Дальневосточный тупик: русская военная эмиграция в Китае (1920 – конец 1940-ых годов)
- -
- 100%
- +
Что представляла собой обосновавшаяся на территории Китая русская военная эмиграция в количественном и качественном отношении?
В связи с отсутствием со стороны китайских властей строго учета военнослужащих, прибывших на территорию Китая в 1920–1922 гг., а также полных сведений о движении контингента военных беженцев (репатриация, реэмиграция, смертность), определить точно численный состав бывших русских военных, находившихся к середине 1920-х гг. в разных частях страны, достаточно сложно. Тем не менее, подсчеты, сделанные на основании имеющихся у нас данных, показывают, что информация, приведенная в отчете генерала А.С. Лукомского, эмиссара великого князя Николая Николаевича, побывавшего на Дальнем Востоке в 1924–1925 гг., в целом была близка к истине. Лукомский определил число русских военных эмигрантов в Китае в 1925 г. в 25 тыс. человек [HIA. Lukomskii Papers, box 1, Report][141]. Эта цифра может быть несколько увеличена и доведена до 30–35 тыс. (не менее половины из них составляли бойцы, боровшиеся с большевиками вплоть до конца 1922 г.), 7–8 тыс. из этого состава представляли офицеры, наиболее устойчивый к репатриации и «идейный» элемент военной эмиграции. Рядовой состав военной эмиграции в Китае больше чем наполовину был представлен казаками, первыми по численности среди которых являлись забайкальцы и оренбуржцы. Другая крупная группа рядового состава военных эмигрантов была представлена бывшими военнослужащими Ижевских и Воткинских частей, многие из которых являлись рабочими Ижевского и Воткинского заводов и жителями окрестных районов[142].
Большая часть военных эмигрантов разместилась в Северной Маньчжурии, бывшей полосе отчуждения КВЖД. Среди населенных пунктов Северной Маньчжурии с большим русским населением особенно выделялся Харбин – главный центр полосы отчуждения. Харбин был построен русскими по образцу российского провинциального города и долгое время сохранял колорит русской жизни. Это был крупнейший эмигрантский центр в Китае. Кроме Харбина, большое количество русских, в том числе и военных эмигрантов, проживало в городах и поселках на западной и восточной линиях КВЖД. К таким населенным пунктам относились прежде всего станции Маньчжурия, Пограничная, Ханьдаохэцзы, город Хайлар, а также приграничный с Забайкальем район Трехречья (притоки Аргуни – реки Ган, Дербул и Хаул), где особенно массово были представлены казаки-забайкальцы.
В Южной Маньчжурии русские эмигранты расселялись преимущественно в крупных городах – Мукдене, Гирине, Чанчуне, а также небольшое количество эмигрантов проживало в Дайрене, находившемся на территории арендованной японцами Квантунской области. В тех городах, где имелись иностранные концессии, русские размещались преимущественно в их границах. Например, в Мукдене основная часть эмигрантов была зарегистрирована на территории японской и международной концессий. Согласно сведениям советского консульства, в Мукдене и его окрестностях в начале 1928 г. проживало около 2 тыс. эмигрантов, больше половины из которых были офицерами и солдатами Белой армии [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 39]. В Чанчуне и Гирине в середине 1924 г. находилось около полутора тысяч бывших военных, многие из которых входили в свое время в состав Ижевско-Воткинских частей [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 75]. После смерти генерала Ястребцова объединение стало распадаться, многие покинули эти города. Летом 1928 г. численность русских эмигрантов, проживавших в Чанчуне, составляла всего 434 человека, в конце 1929 г. – 486 человек. Большая часть мужского населения (241 человек в 1929 г.) в прошлом служила в Белой армии [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 253, л. 1, 10].
По сведениям советских агентов, в Шанхае в 1924 г. находилось 4–4,5 тыс. бывших военных [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 657]. Более тысячи русских военных проживало в городах Северного и Центрального Китая – Тяньцзине, Пекине, Калгане, Циндао, Ханькоу и др. В большинстве крупных городов этих регионов существовали иностранные концессии, имевшие собственное муниципальное управление. Русские концессии имелись в таких городах, как Тяньцзин и Ханькоу, и существовали до 1920 г. Однако и после отмены экстерриториальности и особых прав для бывших русских подданных в Китае русские концессии Тяньцзина и Ханькоу вплоть до весны 1925 г. сохраняли самоуправление. Особенно важную роль в качестве руководителя небольшой эмигрантской колонии (300–400 человек) сыграл русский консул в Ханькоу А.Т. Бельченко, имевший самые хорошие отношения с китайцами [Кононов, 2016, с. 82–92]. Русские в Ханькоу, наравне с другими иностранцами, участвовали в концессионной охране. В 1922 г. был создан Отряд Русских добровольцев (волонтеров) в составе 23 человек, в 1923 г. численность волонтеров увеличилась до 43 человек. Командовал отрядом генерал Бурлин[143]. Русские также входили в состав концессионной стражи, имевшей полицейские функции, вольно-пожарной дружины, содержали свою среднюю школу [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 137, л. 149].
Ситуация в Синьцзяне была, пожалуй, наиболее сложной. Небольшое количество крупных городов, удаленность от международной транспортной инфраструктуры, отсутствие иностранных концессий и значительной русской диаспоры, бедность и глубокая традиционность местного населения делали этот регион малопривлекательным для расселения русских военных беженцев, особенно офицеров. После разгрома отряда Бакича и эвакуации его остатков в Северный Китай наиболее крупная группа бывших русских военных, преимущественно «дутовцев», осталась на территории Илийского (Кульджийского) округа. По данным советской разведки в марте 1922 г. в Илийском округе насчитывалось 1080 беженцев (Кульджа – 200, Суйдин – 350, Мазар – 300, Чимпанцзе – 100, долина реки Боротала – 130 человек) [Ганин, 2006а, с. 387]. Общая численность русских военных в Синьцзяне, вероятно, не превышала тысячи человек.
Анализируя качественный состав военной эмиграции, необходимо отметить, что в отличие от европейского контингента военной эмиграции, количество кадровых военных (главным образом, офицеров) на Востоке было сравнительно небольшим. Е.В. Волков, исследуя офицерский корпус армии адмирала Колчака, указывал, что кадровых военных в колчаковской армии было не более 6 % от общего числа, более трети офицеров получили офицерские чины в годы Первой мировой войны [Волков Е., 2005, с. 51], следовательно остальные 60 % были произведены в офицеры из юнкеров и нижних чинов, или получили военное образование в военных училищах и военно-инструкторских школах Восточного фронта в период Гражданской войны. В общей сложности таких военных заведений насчитывалось тринадцать: Оренбургское казачье военное училище, Хабаровское, Читинское, Иркутское военные училища, военное училище на о-ве Русском (школа Нокса, позднее – Корниловское училище), Омские артиллерийское и техническое военные училища, Морское военное училище во Владивостоке, Челябинская кавалерийская школа, Екатеринбургская, Тюменская и Томская военно-инструкторские школы, юнкерская сотня Уральского казачьего войска [Еленевский].
Опираясь на данные архивно-следственные дел русских эмигрантов, депортированных из Маньчжурии в 1945 г., мы можем предположить, что количество офицеров, получивших офицерские чины в годы Первой мировой войны, составляло более половины всего офицерского состава в Китае, тогда как офицеры производства Гражданской войны – около 40 %. Также нужно отметить, что большая часть русских генералов, оказавшихся в Китае, были произведены в свои чины в годы Гражданской войны, нередко не имея даже штаб-офицерского чина в старой армии. Особенно много «новоиспеченных» генералов дали войска атамана Семенова[144].
Двумя основными центрами, где сосредоточилось большое количество кадровых военных и офицеров, окончивших академию Генштаба, являлись Харбин и Шанхай[145]. В остальных местах массового расселения военных кадровых офицеров было немного. Характерным примером здесь может служить Тяньцзин, самый крупный центр русской эмиграции в Северном Китае, где к концу 1920-х гг. проживало 3–4 тыс. эмигрантов. В 1928 г. в своих письмах в Париж к генерал-лейтенанту Н.Н. Головину двое видных русских офицеров Тяньцзина, гвардии полковники П.А. Веденяпин и А.П. Бендерский отмечали, что из нескольких сотен офицеров, проживавших в городе, кадровых набиралось 20–25 человек. К тому же большинство из них, включая и генерал-лейтенанта Г.А. Вержбицкого, бывшего командующего Дальневосточной армией, не имели высшего образования. Настоящим генералом, т. е. получившим это звание еще в Императорской армии (1914 г.), Веденяпин называл только М.В. Колобова, который уже давно отошел от строя. Высшее образование, по словам Бендерского, имели Веденяпин [окончил Военную академию по 1-му разряду с дополнительным курсом в 1911 г. – С.С.] и полковник М.А. Михайлов [в 1917 г. окончил ускоренный курс Военной академии 1-й очереди – С.С.], «полуобразование (Сибирская Академия) – пьяный [К.Л.] Соболев [в 1919 г. окончил ускоренный курс Военной академии 4-й очереди – С.С.]. Итого 2 ½ [человека]» [HIA. Golovin Papers, box 12, f. Association of military science in emigration II]. Остальные высшие офицерские чины являлись преимущественно «атаманской» (главным образом семеновской) формации, из писарей, фельдшеров и т. д., которые «не имеют даже самых элементарных познаний по военному делу и по своим моральным качествам элемент для строя опасный – разлагающий» [Ibid].
Осознанность выбора военной профессии (кадровые военные) оказывала большое влияние на формирование и поддержание особой идентичности на индивидуальном уровне. Как правило, именно кадровые офицеры формировали костяк многих организаций военных эмигрантов. Корпоративная идентичность в среде «офицеров военных лет» была выражена значительно слабее и быстрее разрушалась. Особый слой среди офицеров-эмигрантов, имевший свою идентификационную специфику, составляли офицеры-казаки, впрочем, слой также не единый, поскольку большую роль в данном случае играла войсковая принадлежность казака. Наиболее массово в Китае были представлены казаки Забайкальского и Оренбургского казачьих войск, помимо этого здесь находились казаки Сибирского, Иркутского, Енисейского, Уральского, Семиреченского, Амурского, Уссурийского, а также отдельные представители Донского, Кубанского и Терского казачьих войск. Другой особый, в значительной мере консолидированный слой среди эмигрантского офицерства составляли офицеры военно-морского флота. Эта группа численно была сравнительно небольшой и размещалась главным образом в Шанхае и Харбине[146].
Важным фактором, обуславливавшим внутреннюю неоднородность военной эмиграции, являлась т. н. «партийная» (групповая) принадлежность, сформировавшаяся в среде военнослужащих (не только офицеров) в годы Гражданской войны. Наиболее крупными «партиями», отношения между которыми были откровенно враждебными, являлись «каппелевцы» и «семеновцы»[147]. Существовали и другие «атаманские партии» – «анненковцы» (наиболее консолидированные), «дутовцы», «глебовцы», «калмыковцы». В некоторых случаях «партийная» принадлежность оказывала влияние на формирование организаций военных эмигрантов.
Собственно политическая принадлежность в среде военных эмигрантов, в массе своей далеких от политики, была выражена очень слабо. Основную часть бывших военных можно было бы причислить к стихийным монархистам. В то же время в офицерской среде встречались сторонники конституционных демократов, левых (в частности, эсеров), сибирских областников.
По этнической принадлежности подавляющее большинство военнослужащих (особенно офицеров) являлись русскими. Кроме того, среди военных были украинцы, татары и башкиры (тюрко-татары), грузины, буряты[148]. Известно, что в конце 1920 года в составе белых войск, отступивших в Маньчжурию из Забайкалья, находилось до двух тысяч башкир. В феврале 1921 г. десять офицеров из башкир и татар, в том числе полковник (позднее генерал-майор) Султан-Гирей Бикмеев и капитан Галимьян Таган, выехали в Токио [Юнусова, 2001, с. 89, 90]. Еще одним представителем татар являлся поручик И.А. Мамлеев, проживавший с 1927 г. в Шанхае. Мамлеев, являясь сотрудником газеты «Слово», возглавлял национально-духовную общину тюрко-татар Шанхая (1928–1933) [Шаронова, 2015, с. 164].
Часть бурятов, служивших в войсках атамана Семенова, ушли на территорию Барги (западная часть провинции Хэйлунцзян), где расселились в основном в Шэнэхэнском хошуне Хулун-Буирского округа. Наиболее важную роль в местной бурятской среде играли отдельные семеновские офицеры. Особенно Уржин Гармаев, служивший в годы Гражданской войны в 1-м Бурятско-Монгольском полку и штабе Отдельной кавалерийской дивизии им. генерала Крымова. Будучи человеком, имевшим хорошее образование (окончил Читинское городское училище и сдал экстерном экзамен на звание народного учителя) и большой авторитет среди земляков, Гармаев в 1927 г. стал выборным правителем (угурдой) Шэнэхэнского хошуна [Базаров, 2001].
Большая разнородность военной эмиграции, отсутствие единого консолидирующего центра, а также «груз прошлого» – стремление отыскать виновного в неудачах Белого движения, создавали условия для внутренней борьбы в среде бывших военных. Противоречия существовали не только между т. н. «партийными» группировками, но и между старшим и младшим офицерством[149], казаками и не-казаками, представителями различных казачьих войск. Забегая вперед, нужно отметить, что все попытки преодолеть внутреннюю разобщенность и объединить военную эмиграцию окажутся не вполне удачными.
Глава 4. Продолжение борьбы или переход к мирной жизни: военные эмигранты в первой половине 1920-х гг
Одной из важнейших проблем, с которой сталкивается эмигрант, оказавшийся в новой для него социально-культурной среде, является проблема социальной адаптации. Значительная часть русских военных, эвакуированных на территорию Китая, не хотели оставаться в этой стране (особенно в долгосрочной перспективе), поэтому предпочли репатриацию и реэмиграцию в другие страны. При этом необходимо учитывать, что далеко не все, кто желал возвратиться на родину или выехать за пределы Китая, могли себе это позволить. Репатриация была закрыта для офицеров, отъезд за границу связан с большими финансовыми затратами и т. п.
Огромную роль в процессе адаптации играли существовавшие ресурсы, как индивидуальные, так и групповые (не только наличие денежных средств и имущества, но и связей, кооперации внутри эмигрантского сообщества, устойчивого социально-правового статуса, помощи со стороны принимающего государства и общественных структур), а также личностные и групповые установки. Одной из доминантных групповых установок в среде бывших военнослужащих Белой армии являлось неприятие советской власти и стремление продолжить борьбу с нею, что шло вразрез с основной доминантой процесса социальной адаптации, ориентированной, как показывают наши изыскания, на включение индивида в экономические сферы региона проживания, дополнявшееся достижением устойчивого правового статуса и отказом от участия в «политике» [Подробнее см.: Смирнов С., 2007]. Поэтому политическая активность эмигранта выступала скорее дезадаптационной стратегией. Что касается личных установок, то их существовало множество.
Чтобы разобраться с тем, что определяло выбор человека в пользу адаптации или отказа от нее, а также тип социального поведения, мы с известной долей условности выделили несколько основных типов военных эмигрантов, взяв в качестве основных характеристик социально-психологическое состояние и отношение к советской власти. Выделенных типов оказалось пять: «люди войны»; активные антибольшевики; пассивные антибольшевики; «перерожденцы» и «шкурники».
К первому типу относились не только и даже не столько люди, ничего не знавшие кроме войны, ушедшие на фронты еще Первой мировой буквально со школьной скамьи, сколько жившие атмосферой и состоянием войны, получая от этого психологические и материальные дивиденды. Чаще всего «люди войны» были чужды дисциплине и даже понятию «чести и долга» в традиционном значении, характерном, например, для кадрового офицерства. Такие люди не лезли в политику, хотя зачастую с ненавистью относились к большевикам. В массе своей это были молодые военные (20–30 лет), не имевшие семей и часто гражданской профессии, не ориентированные на отказ от прежней деятельности и долговременное приспособление к новым условиям существования.
Второй тип представляли сторонники продолжения активной борьбы против советского режима, главным образом из среды офицерства, хотя среди активистов было немало и бывших нижних чинов. Борьба против советской власти выступала для них как осознаваемая необходимость и главное средство возрождения России. Для военных активистов служение Родине ассоциировалось с верностью присяге и собственной совести, присутствовало осознание особой роли офицерства в антибольшевистской борьбе (идея «чистой борьбы») в сравнение с политиками – демагогами и предателями [Подробнее см.: Robinson, 2002]. Эти люди также были мало ориентированы на долговременное приспособление к новой социальной среде.
Пассивные антибольшевики, в отличие от активистов, не признавая легитимности советского режима в России, в то же время отказались от дальнейшей борьбы против него. Как показывают разнообразные биографические материалы, таких и в среде западной и восточной военной эмиграции было большинство. Пассивные антибольшевики больше других стремились адаптироваться к новой среде в более или менее длительной перспективе, поэтому обычно сторонились деятельности «политических» организаций, объединявших бывших военных.
«Перерожденцы» приняли (здесь тоже существовали градации) советскую власть, восприняв Советский Союз преемником дореволюционной России на Дальневосточных рубежах. Для большинства из них главной целью являлось возвращение на родину, ради чего многие из них готовы были сотрудничать с советскими спецслужбами[150]. Наконец, «шкурники» являли собой тип людей, готовых служить кому угодно, лишь бы за это хорошо платили. Такие успешно приспосабливались в любых условиях и в любой среде.
Кроме того, нужно учитывать, что помимо «чистых» типов из предложенной нами типологии существовали и их разнообразные вариации.
Поражение Белого движения на Дальнем Востоке не означало полного отказа эмигрантов от продолжения антибольшевистской борьбы. Главной силой антибольшевистского движения в эмиграции стали те, кого мы причислили к активным антибольшевикам и «людям войны».
У некоторых антибольшевистских лидеров после падения Приморья еще сохранялась надежда на подъем широких слоев населения против советской власти, в связи с чем территория Китая рассматривалась как плацдарм для накопления сил. В то же время китайские власти, не заинтересованные в сохранении на своей территории ни русских воинских контингентов, ни подпольных партизанских групп, проводили аресты и высылку за пределы Маньчжурии наиболее активных «белогвардейцев». По одной из версий, высылка из пределов полосы отчуждения КВЖД генералов Лохвицкого и Смолина в конце 1922 г. помешала созданию в Харбине штаба, который был призван контролировать белопартизанскую активность в Приморье и Забайкалье. Советские агенты к инициаторам создания подобного штаба также относили полковников Озолина и Михайлова и генерал-майора С.Н. Барышникова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 48]. В приграничных с СССР районах китайскими властями предпринимались попытки установить особый учет бывших русских военных. Например, в декабре 1923 г. было объявлено о регистрации всех русских офицеров, проживавших на ст. Маньчжурия [Заря, 1923, 12 дек.]. Любой «прокол» со стороны тех, кто вел подпольную антибольшевистскую деятельность, мог привести к высылке в Советский Союз[151].
Тем не менее, на протяжении всего 1923-го и части 1924 года в приграничье сохранялась достаточно высокая активность белых партизанских отрядов. В Трехречьи действовали партизанские отряды есаула Бессонова и сотника И.С. Шадрина [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32474, л. 10], отряд Захарова размещался в районе ст. Якеши [Там же, л. 21 об – 23]. Кроме того, существовали отряды полковника А.Д. Размахнина, хорунжего Номаконова, прапорщика Горулева, подъесаула Сотникова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 725] и др. Одним из крупных центров белоповстанческой активности оставалась ст. Маньчжурия.
Связи с партизанским движением и стремление им руководить имели многие крупные деятели эмиграции. В частности, атаман Семенов, члены Временного Сибирского правительства (областники) в лице Сазонова и Моравского и тесно с ними связанный генерал Лебедев, генералы Сычев, Глебов, Бурлин, некоторые представители духовенства (епископы Иона[152] и Нестор). Кроме того, существовал ряд монархических организаций, также имевших связи с партизанами, хотя и не всегда располагавших большим авторитетом в их глазах. Так, например, в Харбине с декабря 1922 г. действовал Окружной Совет объединенных монархических организаций Дальнего Востока и Сибири под председательством генерал-майора (ветеринарный врач) Д.В. Мурзаева. Окружной Совет ориентировался на Высший Монархический Совет (ВМС) и включал в свою орбиту целый ряд монархических организаций, численный состав которых был крайне незначителен. Одним из активных деятелей монархического объединения являлся «семеновец», полковник И.А. Патиешвили[153]. Став в 1923 г. членом Артели труда и взаимопомощи офицеров, Патиешвили объединил вокруг себя ряд офицеров и в июне того же года организовал Дальневосточный комитет по борьбе с большевиками. В организации Комитета приняли участие полковники К.И. Арчегов, Г.В. Енборисов, Николаев, войсковой старшина Т.Т. Попов, капитан Пономарев и др. Осенью 1923 г., как следует из сообщений советской разведки, был сформирован «Свободный отряд бесстрашных бойцов», насчитывавший якобы около тысячи человек. В составе Окружного совета объединенных монархических организаций Патиешвили некоторое время возглавлял военную организацию, начальником штаба при нем являлся генерал Д.В. Загоскин[154] [Фомин, 2004, с. 129, 133].
Другим объединением монархистов, конкурировавшем с ВМС, выступала организация легитимистов, сторонников в. кн. Кирилла Владимировича, объявившего себя в 1922 г. Блюстителем Государева престола. В Харбине отделение организации легитимистов было создано во второй половине 1922 г. генералом Ф.А. Риттихом и возглавлялось полковником Н.Л. Жадвойном[155].
Одной из наиболее сложных проблем, стоявших перед руководителями партизанского движения, была проблема финансов. Многие отряды жили на «подножном корму», промышляя охотой и разбоем. В поисках финансирования партизанские вожаки нередко обращались к представителям тех или иных эмигрантских белых организаций. Известно, например, что полковник Размахнин в апреле 1924 г. посещал Харбин, где встречался с полковником Токмаковым, представителем Забайкальского казачьего войска в Восточном Казачьем союзе, и председателем Окружного Объединенного совета монархических организаций Мурзаевым [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 721, 722].
Значительными денежными суммами в это время не располагала ни одна из эмигрантских группировок, а надежды на помощь партизанскому движению со стороны частных лиц были очень слабы. Едва ли не единственным примером активной поддержки Белого движения частным лицом являлась деятельность крупного чаеторговца из Ханькоу С.В. Литвинова (умер в феврале 1925 г.) и в дальнейшем его вдовы, Е.Н. Литвиновой. Литвинова, имея близкое знакомство с епископами Нестором и Ионой, генералом Бурлиным и другими, оказывала через них финансовую помощь белоповстанческому движению[156].
Большие надежды политическая эмиграция возлагала на получение денег, отданных в 1920 г. на хранение японской стороне, или переведенных в Японию в счет военных поставок Омским правительством. Двумя наиболее реальными претендентами на обладание «колчаковским золотом», как считалось в эмигрантских кругах, являлись атаман Семенов и глава Сибирского правительства «дед» Сазонов (оба находились на содержании японской стороны). Поэтому все, кто жаждал продолжения борьбы с большевиками или надеялся перехватить немного денег для первоначального обустройства в Китае, стремились наладить с ними связи.
На западной линии официальным представителем Семенова и командующим Забайкальским фронтом до лета 1924 г. оставался генерал Мыльников. После его гибели новым представителем атамана на западной ветке КВЖД, где сосредоточилось большое количество забайкальских казаков, среди части которых авторитет Семенова продолжал оставаться достаточно высоким, был назначен генерал-лейтенант Н.В. Никонов [Купцов, 2011, с. 379].
Первоначально на Семенова ориентировались и эвакуированные в Корею казачьи части, руководимые генералом Глебовым. Однако их ожидания быть переброшенными всей группой к российской границе для продолжения боевых действий против большевиков не оправдались. Были предприняты, вероятно, не без участия японцев, лишь ограниченные наборы в партизанские отряды для перемещения в Маньчжурию. Весной 1923 г. в район ст. Пограничная из Гензана прибыли до 30 человек для организации партизанского движения. Среди них были полковник В.Л. Дуганов[157], есаул А.И. Овечкин (сподвижник атамана Калмыкова), офицеры Шипицин и Семенов. Тесные связи с Глебовым имел обосновавшийся в районе Пограничной подполковник В.А. Емлин[158], крупный руководитель партизанского движения еще в годы Гражданской войны. По сообщению ИНО ОГПУ, средства в сумме 7 тыс. иен на формирование и содержание этого отряда генерал Глебов получил от японцев [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 713]. Кроме того, в Приморье успешно действовал доходивший до тысячи человек партизанский отряд уссурийца войскового старшины Ширяева [Там же, с. 77]. Уже позднее, летом 1924 г., находясь в Шанхае, генерал Глебов направил две группы казаков в распоряжение генерала Сычева (40 человек) и генерала Мыльникова (60 человек) [Там же, с. 714]. Но поскольку организации Сычева и Мыльникова в это время были разгромлены, партизаны оказались не у дел.