Спецотдел «Бесогон»

«Оперативный псевдоним отделу был присвоен лично Лаврентием Павловичем, именно глава всесильного ведомства НКВД стал основателем самого закрытого подразделения НКВД-МГБ, созданного в 1939 году. Он же поручил нескольким лучшим офицерам заниматься расследованием событий и преступлений, несущих на себе флер мистики и таинственности».

Из архивов Министерства Госбезопасности.

Я знал, что когда-нибудь настанет время рассказать общественности обо всем, что нам пришлось пережить. Мы были простыми чекистами, которых сама жизнь заставила бороться с тем, что во все времена именовалось одним емким словом «нечисть». Мы боролись с бесовским подпольем, защищая народные массы от страшных бед и напастей, которые могли бы случиться и иметь самые печальные последствия, не окажись на своем посту отважных людей, которыми мне довелось руководить. Мы расследовали преступления и проливали свет на события, отчеты о которых заставляли наших кураторов буквально цепенеть от ужаса.

Сейчас некоторые выдумщики пописывают страшилки, именуя этот жанр красивым зарубежным словом «хорор». Хотел бы я посмотреть на этих писак, окажись бы они на нашем месте! Как объяснить им, что ведьмы, упыри, злобные лешаки и другие отнюдь не сказочные персоналии существуют на самом деле и живут бок о бок с нами, обычными людьми? Они стараются быть незаметными и часто действуют исподтишка.

Однако в последнее время это бесовское племя активизировалось и чувствует себя безнаказанно. Им нечего бояться. Наша служба давно упразднена. Многие мои товарищи уже умерли, сам же я состарился и напоследок решил поведать о том, чем занимался возглавляемый мною отдел. Никто не обвинит меня в разглашении гостайны. Срок нашего молчания давно истек, и я волен поступать, как мне заблагорассудится. Судьба намерила мне долгий и трудный век и, завершая жизненный путь, я не в праве уносить с собой те удивительные сведения, коими обладаю ныне.

Я доверил своему другу собрать воедино рассказы моих офицеров и бережно донести их до читателей. Единственным условием было соблюсти стиль повествования этих преданных своему делу людей. Думаю, автору это удалось. Когда я читал книгу, у меня возникло стойкое ощущение, что я вновь слышу голоса давно ушедших в мир иной друзей и соратников....

С уважением. Вахтанг Дадуа, бессменный начальник спецотдела «Бесогон».

Пролог

Москва встретила скорый тбилисский поезд холодной февральской поземкой. Резкий, порывистый ветер временами проникал даже через плотно закрытые окна мягкого вагона. Вахтанг Дадуа в который раз достал из кармана кителя бланк телеграммы. Сов. секретная «молния» содержала в себе лишь четыре слова: «Срочно приезжай тчк. Твой Лава». В левом верхнем углу красовался жирный оттиск «НКВД».

Что, черт возьми, за спешка? «Лава», как могли называть наркома внутренних дел Лаврентия Павловича Берию лишь близкие друзья, никогда не относился к числу торопыг. Вахтанг убрал телеграмму и бросил взгляд в окно. Поезд подходил к перрону, немногочисленные встречающие высматривали в толпившихся в тамбурах пассажирах своих знакомых и родственников. Тот, кто ожидал Вахтанга, стоял недалеко от дощатой будочки с надписью «пончики и пирожки». Высокий стройный мингрел Тимур Кецбая был одет в синее драповое пальто, на голове бессменного секретаря Лаврентия Берии красовалась элегантная черная шляпа. Таким франтом капитана НКВД Кецбая Дадуа не видел уже несколько лет, тех пор, как гулял на свадьбе Тимура.

– Здравствуй, Тимури, почему ты в штатском, или в Москве стесняются принадлежности к наркомату внутренних дел? – пошутил Дадуа, крепко пожимая руку чекиста.

– Приветствую тебя, генацвале, – ответное рукопожатие Тимура заставило Вахтанга поморщиться от боли.

– Все так же занимаешься штангой? – Дадуа упрямо не начинал разговора о цели своего вызова в столицу.

– Давно бросил это дело, – Кецбая махнул рукой, – сейчас не до походов в спортзал. Занят по службе. Последний выходной был месяц назад.

Они вышли на привокзальную площадь, где Тимур оставил свой «паккард».

– Садись, Вахтанг, – Кецбая открыл перед гостем дверь авто, – Лаврентий Павлович ждет тебя.

– Лава сейчас в Кремле? – как бы между делом поинтересовался Вахтанг, зябко передергивая плечами.

– Нет, он ожидает тебя на явочной квартире, что на Арбате. Ты ведь там бывал?

Про эту квартиру не знали даже близкие к наркому офицеры-порученцы. Берия использовал арбатскую явку лишь для особо секретных встреч и переговоров.

– Бывал, но давно, – Вахтанг замолчал.

Он устал с дороги, и вяло наблюдал, как ровная лента асфальта мягко стелется под колеса отлично отлаженного автомобиля, закрепленного за секретарем Берии.

– Приехали, – Тимур остановил машину за квартал от нужного дома, – дальше пешком. Таково указание наркома.

– Ясно, – Дадуа попрощался с водителем и, выбравшись из машины, пошел дворами, тщательно проверяя, нет ли за ним слежки.

Нет, слежки не было. Вахтанг спокойно дошел до нужного подъезда и, не дожидаясь лифта, быстро поднялся на третий этаж. Два коротких, один длинный звонок. Давно заученный наизусть условный сигнал. Куда ж без конспирации? Губы Дадуа тронула легкая усмешка. Лава всегда был фантазером и выдумщиком. Ну, кому придет в голову следить за главой всесильного ведомства, одно название которого вызывает трепет у широких народных масс?

Дверь открыл сам Лаврентий Берия.

– Я ждал тебя, друг, – нарком заключил Вахтанга в свои разлапистые объятия, – только ты можешь заняться тем делом, которое я хочу тебе поручить. Другие не справятся, или сойдут с ума. Не для их костных мозгов то, что тебе предстоит сейчас осмыслить. Знакомься, Савва Валерьянович Сорокин. Твой напарник и помощник во всех светлых начинаниях.

Берия провел Вахтанга в маленькую комнату с плотно задернутыми гардинами на высоких полуовальных окнах. За стоящим в комнате столом, положив ногу на ногу, восседал сухощавый жилистый человек с большим шрамом на приятном интеллигентном лице.

– Вам предстоит сражаться с тем, что в стародавние времена именовалось одним емким словом – «нечисть», – Берия смотрел на Дадуа поверх своего знаменитого пенсне, – с победой Октябрьской Социалистической Революции это племя окончательно распоясалась и творит черт знает что. Оно и понятно, Советская власть официально отрицает существование всей этой самой нечисти, а та и рада стараться, устроила сущую вакханалию. Сладу никакого с ней нет, страдает наш советский народ от этой мразоты. Пришла пора для создания секретного спецотдела. Считаю, что именно в недрах НКВД должна родиться служба по борьбе с бесовским подпольем. Кому, как не нам бороться с этими исчадьями ада?!

– Что ты такое говоришь? – Вахтанг смотрел на друга с изумлением, – да вы в Москве тут совсем с ума, что ли посходили? Ты зачем меня из Грузии вызвал, что бы про каких-то ведьм, да леших рассказывать? Кто этот Савва Валерьянович? Вы, что, меня разыгрываете, что ли? – Вахтанг с негодованием бросил взгляд на невозмутимо раскуривавшего трубку Сорокина.

– Я, с вашего позволения, потомственный бесогон, – Сорокин смотрел на Вахтанга с вызовом, – и мой дед, и мой отец боролись с этими, как вы выразились, ведьмами, да лешими. Кстати бесово племя не ограничивается этими персонажами, есть куда более страшные представители потустороннего мира, приносящие людям реальный вред, сеющие беды и смерть. Раньше с ними боролись мы, специально подвигнутые на это люди, после семнадцатого года начались гонения на священнослужителей, и нас эти репрессии тоже коснулись. Я вот из своих сорока лет почти пятнадцать в лагере просидел. «Пришили» религиозную агитацию и паникерские настроения.

– Донесения с мест, Вахтанг, вещь упрямая, – нарком помассировал указательными пальцами разрывающиеся от хронических головных болей виски и, понизив голос, продолжил, – так вот, я распорядился направлять мне сообщения о всех невероятных событиях, происходящих на просторах нашей огромной страны. И знаешь, что, Вахтанг?

– Что?!

– Подобных сообщений с мест довольно много, и смертей простых советских людей тоже очень много. Нельзя сидеть, сложа руки, и отмахиваться от проблемы. Чекисты так не поступают, а мы с тобой – чекисты, Вахтанг. Понятно, что всему НКВД я про это рассказать не могу, а вот тебе смог, ибо, считаю своим другом, – Берия сорвал с носа пенсне и с досадой бросил его на стол, – короче, не желаешь принять вновь сформированный секретный спецотдел, уезжай обратно в Грузию. Пей вино, ешь шашлык, люби женщин. С нечестью будем бороться без тебя. В памяти народа СССР мы останемся лишь обычными чекистами, и почти никто не будет знать о наших победах над другими врагами, которых советская власть просто не признает, но от этого они не перестают быть врагами, так-то, Вахтанг!

Берия встал из-за стола и, подойдя к окну, резко рванул створку на себя. В комнату ворвался морозный воздух. Нарком ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

– Дай закурить, Вахтанг!

– Ты ж не куришь, Лава.

– Закурю, хоть, врачи и запретили мне придаваться этой пагубной привычке, – Берия метнул в Вахтанга острый, словно лезвие бритвы взгляд, – когда теряешь друзей, становится очень обидно. Ведь старый друг – это всегда частица тебя самого. Ты мне веришь, Вахтанг?

– Верю, – Дадуа почувствовал, как к горлу подкатывается твердый, словно камень, комок.

– Значит, останешься?

– Останусь, конечно, останусь, Лава. Я ведь давал присягу честно служить своему народу, там, где я буду нужен. Если я нужен здесь, что же, так тому и быть! Хоть и слабо верю в то, о чем ты мне здесь толкуешь!

– Ничего, поверишь, а пока, принимай дела! – Берия облегченно вздохнул, подвигая к Дадуа внушительную папку с написанными от руки донесениями. – И единственного пока сотрудника, лейтенанта НКВД Сорокина принимай тоже, – нарком легонько подтолкнул к столу поднявшегося из кресла Савву Валериановича, – офицерское звание присвоено ему по моему личному приказу. Тебя же я званиями отягощать не хочу. Должность моего личного советника подойдет?

– Более чем, – усмехнулся Вахтанг.

– Тогда прими мандат, – Берия аккуратно положил на стол машинописный лист с жирным оттиском печати Наркомата и размашистой подписью наркома.

«Вахтангу Дадуа оказывать всяческую поддержку и беспрекословно выполнять все поручения и распоряжения советника народного комиссара внутренних дел. Лаврентий Берия» – значилось в мандате.

– Вот это верительная грамота, при царизме нас такими не снабжали! – восторженно воскликнул Сорокин.

– О проделанной работе и проведенных операциях докладывать лично мне. Вашей группе будет присвоен оперативный псевдоним «Бесогон» – Берия убрал в карман пиджака пенсне, накинул пальто и, надвинув на глаза шапку-пирожок, шагнул в коридор, – явочную квартиру покидать по одному. Я – первый.

Вахтанг подошел к окну и осторожно отогнул край занавески. Через двор неторопливо шествовал полный человек в немного великоватом для его маленького роста пальто. Сильно ношеная каракулевая шапка и отсутствие пенсне делали наркома непохожим на самого себя. Двое школьников младших классов, игравших возле обледеневшей горки, кинули в спину полноватого маленького человека по снежку, и Берия, погрозив им кулаком, продолжил свой путь.

« Ах, как бы испугались родители пацанов, узнай они, в кого их детки бросали сегодня снежки», – подумал Вахтанг Дадуа.

Савва Валерьянович Сорокин

Я потомственный бесогон Савва Валерьянович Сорокин, сын – жандармского поручика Валериана Фомича Сорокина. Матери своей не знал, она погибла от рук одного подлого вурдалака, когда мне не было и года. Упырь, срывавший свое истинное лицо под маской действительного статского советника, таким образом отомстил отцу, который подобрался к нему слишком близко. Тогда мерзавцу удалось уйти невредимым. Много позже я все-таки разыскал и убил этого поганого кровопийцу, но об этом позже…

И отец, и дед мой были бесогонами и боролись с нечестью. Тайный отдел, в котором они проходили службу, существовал при Главном Жандармском Управлении. Я пришел на смену отцу в семнадцатом году. Было мне об ту пору без малого восемнадцать лет, я числился вольноопределяющимся и стал потихоньку участвовать в делах, что раскрывали мои старшие товарищи. Дел было достаточно много, но случившаяся Октябрьская Революция упразднила нашу службу. Жандармские офицеры были арестованы и впоследствии почти в полном составе расстреляны.

Мой дед не дожил до этих смутных дней, а отец, уволенный к тому времени из расформированного уже отдела, был растерзан пьяной шпаной возле Курского вокзала, где пытался подрабатывать носильщиком. Я же был арестован, обвинен в религиозной пропаганде и осужден на три года. Позже мне добавили еще десять за плохое поведение. Я успел отсидеть лишь половину срока, и был отпущен на свободу. Я устроился наборщиком в типографию, но вскоре был арестован вновь. На этот раз получил пятнаху. В составе политзэковского этапа меня отправили в один из мордовских лагерей, но вскоре последовал вызов в Москву, где я был представлен Вахтангу Дадуа, ставшему впоследствии моим начальником. Так я попал в отдел. Говорят, с моим делом знакомился лично Лаврентий Берия, именно он освободил меня из лагеря и предложил служить в спецотделе «Бесогон».

«Серый» (Рассказ старшего лейтенанта МГБ Саввы Сорокина)

« В спец отдел МГБ «Бесогон». Оперативное донесение под грифом «Секретно».

«Настоящим довожу до Вашего сведения, что в подведомственном мне районе, а именно, селе Граличи, что под Гродно, появилось жуткое существо, по виду напоминающее крупного серого волка. Тварь эта необычайно кровожадная и чрезвычайно хитрая. Впервые она была замечена мной во время разминирования оставленного фашистами минного поля. Тварь беспрепятственно передвигалась по заминированной местности, успешно обходя смертоносные участки. Мы пробовали стрелять по ней, но выстрелы не причинили этому существу ни малейшего вреда.

Так же довожу до вашего сведения, что на счету серой твари уже шесть загубленных человеческих жизней. Между тем, поймать эту осторожную зверюгу не представляется возможным. Прячется она в лесном труднодоступном массиве. Два дня назад силами расквартированного неподалеку от села саперного взвода проводилась проверка близлежащего леса, где по информации местных жителей видели накануне этого волка. Зверюгу не поймали, а людских жертв прибавилось. Растерзаны военнослужащие: младший сержант Никола Тихонюк и рядовой Валентин Михайлов. Отстав от основной цепи прочесывавших местность бойцов, они попали в когти волку-убийце. Нач. особого отдела отдельного саперного батальона лейтенант МГБ П.Будько. 11 мая 1946 года».

Прибыл я в это самое село Граличи уже под вечер. Местечко, доложу я вам, жутковатое. Рядом густой лес, угрюмая громада которого чернеет возле самого села. Околицы нет, в окошки крайнего домика ветки деревьев лезут. Полуторка, которая встречала меня возле жел/дор переезда, сделав свое дело и подбросив меня к покосившейся от времени избе сельсовета, тут же уехала. Председатель, крепкий лет под шестьдесят мужик выскочил встречать меня на крыльцо.

– Здравствуйте, – говорит, – меня Иваном Ефимовичем кличут, фамилия моя Гавриленок.

– Здравия желаю, – отвечаю любезно, но без фамильярности.

– Из самой столицы к нам?

– Из нее самой.

– Документики имеются?

– Как не быть, – достаю из внутреннего кармана шинели и протягиваю представителю местной власти свою «верительную грамоту». Мандат, на котором стоит подпись самого Берии, обычно делает людей суетливыми и подобострастными. Но этот тип подписи министра ничуть не испугался.

Читал он медленно и старательно, а, закончив изучение документа, потащил меня в пропахшую махорочным дымом свою контору. Предложив гостю единственный в помещении стул, сам Гавриленок присел на шаткий обшитый вытертым зеленым сукном столик.

– Беда у нас, товарищ Сорокин.

– Знаю, – говорю, – о ваших бедах. Попробуем разобраться.

– Нет! – Гавриленок мотает седой неприбранной головой, – не обо всем вам еще известно. Лейтенант Будько прошлой ночью пропал. Его сослуживцы до сих пор лес прочесывают, тело ищут. Так-то вот!

– Чего же он в лесу-то ночью делал? – опешил я.

– Волка искал, взять самолично его вознамерился. За растерзанных ребят отомстить хотел.

Не нашлось у меня слов сказать что-либо в ответ. Молодой лейтенант был, горячий, хоть и повоевать малость уже успел. Одного не учел парень, нечего с наскока лезть туда, куда с умом лазить нужно. Сразу понял я, что не простой это волк был. По нашей части зверюга оказался, и схватка с ним предстояла серьезная. Даже не схватка предстояла мне, а поединок. Помощников брать я не хотел. Задействовать в своих операциях личный состав не из нашего отдела крайне не рекомендовалось, а точнее, строжайше запрещалось нашей внутренней инструкцией. Вести бой с нечестью офицеры «Бесогона» должны были самостоятельно, как наиболее подготовленные и посвященные в детали, знать о которых остальным не полагалось.

– Скажите, – говорю я председателю, – вы ведь тут давно живете? Саперы-то ведь к вам недавно на разминирование прибыли?

– Знамо дело, родился я в этой деревеньке. В гражданскую партизанил здесь и в германскую тоже партизанить привелось, – отвечает мне Гавриленок, – а саперы с полтора месяца всего как тут. Немцы много мин после себя оставили. До сих пор люди подрываются. Вот они и разминируют…

– А когда волк этот кровожадный в ваших местах объявился? – задаю я самый главный для меня вопрос, – не спешите, Иван Ефимович, подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. От вашего ответа многое зависит, – говорю я, со значением поднимая вверх указательный палец.

Проверено не однократно: очень сильно действует на людей этот самый жест. Дисциплинирует, что ли, заставляет обдумать свой ответ. Вот и на председателя Гавриленка этот жест подействовал. Задумался старикан, почесал массивный с большими залысинами лоб и отвечает:

– Даже не знаю, как вам и сказать, товарищ старший лейтенант. Вроде бы перед самой войной зверюга эта объявилась. Потом, кажись, пропала ненадолго, а после опять свирепствовать начала.

– И при фашистах свирепствовала?

– И при них тоже кровь лила. И наших, и немцев драла зверюга эта. Никто ее изловить не мог. Знаю, у фрицев помощник местного коменданта капитан фон Лейниц охотником знатным у себя в неметчине числился. Вознамерился убить он волка этого, да только сам в лесах местных сгинул. После его исчезновения лютовали немцы очень…

Гавриленок замолчал, достал из кармана старенького затертого до дыр армяка кисет и принялся старательно сворачивать внушительную самокрутку.

– Оставьте это дело, Иван Ефимович. Вот папиросы, курите на здоровье, – говорю я и протягиваю Гавриленку пачку столичного «Казбека», – берите, не стесняйтесь. У меня курево еще имеется.

Председатель благодарно кивнул и, закурив, выпустил в потолок плотную сизую струю дыма. Зажмурившись от удовольствия, он медленно выпускал изо рта маленькие аккуратные колечки дыма.

– Скажите, уважаемый Иван Ефимович, а не было ли в ваших кроях чего-нибудь этакого, похожего на некое колдовство? В общем, не случалось ли чего-то не вполне понятного для простого человеческого разумения? – задаю я второй по важности вопрос.

Гавриленок поперхнулся терпким сизым дымом «Казбека» и затравленно взглянул на меня.

– То есть? Не совсем понимаю вас, товарищ старший лейтенант…

– Ну, не проживают ли здесь, в деревне, или где-либо поблизости какие-нибудь темные личности? Ведьмы, или что-нибудь в этом роде? – прямо спрашиваю я.

Гариленок погасил папиросу, зачем-то сунул окурок в ящик своего ветхого стола и, хорошенько прокашлявшись, ответил:

– Есть тут неподалеку избушка одной тетки. Чертычихой ее люди кличут, хотя по паспорту она Конько, Ярослава Конько. Местные несознательные, погрязшие в суевериях личности считают ее ведьмой. Но это все сказки…

– Как сказать, – пожал я плечами, – иногда сказки бывают правдивей самой жизни, – говорю.

– Не знаю, о чем вы толкуете. – Гавриленок глянул в окно на сгущавшиеся сумерки, – вечерять пора, однако. Поздно уже. Вы где остановились, товарищ старший лейтенант?

– Пока нигде, – я поднялся из-за стола и шагнул к двери, понимая, что разговор закончен.

– Можете квартировать у нас. Бабка моя довольна будет, места много, двое нас всего с нею, детей мы не нажили…

– Была мысль, в саперной части ночевать хотел, – ответил я, не желая стеснять старика.

– Расположение саперов в трех километрах отсюда, а моя изба рядом, – Гариленок указал рукой на стоявшую неподалеку от сельсовета неприглядную кособокую избенку, – не гляди, что неказиста. Зато банька рядом имеется, – перехватив мой взгляд, продолжил председатель.

– Спасибо за приглашение, может статься, воспользуюсь, – я надел фуражку и, пожав руку председателю, вышел в стремительно сгущавшиеся сумерки.

Мне хотелось пройтись по деревне и поговорить с кем-нибудь еще. Не то, чтобы я не верил словам Гавриленка, но дополнительные сведения помогут составить более полную картину происходящего в Граличах.

Граличи оказались довольно-таки большой деревней. Главной улицы, как таковой, здесь не было, что характерно, для большинства белорусских сел той поры. Домишки стояли, как Бог на душу положит. Я отошел от сельсовета и двинулся по узенькой заросшей бурьяном кривой тропинке. Отойдя немного, оглянулся, в окне мелькнула и тут же пропала седая голова председателя. Гавриленок внимательно следил за мной, и это показалось мне странным. Но вскоре я нашел этому оправдание, мало кто обрадуется приехавшему из самой столицы офицеру МГБ. От такого гостя добра не жди. Думаю, старик Гавриленок понимал это очень хорошо.

Вскоре я заметил небольшую аккуратно побеленную хатку и свернул к ней. Забор возле домика был выстроен из длинных жердей, перехваченных ржавой проволокой. Калитка была не закрыта. Я вошел, навстречу мне выбежала маленькая кудлатая собачонка. Пару раз гавкнув для приличия, она неспешно удалилась в ладно сбитую будочку. А на крыльце показалась молодая статная женщина в меховой безрукавке и стареньких резиновых ботах.

– Вам кого? – неприветливо спрашивает она.

Не люблю, когда меня так встречают. Хоть бы для приличия поздоровалась, что ли.

– Старший лейтенант МГБ Сорокин, – говорю я строго и раскрываю перед ней корочки служебного удостоверения, – вы, кто будите, гражданка? – продолжаю еще более требовательно.

– Анна Ильинична Юрасина, местная учительница.

– Пройдемте в дом для важного разговора, – приказываю я, и первый направляюсь к крыльцу.

Анна Ильинична покорно семенит за мной. Вижу, барышня малость присмирела и, разглядев мои погоны и петлицы, стала полюбезнее.

– Не угодно ли чайку, товарищ офицер? – спрашивает.

– Отчего ж не выпить, если с добрым сердцем предлагают? – отвечаю я, снимая шинель и садясь к аккуратно застеленному чистенькой скатеркой столу.

В доме Анны Ильиничны и чисто, и тепло. Печка жарко натоплена, а в хате пахнет мятой и недавно испеченным хлебом. В то же время чувствуется, что живет учительница одна. Без мужика живет. Я это сразу чую. Нет следов присутствия противоположного пола, ни махрой не пахнет, ни дегтем, ни, пардон, потом. Вещей мужицких тоже не наблюдается, да и постель у училки узенькая, лишь одной одинешеньке спать на такой постели.

Наливает учительница чай. Ставит на стол и графинчик с самогоном. Закуску тоже ставит, богатый закусь, и сало, и колбаса кровяная. И огурцы соленые тоже присутствуют.

– Пейте, ешьте, товарищ офицер, – говорит она мне.

– Спасибо, Анна Ильинична,

Пью я чай, самогон тоже аккуратно так пробую и сальцом основательно закусываю.

– Так о чем вы меня спросить хотели? – напоминает учительница.

– Что ж, к делу, так к делу, – отодвигаю я в сторону кружку и задаю вопрос, – давно ли знаете тетку Чертычиху? Что можете рассказать о ней?

– Ничего про нее не знаю, – говорит учительница, потемнев лицом, – правда, ничего не знаю. Знаю лишь, что не любят ее тут, не любят, и боятся. Вроде, брат у нее был, да сгинул в войну. С той поры стала она нелюдима, хоть и так общительностью не отличалась. Никто к ней не ходит, и она никого не навещает.

– А про волка местного, что показать можете? – спрашиваю.

– Ничего, я в школе с детьми работаю, а волки уже по вашей части.

Обиженно говорит она и поворачивается ко мне спиной.

– А скажите-ка мне, гражданка, Юрасина, как это вас такую симпатичную и культурную женщину занесло сюда, в этот забытый Богом медвежий угол? – спрашиваю я своим самым строгим голосом, – вам бы не в местной школе, а в Москве, или же в Ленинграде детишек обучать. В театры, да на выставки знаменитых художников ходить. В парикмахерские, да к модисткам. Вы ведь, не местная? Из каких краев сюда пожаловали?