непостижимым. Таким оно и осталось. Но в моих чистых юношеских грезах мы всегда были вместе и держались за руки. То, что однажды так и будет, было для меня как данность, я в этом ничуть не сомневался.

Может быть, нужно было ей открыться? Но она бы меня засмеяла. Или нет? Черт! Все-таки я робкий. А она была старше меня и всегда ходила с самыми крутыми парнями острова.

Между нами однажды была беседа:

– Эй, Откадик, что ты там возишься?

А я как раз выпалывал наш огородик. Поднял глаза и онемел. Она засмеялась. Проходила мимо в своем летнем наряде, невесомом и почти незаметном на ее теле, которое- au contraire- просто-таки бросалось в глаза, ослепляя, словно изначально для того и, созданное- чтобы ослеплять. Проходила мимо, слегка притомилась, облокотилась о наш низкий заборчик и со стороны улицы посмотрела на меня, ковыряющегося между грядок.

– Слушай, у вас попить чего-нибудь холодненького не найдется? – ярче солнца улыбка. – Очень жарко. Эй, паренек, ты меня слышишь?

Я густо-густо покраснел, отдавая себе в том отчет, что-то промычал и бросился в дом. Что там творилось со мной в доме, плохо помню. В глазах темнело.

Вернулся с холодным апельсиновым соком. Вручил ей натурально дрожащей рукой – едва стакан удержал. Половину уж точно расплескал.

И богиня испила, сказала «хороший мальчик», улыбнулась и поплыла себе дальше. Ни разу не обернулась.

Да уж, беседа.

Я вообще-то собирался буквально в двух словах о ней поведать, но… иногда нужно выговориться. И хотя я еще даже не начал выговариваться, лучше остановлюсь сейчас, а-то не остановлюсь никогда.

А ведь я все равно не остановлюсь, можете быть уверены. Но сейчас добавлю только, что, собираясь в дорогу и уже представляя себя вернувшимся через много лет, повидавшим все, мужественным, мудрым, круче всех этих парней-деревенщин, я воображал, что навстречу выйдет она – затосковавшая, потускневшая от такой земной однообразной жизни, и как она с надеждой посмотрит на меня, а я так взгляну и небрежно скажу со своей высоты… ну, что-нибудь такое… мудрое. Не обидное, но, чтобы она подумала, и ей стало так себя жалко, того, какая она была дура.

От злости это я все. Но, впрочем, и в этих мечтах я собирался потом оттаять сердцем, улыбнуться нежно, простить ей все и забрать с собой в новую яркую жизнь.

И, думая так, я продолжал готовиться к великому повороту. И в один прекрасный день понял, что только напрасно – умышлено или нет – тяну время, что все уже готово, что – пора.

6

Провожали меня всем островом. И даже те, кто не относились серьезно и до сих пор не верили, мол, «до ближайшего острова, а там подумает, да и вернется», вышли поглазеть. И Она была там, и как-то необычно, с новым выражением взглянула она на меня, и мне захотелось вернуться уже прямо сейчас. Но это невозможно, стало невозможным теперь, вы понимаете. И нельзя сказать, что я не желал этого пути. Я сам его выбрал, я действительно должен был уйти рано или поздно. Лучше рано. Ну, так и получилось. И все же Ее взгляд согрел меня, он буквально меня окрылил, даже если на самом деле я всего лишь его вообразил.

Я оттолкнулся веслом, лодочка скользнула по волнам.

Остров, Она, мои родные, мой дом, вся моя прошлая жизнь, все осталось за кормой, уплыло за горизонт, уносимое от меня прозрачными волнами. Впереди открывалось что-то совершенно новое и пока мне неведомое.

7

Полагаю, мне даже необязательно было бы покидать Астравгард, чтобы получить гордое прозвище, прибавив к своему имени еще одно – Путешественник. Откад Путешественник – недурно звучит? А на мой взгляд, достаточно по-дурацки. Если меня так называли, я всегда начинал нервничать. Ну какой я, в самом деле, путешественник, а тем более, Путешественник? Что ж, я собрался поглядеть на этот диковинный мир, но не тяга к путешествиям, не страсть к переменам мест, если вдуматься, толкнули меня на это. Я чувствовал, что мотив совсем иной. Некая другая, глубинная суть, которую я даже затруднялся определить в словах. Возможно, не поход ради похода, ведь сам путь для меня не был чем-то самодостаточным, несущим в самом себе и причину, и следствие, и, как таковую, цель в отсутствие всякой цели – как «вещь в себе», да? – а некий поиск, quest, быть может? Найти себя? Да, вероятно, это самое близкое определение, которое можно подыскать среди слов, хотя и оно звучит достаточно сухо, как-то слишком уж логично-разумно, не так, как без посредства языка о том говорят чувства.

В общем, когда я добрался до Вершины, самого нашего большого, центрального, столичного, если можно так сказать, острова, меня уже вовсю называли Путешественником, отчего я и рефлектировал выше по поводу данного прозвища. Путь до Вершины – это сущий пустяк, это даже не начало моего похода. Настоящий Путь начнется, когда я совсем уберусь с Астравгарда. А на Вершине я бывал неоднократно. От моего дома до сюда – дня три неспешного плавания по прямой со всеми остановками, если пожелаете. На этот раз я добирался с неделю, поскольку задерживался на иных, лежащих на пути островах дольше необходимого. Молва всегда летит впереди. Меня всюду встречали, устраивали что-то вроде торжественных приемов. Мои земляки ведь всегда не упускали случая сообразить себе какие-либо развлечения. Праздники случаются часто, но какие-то новшества так редки. И я – «путешественник с Астравгарда», «земляк», «наш человек», «герой», – был этим новшеством. Потому меня встречали радостно, хотя я еще даже не прославился никакими настоящими путешествиями. Подумаешь, плыву себе от островка к островку, – так все кругом плавают взад и вперед; все фарватеры известны даже младенцам, никаких америк тут не открыть. Зато я заявил, и был торжественно принят на эту должность веселыми согражданами. К тому же, я ведь действительно отправлялся в свой путь, уплывал за горизонт, а они все оставались. И это только пока все дорожки-пути по островам и меж оных знакомы да исхожены; скоро мой взгляд повсюду будет натыкаться на то, что они едва ли когда-нибудь увидят. Я это знал, они это знали. И праздновали. Иные люди нашли бы в этом повод для скрытой зависти, недоброжелательности и неприязни, но мой народ, в большинстве своем, – веселые, не обремененные лишними заботами люди, и поэтому, даже если я, по большому счету, мог показаться чудным, а моя затея – эксцентричной выходкой, все равно ко мне относились легко и открыто, с пониманием и должным уважением, типа: «Молодца, парень, так держать! Пусть и наши люди там покажутся!» Я выслушал немало напутствий; думаю, в какой-то степени мной гордились.

А для меня и самого все это было в диковинку. Все эти праздники в мою честь, это новое ко мне отношение. Вроде бы, плыву по знакомым с детства местам, как бы ничего и не изменилось, а все уже иначе. Я даже слегка забалдел от всего этого. А уж когда на Вершину приплыл! Как я только не разорвался от осознания собственного величия? Впрочем, во мне всегда природное тщеславие контролировалось – и почти всегда успешно – природной же скромностью. И на сей раз это не позволило мне загордиться собой. В противном случае, все могло стать бессмысленным. Я бы так и плавал всю жизнь по архипелагу, в тысячный раз от одного острова к другому, купаясь в лучах фальшивой славы. Внутри себя я отчетливо знал, когда начнется настоящее. Это всего лишь проводы- ну что ж, очень мило. Забавные игрушки, но, слава богу, не это цель. И я продолжал плыть, и даже Вершина, хоть и задержала меня на несколько деньков, но, к счастью, не остановила.

А ведь на Вершине мне воистину закатили прием!

Да, такие высоты мне только снились! Фейерверк! Гуляние! Смех! Праздник, названный Фестивалем, вставший в один ряд с двумя нашими всеобщими, самыми дорогими праздниками! Жители Вершины успели как следует подготовиться, пока я до них добирался. Сама Почтенная Дама Купелия, можно сказать, живой символ Вершины, а-то и всего Астравгарда, показалась при народе и обронила несколько благосклонных слов, которые я записал на свой адрес и навсегда сохранил в своем сердце.

«Веселится и ликует весь народ!» – сказала она и удалилась под оглушительный гром оваций. Я онемел от счастья и неожиданности, стоя в своем новом, пошитом, должно быть, специально на меня костюме, в который меня нарядили по прибытии, на главной площади, на центральном помосте с видом на Лоджии, на одной из которых и блеснула, «как мимолетное виденье», Дама Купелия.

Вот так дела! И за что мне только такая честь?

Как бы хорошо ни было на Вершине, а покинул остров я все-таки с каким-то даже облегчением. Не то чтобы меня утомили прогулки, экскурсии, торжественные приемы, запечатлевания (или запечатления?.. вообще как-то коряво выражаюсь) меня среди граждан и видов – на память. Нет, просто… опять не знаю, как выразить… тоска, смутное осознание неправильности происходящего вокруг меня. Да уж, долгие проводы могут дорогу убить.