Дальневосточный тупик: русская военная эмиграция в Китае (1920 – конец 1940-ых годов)

В Синьцзяне часть русских военных была задействована в сфере добычи руд, при этом условия труда на большинстве предприятий были просто ужасными. Так, занятые на добыче железной руды в Кульдже около 70 русских получали дневной паек в 1,5 фунта муки и больше ничего, отсутствовала элементарная система безопасности. Проработав в таких условиях одну зиму, вся русская партия по ее просьбе была отправлена в СССР [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92]. Согласно документам советского консульства, средняя заработная плата эмигрантов в Синьцзяне в середине 1920-х гг. составляла 50 урумчийский лан (около 25 золотых руб.), «что давало возможность существовать» [Там же, л. 44]. Для сравнения, минимальная заработная плата на КВЖД в середине 1920-х гг. составляла 30 золотых руб. при более низком уровне цен на продукты питания.

Заветной мечтой большинства эмигрантов, расселившихся в бывшей полосе отчуждения КВЖД, являлось устройство на железной дороге или в производственно-коммерческих структурах, с нею связанных. КВЖД выполняла роль крупнейшего, структурообразующего русского предприятия Северной Маньчжурии, занятость на котором давала человеку в дореволюционный период очень хорошее материальное положение и формировало в сознании некую «кастовость». Несмотря на кризис, переживаемый КВЖД в начале 1920-х гг., ее привлекательность для русских беженцев не снизилась и многие всеми правдами и неправдами стремились получить место в различных службах железной дороги, что стало одной из причин значительного раздувания железнодорожных штатов.

В первой половине 1920-х гг. немало бывших военнослужащих Белой армии сумели трудоустроиться в структуры КВЖД. Так, только среди бывших белых генералов служащими железной дороги являлись не менее тридцати человек: Л.М. Адамович (учебный отдел), К.К. Акинтиевский (коммерческий отдел), А.И. Белов, П.П. Жулебин (питомник КВЖД), Г.И. Зольднер (материальная служба), А.В. Зуев, В.Н. Касаткин, П.П. Крамаренко, С.Ф. Левицкий (климатическая станция на Фуляэрди), Л.Г. Мартынов, М.Е. Обухов, П.П. Петров, К.П. Полидоров и др. По сведениям советской разведки, к началу 1925 г. на КВЖД работало 3–4 тыс. бывших военнослужащих Белой армии [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 429].

Некоторые военные нашли себе место в Охранной страже КВЖД. Вчерашние штаб-офицеры теперь служили рядовыми охранниками. Впрочем, эта служба оказалась краткосрочной. После мартовских событий 1920 г. китайские власти начали реорганизацию системы охраны железной дороги. Летом того же года вместо Охранной стражи была создана железнодорожная полиция в составе внешней и внутренней охраны с численностью полицейских в 3300 человек. Внутреннюю охрану возглавил генерал Володченко. Значительную часть охранников по-прежнему составляли русские военные эмигранты. Как писала в начале сентября 1920 г. харбинская газета «Свет», «новая стража железной дороги формируется почти исключительно из бывших опричников Семенова, Калмыкова, Капеля и др. Бывшие офицеры-заамурцы в охрану не идут» [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 122].

Работа новой охраны КВЖД постоянно осложнялась вмешательством китайских солдат и толпы – они нередко освобождали задержанных китайцев, нарушителей правопорядка, подвергая охранников оскорблениям и даже избиениям [Там же, л. 149, 149 об]. Стражникам стоило больших усилий поддерживать правопорядок, поскольку они практически не располагали оружием. Согласно докладу генерала Володченко от июня 1922 г., из 170 постов внутренней охраны КВЖД 102 вообще не имели оружия и только на 32 были в распоряжении винтовки [Там же, л. 161].

К 1925 г. в составе железнодорожной полиции работали около тысячи русских эмигрантов – более 600 во внутренней охране и 351 – во внешней. Известно, что из русских служащих внешней охраны 131 являлись бывшими чинами полиции, 160 – бывшими офицерами, остальные – нижними воинскими чинами [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 419]. С установлением советско-китайских дипломатических отношений и восстановлением двойственного управления КВЖД все русские сотрудники внутренней охраны железнодорожной полиции в начале 1925 г. были уволены. Та же участь ждала всех служивших в различных структурах железной дороги белых русских, не имевших советского или китайского гражданства, поэтому для сохранения своего положения часть бывших белых приняли китайское или даже советское подданство.

Несмотря на увольнение в 1925 г. значительной части военных эмигрантов из китайской полиции (не только железнодорожной), эта сфера вскоре вновь стала для них доступна. После первого советско-китайского конфликта на КВЖД в 1926 г. китайские власти стали принимать в полицию русских, имевших китайское подданство. Известно, что в 1929 г. в железнодорожной полиции ОРВП служили 213 русских, из которых должность надзирателя имели 10 человек, инспектора – 4, надзирателя уголовного розыска – 13, бухгалтера – 1, и т. д. [АВПРФ, ф. 0100, оп. 15, п. 165, д. 15, л. 80] Кроме того, бывшие русские военные были представлены в городской и поселковой полиции Маньчжурии.

В Шанхае первые русские военные были приняты в Муниципальную полицию в 1921 г. – три человека в Международном сеттльменте (Б.Я. Корольков, корнет В.В. Рипас[166], капитан П.Д. Евдокимов) и трое во Французской концессии (ротмистр Ю.А. Емельянов, поручик Б.С. Яковлев, штабс-капитан Ю.В. Быховский). В 1923 г. количество русских полицейских уже составляло около 30 человек, к 1925 г. только на Международном сеттльменте в полиции служили около 70 русских, большей частью из бывших военных [Окороков, 2004, с. 170, 171].

Для русских эмигрантов служба в полиции чужого и далеко не правового государства нередко открывала возможности для незаконного получения дополнительных доходов. Известно немало случаев участия полицейских (особенно железнодорожной полиции) в транспортировке и сбыте опиума и другой контрабанды [Балмасов, 2007, с. 2005; ГАХК, ф. Р-830. оп. 3, д. 48319], организации шантажа в отношении предпринимателей, также нередко замешанных в нелегальных предприятиях[167], торговле «живым товаром» (поставка русских девушек в публичные дома), и т. п.

Еще одной привлекательной для бывших военнослужащих сферой занятости являлась служба в войсках китайских генералов. В 1921 г. военный губернатор Маньчжурии Чжан Цзолинь начал привлекать русских офицеров в свои части в качестве военных инструкторов. В первой половине 1920-х гг. инструкторский корпус возглавил Генерального штаба генерал-лейтенант Г.И. Клерже[168], назначенный Чжан Цзолинем советником по охране общественного спокойствия при Мукденском правительстве[169]. Старшими инструкторами в Мукденской армии служили Генерального штаба генерал-майоры С.Н. Барышников и В.Л. Томашевский, генерал-майор Н.Ф. Петухов и др.

В конце 1922 г. по инициативе генерала Чжан Цзунчана, главы Суйнинского военного округа Маньчжурии[170], при окружном штабе, располагавшемся на ст. Пограничная, был создан иностранный отдел, курировавший работу русских военных инструкторов в войсках округа. Возглавил отдел подполковник В.А. Чехов[171]. Русские офицеры принимались на должности старших и младших военных инструкторов. Старшие военные инструкторы имели чин полковника, младшие – майора, капитана и ниже. Оклад устанавливался в 200 китайских долл. в месяц для старших инструкторов, 90–150 долл. – для младших. Также на службу могли быть приняты рядовые чины с окладом в 12 долл. в месяц, при готовом довольствии и обмундировании. На весь период службы русские инструкторы и солдаты являлись чинами китайской армии и подчинялись внутреннему воинскому распорядку [Зубец, 2009, № 33, с. 25].

Первыми русскими инструкторами войск Суйнинского округа стали полковники И.А. Костров[172] (артиллерия), П.Д. Макаренко (саперное дело), Г.Г. Плешков (авиация), подполковники Аргентов и Лесли (пулеметное дело). Учебной батареей командовал капитан Кривенко, имея в своем распоряжении двух младших офицеров и 18 солдат. Для ухода за автомобилями было взято несколько русских механиков и шоферов, находившихся под руководством полковника Шишкова. Военное отделение иностранного отдела штаба округа возглавил полковник В.А. Зубец [Там же].

По воспоминаниям Зубца, мало кто из русских офицеров строил долгосрочные планы в связи со своей новой службой, многие смотрели на эту службу, как на временный выход из тяжелой материальной ситуации, в которой оказались военные беженцы. Так, советником по военному делу при штабе Чжан Цзунчана являлся генерал-майор В.Н. Золотарев, из православных корейцев. Как пишет Зубец, вся деятельность Золотарева «выражалась в аккуратном получении причитавшегося ему небольшого содержания, и в остальное время он мирно занимался какими-то своими коммерческими делами, даже не появляясь в расположении округа» [Там же, № 35, с. 37]. Исключение составляли Костров и Макаренко: «Первый, военный до мозга костей, нашел в новой своей работе полное удовлетворение. Второй как-то сразу врос в китайскую среду и слился с нею, пожалуй, в силу своего особого душевного настроения» [Там же, № 33, с. 27].

Осенью 1923 г. по приказу Мукденского правительства генерал Чжан Цзунчан со своими частями был переведен в район Мукдена. Вместе с ним уехали практически все его русские военные инструкторы [Там же, № 34, с. 31], а уже через год в войсках Чжан Цзунчана было сформировано воинское подразделение, полностью составленное из русских эмигрантов.

Часть военных эмигрантов сумели устроиться в русские и иностранные фирмы и учреждения, работавшие в Китае. Ярким примером здесь может служить случай генерал-лейтенанта П.В. Подставина, который после развала Германского фронта в конце 1917 г. прибыл в Харбин и вскоре стал одним из директоров самой известной на Дальнем Востоке русской фирмы «Чурин и К». В дальнейшем Подставин оказывал помощь многим нуждавшимся офицерам и другим беженцам [Русское слово, 1927, 11 марта]. Одним из «офицерских» предприятий Харбина являлось принадлежавшее американцам Акционерное общество «Сунгарийские мельницы». Здесь работали генералы Г.И. Зольднер, Г.Ф. Романов, Е.К. Вишневский, полковники Е.П. Березовский, Н.И. Белоцерковский, Я.Я. Смирнов, капитан Д.И. Тимофеев и др. Из материалов газеты «Шанхайская заря» известно, что русские, работавшие на Шанхайской электростанции кочегарами, слесарями и рабочими, подающими уголь, в большинстве своем также являлись бывшими офицерами. При достаточно умеренной по меркам Шанхая заработной плате в 75–100 китайских долл. в месяц, они пользовались своей столовой, которую сдавал им в аренду предприниматель Урбанович, и доставлявшим их на место работы автомобилем, приобретенном при содействии администрации станции [Шанхайская заря, 1926, 20 июля].

Некоторые рабочие места буквально монополизировались бывшими военными. Так, в Чанчуне на железнодорожном вокзале долгое время работала бригада русских грузчиков в шесть человек из бывших солдат под руководство есаула Могилева. Грузчики имели свою форму – темно-синюю куртку и бриджи, высокие сапоги и красную фуражку [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 157]. В Харбине военные (оренбургские казаки) составляли основную массу сотрудников созданного в 1923 г. Софийского похоронного бюро (третьего в городе). Бухгалтером и фактическим руководителем бюро являлся генерал-майор В.В. Кручинин[173], бывший командир 5-й отдельной Оренбургской казачьей бригады, похоронную бригаду возглавлял «есаул Ермолаич, как называли его местные жители» [Золотарева, 2000, с. 126, 127][174].

В Шанхае найти высокооплачиваемое место работы в немалой степени помогало хорошее знание языков, что было характерным в основном для кадровых военных из дворянских семей. Так, на Главном Почтамте Шанхая служили генерал-лейтенант К.Ф. Вальтер и полковник Н.Г. Дронников, в отделении Русско-Азиатского банка – Генерального штаба полковник Л.П. Дюсиметьер и полковник Веденяпин [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 316, 319, 319 об], во Франко-Китайском банке – генерал Дитерихс, и т. д.

Отдельные военные пытались заняться предпринимательством, однако настоящего успеха добились единицы. Большинство потерпело фиаско, не успев как следует развернуться. Например, генерал-майор В.Д. Карамышев[175], оказавшийся в конце 1920-го года в Пекине, убедил руководство Русской Духовной миссии оказать ему материальную поддержку в организации торговых товариществ «Восточное хозяйство» и «Восточное просвещение», арендовавших помещения на территории Миссии, где жил и сам генерал. В 1921 г. предприятия Карамышева закрылись из-за убыточности, принеся большие финансовые потери Миссии [Купцов, 2011, с. 239]. В 1920 г. в Харбине пятью офицерами Самарской батареи была организована т. н. «Самарская коммуна», которая получила от Н.Л. Гондатти[176] безвозвратную субсидию в 6 тыс. иен на закупку овец и устройство фермы вблизи Харбина. «Коммуна» быстро прогорела, пустив большую часть денег на спиртное [Русская эмиграция в Маньчжурии, 2017, с. 60, 61].

Были и другие, более успешные примеры предпринимательства бывших военных. Так, генерал И.С. Смолин, после высылки из Маньчжурии переехавший в Циндао, первое время работал сторожем на одной из фабрик, жокеем. Затем, скопив немного денег, открыл на центральной улице города небольшой магазин, торговавший бакалейно-гастрономическими товарами. Предприятие считалось успешным [Шанхайская заря, 1928, 19 февр.]. Другим примером успешного коммерческого предприятия можно назвать организацию в Харбине книжной торговли Георгиевским кавалером, Генерального штаба генерал-майором Н.М. Щербаковым, также получившим субсидию от Гондатти. Щербаков построил книжный киоск в самом центре города – напротив св. – Николаевского Собора и Московских рядов, который успешно работал более двенадцати лет. Заведовал киоском тоже генштабист – полковник М.Я. Савич, много сделавший для развития книжного дела [Русская эмиграция в Маньчжурии, 2017, с. 61].

Немало русских офицеров нашли себе место в образовательной сфере Русского Китая, являясь преподавателями и директорами школ и различных обучающих центров. Так, гвардии полковник И.Г. Круглик (в годы Гражданской войны являлся преподавателем Екатеринбургской военно-инструкторской школы и школы Нокса на о-ве Русский), окончивший в свое время Кембриджский университет, в феврале 1921 г. открыл в Харбине педагогические курсы английского языка, на базе которых в дальнейшем им была создана одна из наиболее успешных школ английского языка в городе, просуществовавшая до начала 1930-х гг. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 39453, л. 20]. Генерал-майор В.Д. Нарбут, бывший директор 1-го Сибирского кадетского корпуса, возглавлял Русскую гимназию в Мукдене, а позднее в Хайларе. После отъезда Нарбута из Хайлара его в должности директора гимназии сменил сотник Кузьмин. Полковник Н.Д. Глебов, выпускник Восточного института, последний командир 2-го пехотного Заамурского полка, Георгиевский кавалер, в 1920–1927 гг. являлся директором общественной гимназии на ст. Пограничная [Буяков, 1999, с. 113, 114]. Среди харбинских школ в 1920-е гг. своим «офицерским» составом особенно выделялось 1-е Русское реальное училище, работавшее под девизами «Долг и Мужество», «Вера и Верность» [Добрынин, 2001, с. 33]. Директором училища являлся генерал Андогский, преподавателями – полковник Аргунов (география), капитан В.В. Пономарев (история) [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31786, л. 9, 10], капитан П.Д. Чумаков, и др. Много офицеров работало в смешанном реальном училище Мукденского православного братства, которое долгое время возглавлял полковник Блонский.

Ведущую роль бывшие офицеры играли в организации и руководстве приюта-училища «Русский Дом». «Русский Дом» был открыт в Харбине в начале 1921 г. при непосредственном участии Иверского православного братства, одним из основателей которого являлся генерал Самойлов. В состав преподавателей училища в начале 1920-х гг. входил Генерального штаба полковник А.С. Бодров. В 1924 г. заведующим приютом стал штабс-капитан по адмиралтейству К.И. Подольский [Юбилейный иллюстрированный альбом, 1928, с. 3–5], превративший «Русский Дом» в образцовое училище для детей из малоимущих семей и сирот.

Бывшие военные стали важным элементом культурной жизни Русского Китая. Целый ряд бывших белогвардейцев подвизался на ниве журналистики и издательского дела. Яркими примерами здесь могут служить М.С. Лембич, военный корреспондент в годы Первой мировой войны, активный участник Белого движения на юге России, который стал в Харбине основателем издательства и газеты «Заря», одного из наиболее успешных коммерческих проектов в своей области, и Генерального штаба полковник Н.В. Колесников, издававший в Шанхае военно-научный журнал «Армия и Флот», самое известное издание подобного рода в Китае. Среди многочисленных офицеров, являвшихся сотрудниками русских газет и журналов в Китае, к наиболее известным можно отнести штабс-капитана А.В. Петрова (Полишинель), работавшего в газетах «Русское слово» и «Рупор» в Харбине, «Вечерняя заря» и «Шанхайская заря» в Шанхае.

В литературных кругах эмиграции большую известность приобрели штабс-капитан А.И. Несмелов (Митропольский), поручик Л.Е. Ещин, хорунжий А.А. Ачаир (Грызов), сын полковника Сибирского казачьего войска А.Г. Грызова, военный летчик М.В. Щербаков, и др.

Некоторые бывшие военные зарабатывали на жизнь, участвуя в цирковых и театральных труппах и различного рода творческих коллективах. Например, в 1920 г. в Шанхае по инициативе поручика Черкеза было создано Литературно-артистическое общество, которое имело свой хор. Выступали в хоре русские офицеры и их жены [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. В середине 1920-х гг. широкую известность на Дальнем Востоке получила группа казаков-джигитов, возглавляемая войсковым старшиной Г.К. Бологовым[177]. Группа дебютировала осенью 1923 г. на Харбинском ипподроме. Выступление имело большой успех, особенно среди японцев, которые предложили казакам организовать турне по Японии. Дав согласие, Бологов и двадцать два казака из его группы гастролировали шесть месяцев по японским городам, а в 1924 г. уже по приглашению американцев труппа совершила поездку в Манилу. В 1925 г. двенадцать казаков во главе с Бологовым вошли в состав организованной американцами большой труппы наряду с американскими ковбоями и индейцами. За полтора года труппа объехала с выступлениями юг Китая, Индокитай, Индию. В августе 1926 г. казаки возвратились в Шанхай, намереваясь в дальнейшем отправиться в Австралию, но их дальнейшая карьера не состоялась во многом из-за конкуренции со стороны казаков-донцов, с большим успехом выступавших в Америке и странах Азиатско-Тихоокеанского региона [Шанхайская заря, 1926, 12 авг.].

Нужно отметить, что русские внесли большой вклад в развитие на Дальнем Востоке конного спорта – в Харбине, Шанхае, Тяньцзине существовали манежи и школы верховой езды, содержавшиеся бывшими русскими офицерами-кавалеристами. В Шанхае школы верховой езды содержали генерал-майор М.М. Соколов[178] и ротмистр В.В. Князев[179]. Ротмистр А.А. Гурвич[180] являлся управляющим одной из лучших в городе школ верховой езды «Columbia and Western Riding Academy», где работало немало русских офицеров-кавалеристов. В Тяньцзине небольшой манеж содержал полковник Бендерский.

Некоторые военные эмигранты блистали на спортивных аренах Дальнего Востока. Пожалуй, наиболее известным русским борцом в Китае являлся бывший военный летчик, поручик Г. Бауман, выступавший в Харбине и Шанхае[181]. Среди спортсменов-наездников особенно выделялся генерал-майор М.М. Соколов, выигрывавший призы Дерби, Шанхайского чемпионата и «Золотую вазу» [Александров Е., 2005, с. 472].

Стремясь приобрести выгодные гражданские профессии и восполнить обусловленные военными годами пробелы в образовании, бывшие военные поступали в учебные заведения или обучались на различных курсах. В этом отношении наиболее благоприятная обстановка сложилась в Харбине, где не только действовало много специальных учебных курсов, но были организованы и высшие учебные заведения: в 1922 г. – Русско-Китайский политехнический институт (позднее Харбинский политехнический институт – ХПИ) и Юридический факультет, в 1924 – Институт ориентальных и коммерческих наук, в 1925 – Педагогический институт. В первый годы работы харбинских вузов на студенческой скамье оказалось немало военной молодежи – офицеров, юнкеров, кадет. Особенно это было характерно для Юридического факультета, а сформировавшееся в составе факультета Русское студенческое общество (РСО) руководилось почти исключительно бывшими военнослужащими Белой армии – капитаном А.В. Белоголовым, поручиком А.Н. Покровским, юнкером П.И. Грибановским, подпоручиком В.В. Голициным и др.

Большой популярностью среди офицеров пользовались курсы шоферов и автомехаников. Созданный в 1930 г. при ХКПРБ 1-й Русский автомобильный кружок, в состав которого входили около 150 человек, в массе своей был представлен бывшими офицерами [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 74, л. 27, 41][182]. Некоторые военные окончили курсы счетоводов и бухгалтеров, зубоврачебную школу и др. Ярким примером может являться генерал Кислицин, окончивший 1-ю Харбинскую зубоврачебную школу, но из-за отсутствия денег так и не сумевший открыть собственный врачебный кабинет [Мелихов, 2007, с. 216].

Анализируя проблему занятости бывших русских военных в Китае, нужно отметить, что редко кому из них удавалось найти постоянную, хорошо оплачиваемую работу. Иногда любое занятие, приносившее самый мизерный доход, составляло большую удачу. Уровень безработицы в эмигрантской среде был очень высок. Согласно сведениям ХКПРБ, на 1925 г. в Харбине более 56 % эмигрантов не имели работы [Ципкин, 1998, с. 109]. Поэтому для большинства бывших военных была характерна частая смена сферы деятельности, места работы и места проживания. Такую нестабильность хорошо иллюстрирует письмо полковника Веденяпина в Париж к генералу Головину (1928 г.). Веденяпин, первоначально обосновавшийся в 1920 г. в Шанхае и удачно устроившийся на службу в отделение Русско-Азиатского банка, в дальнейшем был переведен в отделение банка в Тяньцзине, а после его закрытия и вовсе оказался без работы [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 319 об]. Полковник, в частности, пишет, что уже третий раз за время эмиграции со страшным напряжением меняет свой род занятий – изучает новое дело [страховой бизнес – С.С.]. Работает с 8 утра до 8 вечера почти до обморока, поскольку от успеха зависит не только его личное благополучие, но и благополучие близких ему людей [HIA. Golovin Papers, box 12, f. Associations of military science in emigration II].

Из-за жизненной неустроенности, отсутствия постоянной работы и жилья, а также по ряду других причин (неблагополучный образ жизни, физические увечья и психические травмы, и т. п.), включая участие в антибольшевистской борьбе, многие военные эмигранты не имели семей и часто переезжали в поисках лучшего положения с места на место[183]. Многие, не найдя себя, погибли от алкоголизма и наркомании, или покончили жизнь самоубийством[184]. Пьянство было настоящим бичом для военной эмиграции, отправившим на тот свет немало храбрых и талантливых офицеров и нижних чинов, не вписавшихся в эмигрантскую жизнь. Часть совершенно опустившихся бывших военных составили т. н. «дно» крупных эмигрантских колоний, являясь завсегдатаями дешевых ночлежек и бесплатных приютов, папертей и подворотен[185].

Некоторые военные приобщились к криминальной деятельности, пополнив весьма многочисленные в Харбине и других городах в начале 1920-х гг. ряды преступников. Сведений об этой сфере не очень много и те в основном отрывочные. В качестве примера можно назвать крупную фигуру русского криминального мира в Китае – бывшего сотника Е.М. Кожевникова[186], больше известного как Хованс или Пик, ко всему прочему работавшего на несколько разведок, а также подполковника Н.Я. Бросова, специалиста по вскрытию сейфов, бывшего писаря лазарета 14-й Сибирской дивизии В.Ф. Харламова, магазинного вора и гастролера, промышлявшего в Шанхае и городах Северного Китая [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36629, л. 17, 20, 53, 89], и др.

Таким образом, бывшие военные, составляя значительную часть русских эмигранских колоний в Китае, были активно включены и играли существенную роль во всех сферах жизнедеятельности эмигрантского сообщества.