Полынь и порох
- -
- 100%
- +
– Шурка, что?
– Журавлева убили. И студентов почти всех. Барашков ранен…
Пичугин сорвал очки и ткнулся мокрым лицом в плечо друга.
– Как убили? – У Лиходедова подкосились ноги.
– Они все там, – Шурка неопределенно махнул рукой.
Оставив плачущего Пичугина на посту, Алексей и Уля побежали на улицу. Перед лазаретом стояли подводы с убитыми и ранеными партизанами. Вокруг суетились медики. Возле одной, прислонившись спиной к колесу, с папиросой в зубах сидел Барашков. Голова Вениамина была забинтована так, что повязка закрывала левый глаз.
– Не знаю, зачем курю, – устало сказал Вениамин, заметив подошедших друзей. – Просто увидел, как другие дымят, и попросил.
Студент снова замолчал, часто затягиваясь и пуская едкие клубы.
– Как же это? – растерянно спросил Лиходедов. Краем глаза он видел тело лежавшего поверх других Журавлева.
– Мы у Бурасовского рудника были. С ходу пошли на красных. Разбили их. Новочеркасский полк в атаку сам полковник Фицхелауров повел. Пробовали закрепиться, но части Семилетова опоздали. От северных поддержки не было. Красные очухались, и давай ломить. Так поперли, что наши на правом фланге драпанули. Нас в клещи взяли, ну и… – Барашков кивнул в сторону убитых. – Меня и Толика снарядом… Я жив, и, говорят, видеть буду, а он…
По правой щеке Вениамина покатилась слеза.
Алешка сжал Улину руку в своей, и они подошли к мертвым партизанам. Журавлев лежал на спине, ближе к краю подводы, и ноги его свисали. На гимнастерке под распахнутой шинелью расплылось кровавое пятно. Уля тихонько плакала, и Алешка чувствовал, что вот-вот разрыдается сам.
Подошли санитары. Двое пожилых мужчин из гражданских стали переносить тела с подводы на землю, укладывая рядком. Мертвые выглядели неестественно и сиротливо, словно жизнь бросила их, как кукушка своих птенцов.
Внезапно Ульяна нагнулась к Анатолию:
– Да он же живой!
Алексей подумал, что у девушки просто сдали нервы, что она упрямо не хочет верить в смерть, но заметил, как у Журавлева шевельнулись пальцы на руке. Уля уже во весь голос звала своего отца.
Доктор Захаров приказал санитарам срочно нести студента в операционную, а Барашков, пошатываясь, пошел рядом, требуя от начальника лазарета сделать все возможное.
– Понимаете, это же мой друг, – повторял он, точно это могло многое изменить.
Улин отец согласно кивал и заверял, что попытается. В этот момент подбежал Мельников. Серега ничего не знал и всех расспрашивал, что случилось. Барашков принялся рассказывать вновь, уже живее, вспоминая подробности. Мельников хмурился и качал головой.
– А Толик? Он будет жить? – вдруг перебил Серега, с надеждой посмотрев на Улю. – Твой отец его вылечит?
Ульяна растерялась, не зная, что ответить.
– Нам остается только молиться, – уверенно заявил Вениамин, считавшийся упертым материалистом.
Лиходедов понял буквально и принялся вслух читать то, что пришло на ум, – «Отче наш». Все затихли, повторяя про себя заученные с детства слова. После того как Алешка молитву прочел, друзья произнесли: «Аминь!» – и вновь замолчали. Каждый задумался о своем.
– Ну все, – Мельников поправил на плече винтовку, – пора Пичугу менять, он утром просил за него постоять.
Серега ушел, а чуть погодя на крыльце появился доктор Захаров, вытирая платком вспотевший лоб.
– Чуть не помер ваш друг. Обычно, насколько я знаю, с такими ранениями не живут. У него клиническая смерть была.
Ульяна бросилась на шею к отцу:
– Папочка, нас Боженька услыхал! Мы все молились за Анатоля!
Доктор только развел руками, всем видом подтверждая, что другого объяснения столь уникальный медицинский случай не имеет, и вручил Барашкову задевший журавлевское серце осколок.
– Вот, держите! Ну ладно, Уленька, пошли, больные ждать не могут.
Но, вспомнив, что Вениамин тоже ранен, спросил:
– Кто перевязывал? Пойдемте, я вас тоже осмотрю.
Оставшись один, Лиходедов растерянно оглянулся по сторонам. Вокруг все куда-то торопились, и только он не знал, куда податься. Словно позабыл о важном деле, и теперь никак не вспомнить, о каком именно.
«Пойду, Тихого проведаю», – решил он.
Коня Алексей недавно кормил, но сейчас подумал, что против небольшой прогулки тот возражать не станет.
Проезжая по станице, Лиходедов увидев двух офицеров, рассматривающих газету. Тут Алешка спохватился. Ведь в подсумке седла, завернутая в кусок холщовой ткани, давно дожидалась тетрадь покойного археолога! Как же он мог забыть! Проскакав версты две по степи в сторону Раздорской, юноша остановился, бросил шинель на землю у одинокого дерева, лег на живот и, подперев голову кулаками, принялся читать. Солнце приятно грело спину, а Тихий неторопливо щипал по соседству молодую траву.
В тетради говорилось, что археолог Громичук руководил раскопками по поручению Русского географического общества в Крыму. Сначала в Херсонесе, а затем под Керчью. Его археологическая партия сделала ряд интересных находок в Севастополе. Обнаруженные среди прочих предметов в одном из захоронений пергаментные свитки дали возможность предположить, что их владелец, вернее, владелица была одной из жриц богини Гекаты – персонажа не самого приятного в древнегреческой мифологии. У эллинов эта богиня отвечала за лунный свет, потусторонний мир, безумие, защиту от демонов, по совместительству являясь богиней порогов, перекрестков и переделов. Только она вытребовала у Зевса право перемещаться по любым мирам.
«Однако! – Алешка отложил тетрадь. – Вредная тетка была. Революции, видимо, тоже по ее части. Чем не массовое безумие и помешательство? Ну-с, продолжим, господин археолог».
Далее выходило, что культовые записи привели историка в Керчь. Именно там некогда находился основной храм и центр поклонения богине, в хранилище которого и были найдены свитки, являвшиеся ключом к тайным молитвам. Громичук искал их два года. Сам храм, по всем признакам, уничтожил сильный пожар. Археолог писал, что увиденное превзошло бы мечты любого искателя Трои. Но главное заключалось не в золотых предметах, которых было в изобилии, а в древних манускриптах, сохранившихся в подземелье, служившем в свое время библиотекой.
«Как обидно и как жутко становится, – писал Громичук, – когда начинаешь понимать, что модель нашего мироустройства со всеми благами кажущейся цивилизации, со всеми аэропланами и паровозами, телеграфами и пулеметами, атеизмом и капитализмом, лишь устойчивая галлюцинация, похожая на реальные законы устройства вселенной, как плесень в банке на саму банку. Наша хваленая цивилизация просто сборище себялюбивых муравьев, которые воображают, что на них некому наступить. Древние были умнее, скромнее и ближе к энергетическому взаимодействию с окружающей средой. То что мне удалось расшифровать, поражает примитивностью привода в действие и мощью достигаемого эффекта. Можно называть это колдовством, а можно сказать, что это лишь схема некого смещения, такая же простая, как удар по футбольному мячу. Просто способ лежит не в плоскости примитивных ньютоновских законов. Я только начал знакомство с первой партией манускриптов, располагавшихся в описи библиотеки по порядку – как если бы поступил на первый курс. Но уже хорошо понял, с чем имею дело. Пока речь идет о механизме „ближнего смещения”, назовем это так. Результат эксперимента потрясает. Человека, пережившего клиническую смерть, мне удалось найти в Ростове. Это маляр, сорвавшийся с лесов при окраске дома Парамонова. Дал ему пять рублей вперед и столько же пообещал после, на водку. Приготовил несколько вопросов к своей жене, а затем попросил маляра лечь, закрыть глаза и прочитал ему на греческом необходимый текст, потом задал вопросы. В общем, рабочий, впав в транс, почти в точности передал мне ответы моей жены, с которой я говорил ровно через пятнадцать минут после этого!
Я читал об экспериментах фотографов, снимавших призрачные фигуры своих близких по прошествии нескольких дней на месте минувшего пикника. Они называют это „временными слепками”. Та же история и с изображениями призраков. Но здесь… Здесь мы предугадываем происходящее, пусть и на несколько быстротечных минут! Жаль, что я не естествоиспытатель, а только скромный охотник за древностями. В моих руках страшное оружие. Теперь бы тайну сохранить… Золото отправляю в Петроград, пусть радуются. Только что теперь золото?»
Дальше шли пронумерованные фразы на древнегреческом. Всего четыре абзаца.
Алешка даже не пытался прочитать. Он сидел, удивленно глядя на плывшее по небу одинокое облако, словно никогда раньше не замечал облаков. Метрах в двухстах разорвался перелетевший станицу шальной снаряд – наверное, большевистский наводчик случайно сбил прицел. Но Лиходедов и ухом не повел. Все его состояние, все мысли сводились к одному: «Какой кошмар!»
Он не знал, что делать с прочитанным.
И только один человек на свете мог помочь сделать правильный вывод – Барашков.
Глава 22
«Донская власть и военное командование имели ближайшую задачу освободить от большевиков Новочеркасск, закрепить положение и восстановить нормальную жизнь в городе и окрестностях. Что касается Добровольческой армии, в сущности, небольшого отряда добровольцев, то он, не представляя никакой серьезной вооруженной силы, расположился в нашем мирном Задонье, радуясь наступившему отдыху после тяжелого похода.
Как при создавшихся условиях нужно было отнестись к немцам? Расценивать их нашими врагами по меньшей мере было бы наивно. Ведь нельзя не учитывать, что одного немецкого полка, богато снабженного тяжелой артиллерией, броневыми машинами и пулеметами, хватило бы, чтобы в короткий срок уничтожить как слабые казачьи отряды, так и Добровольческую армию, представлявшую тогда кучку измученных людей при большом обозе раненых и больных.
Существовало еще и такое мнение: будто бы немцев пугает возможность образования „восточного фронта” в России, и потому они настойчиво ищут путей сближения с казаками и Добровольческой армией. На самом деле ни то ни другое далеко не отвечало истинному положению. Через свою разведку немцы были прекрасно осведомлены о настроении казачества. Они знали, что казаки страстно желали одного: скорее сбросить большевистское ярмо и заняться мирным трудом. Я не знаю, как бы поступили кубанцы, но, будучи в курсе настроения донцов, смело могу утверждать, что о защите казаками Добровольческой армии, в случае ее столкновения с германцами, не могло быть и речи. Вся же Кубань была под большевиками».
Из дневников очевидца
Алешка, Уля, Мельников и Барашков сидели на завалинке около лазарета и лузгали жареные семечки. Редко удавалось вот так собираться вместе. Но если уж приходилось, то партизаны шли сначала проведать Журавлева, а потом предавались обсуждениям боевой обстановки, предположениям по поводу возможных действий Федорина, а то и просто травили анекдоты или рассказывали друг другу фронтовые случаи.
Журавлев потихоньку поправлялся. Начальник лазарета доктор Захаров постоянно и с большим любопытством наблюдал за тяжелораненым. Правда, он не поощрял дружеских набегов на пациента, но и не отваживал друзей своей дочери, по-отцовски жалея их.
Партизан – учащихся различных заведений – в Донской армии становилось все меньше и меньше, так что запущенное Женькой-«чудотворцем» словечко «могикане» прижилось и звучало все чаще.
Патриотически и романтически настроенные юноши, не успевшие попасть в мясорубку германской войны, постигали все «прелести» военного противостояния с беспримерным мужеством, не желая ударить в грязь лицом перед видавшими виды «корифеями» окопной жизни.
Посидев и поболтав, друзья собирались расходиться. Несмотря на то что на позициях наступило временное затишье, каждый имел какую-нибудь, хоть и не срочную, служебную надобность. Алексей и Серега направлялись за распоряжениями в штаб, а Вениамин – на перевязку.
Вдруг со стороны штаба показались две странные фигуры.
Первая, долговязая и сутулая, странно жестикулируя, шагала размашисто. Вторая, маленькая, с винтовкой наперевес, семенила за ней, едва поспевая.
– Братцы! Да это ж Пичуга диверсанта конвоирует! – первым сообразил Мельников.
Алешка удивился:
– Когда ж он успел его в штаб увести?
– Саша говорил, что даже из разговора с умалишенным можно почерпнуть нужные сведения, – сказала Уля. – Он надеется, что его теория сработает. Вот только я не совсем поняла, в чем секрет.
Шурка теперь полностью отвечал за охрану пленного фотографа, иногда меняясь с Алешкой, чтобы написать и размножить очередное штабное воззвание.
Находясь целый день около двери с заключенным, Пичугин на ночь сдавал пост казачьему караулу. Утром он опять приходил, начиная дежурство с вывода Ираклия Зямовича в уборную.
Ценципер, когда мозг его выплывал из тумана галлюцинаций, производил впечатление интеллигентного человека. В это время с ним можно было обменяться фразами, подсунуть под нос котелок с едой. В угаре философских баталий с кладбищенским сторожем Ираклий Зямович ни еды, ни сна категорически не замечал, сопровождая требования караула истеричным криком: «Все тленно!»
Пичугин поначалу пытался повлиять на душевное состояние арестанта, но безуспешно. Он не знал, что при всякой подобной попытке образ сторожа в мозгу Ценципера устраивал настоящий бедлам. Но Шурка, юноша рациональный, решил заняться изучением феномена, дабы извлечь из происходящего хоть какую-то пользу. Сказать по правде, сидеть целый день на стуле в слабоосвещенном коридоре – занятие скучнейшее.
Первым делом Пичугин подметил, что галлюцинациям у фотографа, похоже, предшествуют слова: «Поди прочь, мерзавец!» или «Изыди, свинья нечестивая!», а заканчиваются очи после жалобных: «Челобитную не побрезгуйте!» или «Не погубите, ваша честь! Оклеветан в недоносительстве!»
Когда всхлипывания прекращались, приходило время для простых вопросов вроде: «Кашу будете?»
Тогда Ценципер шел на контакт и отвечал по существу. Постепенно приходя в себя, фотограф становился словоохотливей и хитрей и мог сам заговорить о погоде, о своей мастерской, о персонах, которых довелось запечатлеть, о том, почему его здесь держат. Шурка разговор всегда поддерживал, но через дверь, постепенно становясь для Ираклия Зямовича бесплотным голосом. Когда Ценципер замолкал, это означало: жди нового приступа. Однако заклинить подопечного могло и от отдельно прозвучавшего слова. Так, например, два раза он весьма резко отреагировал на «не взыщите» и один раз на «капут». От «капута» маэстро так заколдобило, что Пичугин чуть не потерял основную нить ценциперской отповеди сторожу.
«Свинская морда! – орал Ценципер. – Всех вас, татей, к ногтю! Кайзер без протекции индульгенцию пожалует! Высочайше! Подданство! Аргентинским наместником! Быдло могильное! Челобитную подам!»
На этот раз последняя фраза звучала грозно и неумолимо. Сторож, видимо смекнув, что загнобить оппонента не светит, свалил из головы «диверсанта» куда подальше.
Постепенно выстраивалась цепочка: «Капут – кайзер – подданство – Аргентина». Цепочка получалась явно прогерманская.
«Так-так-так… Интересненькое у вас сумасшествие», – подумал Шурка и, дав узнику передых, решил продолжить эксперимент с немецкими словами. Дождавшись момента, когда кладбищенский сторож вновь выйдет на тропу войны, Пичугин громко и отчетливо произнес: «Айн, цвай, драй, яволь!»
В комнате за дверью что-то грохнулось, и уличающий голос Ценципера взвыл: «Контрибуцию кровью платишь? Упырь! Отдавай Брест-Литовск!»
Потом повторилось все то же самое. Когда дело дошло до «протекции» и уже грозило кончиться «челобитной», Шурка, подражая голосу Ираклия Зямовича, застонал: «Челобитную без протекции не возьмут! Кто протекцию обеспечит?»
Наступило гробовое молчание, а потом узник душевных мук взмолился: «Пустите меня к Федорину! Покойники ящик упрут!»
После того как встревоженный Шурка доложил полковнику Смолякову о своих наблюдениях, эксперимент решили повторить. Ценципера допрашивали и со сторожем в голове, и без сторожа. В результате линию «Федорин – немцы – груз» удалось четко установить. Логически следовало, что ящик – это недостающее золото. В конце допроса Иван Александрович только развел руками, перечитывая записанный Пичугиным отчет:
– Прямо какие-то записки сумасшедшего – все вокруг работают на немецкую разведку! Хорошо бы устроить господам шпионам неожиданную встречу.
Отныне Шурке, как знатному детективу, было поручено глаз с фотографа не спускать, слушать во все уши, используя и дальше свой метод воздействия.
– Может, узнаем, где они ящик зарыли? Хотя удравший помощник Ступичева наверняка его прибрал, – предположил Смоляков.
О том, что ящик в могиле, Ценципер кричал не раз, но добиться от маниакального шизофреника более точных координат не получалось. Однако и времени на дознание у полковника уже не оставалось – назревал новый штурм города.
К новому походу на Новочеркасск в штабе Южной группы готовились тщательно. Командование, помня о прошлых ошибках и недочетах, делало все, чтобы их избежать. На этот раз не только офицеры, но и каждый боец отлично знал свою задачу. Войска в изобилии снабдили картами и схемами разделенного на районы города. В каждом районе были определены пункты для пленных и сбора оружия, заранее составлены команды для занятия учреждений, указаны места расквартирования частей и определен порядок их довольствия. Каждый станичник знал, где будет располагаться штаб.
Атаку назначили в ночь на 23 апреля, под второй день праздника Святой Пасхи, рассчитывая, что в первый день многие красногвардейцы перепьются.
– Что-то я, как ослик по кругу, заходил, – смеялся Барашков, имея в виду, что снова отправляется рвать рельсы, только уже не у Хотунка, а у Персияновки, куда отправлялся с группой подрывников, входящей в состав северного заслона. Заслону надлежало захватить Персияновку, чтобы прикрыть наступающих на город со стороны Александро-Грушевской.
Вениамин на правах раненого мог бы остаться при лазарете. Собственно, доктор Захаров даже настаивал на этом, сетуя, что во время штурма «повесится» без помощников. Дескать, и так всех легкораненых позабирали. Но Барашков вежливо улыбнулся: «Вы, доктор, можете не лечить раненых? Вот и я не могу выносить вида не взорванного динамита, особенно когда мой скромный талант может пригодиться братьям по оружию».
Когда отряд уходил в степные сумерки, Алешка и Серега помахали ему руками, а он, подняв свою, крикнул:
– До скорого! Увидимся на пасхальном богослужении!
– Уж лучше бы сказал: «В пивной у базара», – покачал головой Мельников. – Не нравится мне нынче Венькина ирония.
У обоих сегодня было особое задание: во время штурма не терять из виду полковника Федорина и его людей. Начштаба Северной группы должен был прибыть с пешим полком есаула Климова, снятого с Грушевского направления распоряжением Походного атамана.
– Пойдете на Хотунок с Новочеркасским полком, – объяснял Иван Александрович, – Но, что бы ни происходило на городских улицах, старайтесь держаться в районе Фашинного моста. Походный атаман и его свита собираются въезжать в город с этой стороны, к Троицкой церкви. Я написал приказ о том, что вы, Лиходедов, и вы, Мельников, действуете по собственному усмотрению, и что у вас секретное задание командования. Вот подписи: моя и полковника Денисова. Каждому по экземпляру. Ваш Пичугин, охраняющий Ценципера, идет в тылу, с лазаретом. Я ему двух казаков выделил. Да, если не успею предупредить, покажете приказ полковнику Фицхелаурову, чтоб в атаку вас не гнал и офицеров своих предупредил. И смотрите у меня… – Смоляков показал гимназистам кулак. – Только попробуйте не уцелеть! Я за вас, сынки, лично перед Богом ответственность несу. Кабы не вся эта «золотая история», я б вас сегодня дальше лазарета ни за что не пустил.
К ночи все было готово к наступлению. Около трех часов послышались глухие отзвуки взрывов, сначала справа от города, потом слева. Это подрывники северного и южного заслонов калечили железнодорожное полотно. Полковник Смоляков отдал приказ зажечь сигнальную веху, и войска двинулись вперед. Алешка и Серега верхом двигались в колонне Новочеркасского полка. Почти месяц назад такое уже происходило. Только теперь запахи весенней степи стали крепче, а звезды на предрассветном небе крупнее.
Пешим частям поступила команда примкнуть штыки. Никто не ожидал, что бой будет легким. Уличные сражения всегда чреваты большой долей рукопашных схваток. Но настроение казаков, идущих освобождать свои дома, было приподнятым. Основное направление улара приходилось на станицу Новочеркасскую – занимающую северо-восточную часть города. Исполинский холм, на спине которого покоилась донская столица, мерцал редкими огоньками уличных фонарей и обывательских окошек. Новочеркасские улицы молчали в ожидании нового вооруженного противостояния.
Почти всю артиллерию командование решило перенести на кривянское направление, чтобы вести огонь по вокзалу и прилегающему району. Кривянцы, обозленные на железнодорожников из-за памятного обстрела во время отступления из города, горели желанием расквитаться. Полки других станиц находились между ними и новочеркассцами, составляя середину фронта.
Перед самой атакой Алексей заметил, что обещанный пеший полк северян так и не подошел.
– Не волнуйся, – сказал Мельников, проверяя свои карманы: все ли на месте. – Будут к шапочному разбору. Вот увидишь.
На Алешкиных часах была половина четвертого, когда батарея Некрасова начала бить по вокзалу. Снаряды поразили стоящие на путях вагоны с мануфактурой, и те запылали. Находящиеся рядом в теплушках красногвардейцы в панике заметались среди горящих составов. Орудия красных отвечали редко. Вероятно, большевики не успели осознать масштабов происходящего. Но затем, когда наступление пошло со всех сторон, пролетарии заметались. Мимо станции взад-вперед заерзали паровозы, оглашая округу тревожными гудками.
Как ни странно, но на привокзальных улицах дружно пошедшие в бой кривянцы не встретили сильного сопротивления. Они, как муравьи, тянулись цепочками вверх по спускам, перебегая от дома к дому. Между ними и красногвардейцами часто возникали рукопашные схватки. Иногда путь бегущим преграждал бьющий из-за угла пулемет, и тогда движение задерживалось.
У Хотунка было сложнее. Новочеркассцев встретили хорошо вооруженные рабочие дружины. Винтовочный и пулеметный огонь уложил атакующих на землю. Пришлось ждать, пока артиллеристы перенесут огонь по указанным координатам.
Лиходедов и Мельников скакали вместе с другими верховыми отдельного эскадрона в обход поселка, намереваясь берегом реки достичь переправы. Выскочив во фланг красногвардейцам, прикрывавшим единственный мост через Тузлов, эскадрон стремительным броском опрокинул немногочисленную охрану, рассеяв ее по степи.
К этому времени подоспели передовые шеренги полка, взявшего Хотунок. Пешие и конные казаки устремились вверх по ведущему к Троицкой церкви спуску, быстро растекаясь по ведущим от него улицам.
– Чего здесь застряли? – недовольно крикнул друзьям один из офицеров. – Вздремнуть решили?
– Ага. У нас приказ командования не торопиться, – озорно бросил Серега.
Но прапорщик не был настроен на шутки. Вытащив револьвер, он махнул стволом в сторону города.
– А ну, быстро своих догонять!
Мельников спрыгнул с коня, примирительно улыбаясь. Но как только он полез рукой за отворот шинели, хорунжий навел дуло прямо ему в лоб:
– Давай-ка медленно. Что у тебя там?
– Вы бы тоже поосторожней с «пушкой», – заметил Лиходедов, оставаясь в седле. – У нас письменный приказ.
Офицер долго пытался прочитать треплющуюся на ветру бумагу, в конце глянул на подписи и спрятал револьвер.
– Прошу прощения, господа партизаны. Это, видимо, про вас нам говорили… Вы друзья Барашкова?
Но Лиходедов и Мельников уже не смотрели в его сторону. К мосту приближалась пышная кавалькада. Среди всадников, окружавших экипаж Походного атамана, находились полковник Федорин и подъесаул Ступичев.
У Алешки внутри все похолодело. Подъесаул смотрел в их сторону. Конечно, было трудно узнать с такого расстояния бывших гимназистов. Но дожидаться, когда свита Походного поравняется с ними, друзья не стали. Пожелав бдительному хорунжему удачи, партизаны направили коней вверх, к Триумфальной арке.
…Увидев за мостом офицера, выстраивающего для приветствия своих казаков, Федорин спросил, что за часть.
– Новочеркасского полка казаки, господин полковник! Берем под охрану переправу! – отрапортовал хорунжий.
– А это тоже ваши? – подъесаул указал ногайкой на удаляющихся конников.
– Приписанные к полку партизаны. Из студентов. Со спецприказом.
После этих слов Ступичев привстал на стременах. Перехватив его пристальный взгляд, Федорин отъехал в сторону.
– Вы думаете, это они? Вы их узнали?
– Я почти уверен. Только те были гимназистами.