Полынь и порох

Глава 24

Валерьян Ступичев прекрасно понимал, что затеряться среди казаков еще труднее, чем остаться незамеченным, разгуливая по Новочеркасску в полковничьих погонах. Все станичники-однополчане знали друг друга. Поэтому приходилось или держаться особняком, играя роль пешего вестового, или при встрече с казаками одной станицы называться уроженцем другой, дальней. Выясняя, откуда интересующиеся, Ступичев называл то Мечетинскую, то Егорлыкскую, а то и Маныческую. Один раз он чуть было не попался – перед Атаманским дворцом. Какой-то вахмистр, когда он сказался мечетинским, повел его в сборную колонну полка Климова: «Давай, шевелись! Вон ваши рядом с нашими стоят!»

Но, на счастье, вахмистра кто-то окликнул, и Ступичев, козырнув, отошел в сторону. Это было в полдень следующего дня после взятия города. Всю ночь и наступившее утро пришлось провести в разрушенном снарядами доме в переулке у Крещенского спуска.

После парада, воспользовавшись сутолокой на площади, Валерьян переместился поближе к командованию, принимавшему поздравления жителей. Заняв позицию у толстого дерева, он наблюдал, как полковник Федорин, принимая эстафету от Походного атамана, раскланивается с расфуфыренными дамами и духовенством. Справа от Федорина в полном составе находились командование Южной группы – полковники Денисов, Смоляков и все командиры частей. Они отправлялись на торжественный прием в Атаманский дворец. От Валерьяна не ускользнуло, как Федорин и Смоляков несколько раз украдкой бросали друг на друга косые взгляды.

«Оба настороже, – заключил подъесаул. – Интересно, кто из них уцелеет в этой дуэли?»

Вдруг полковник Смоляков, извинившись, покинул высокое общество, направляясь вместе с подошедшим ординарцем к зданию Арсенала.

Ступичев, решив, что Федорин от Походного никуда в ближайший час не отойдет, стал пробираться сквозь толпящуюся по случаю празднества публику вслед за Смоляковым. У ворот Арсенала стоял потрепанного вида тарантас, а за ним находились трое партизан. Одного, рыжего, с нагловатой физиономией, Валерьян никогда не видел, зато двое других оказались старыми знакомцами. Подъесаул даже скрипнул зубами от досады. Те самые гимназисты, которые должны были вчера получить солидную порцию свинца, оказались живы и невредимы. Смоляков, отослав позвавшего его ординарца, направлялся прямиком к ним.

По напряженному лицу полковника становилось ясно, что тот, которого зовут Алексей (Валерьян хорошо запомнил имя), сообщает нечто важное. При этом он несколько раз указывал на рыжего, а тот кивал.

«Что-то непохоже на обычный доклад подчиненного начальству, – подумал Ступичев. – Полковник, встречаясь с этими сопляками, ведет себя как заговорщик. По всему видно: они еще что-то нашли. Интересно, что?»

Ответ на этот вопрос можно было получить только путем слежки. После того как Смоляков переговорил с юношами, он отыскал своего начальника контрразведки Иоль-де-Монклара и сделал распоряжения. Минут так через пятнадцать к Арсеналу подкатили два грузовика – один пустой, другой с двумя десятками офицеров. Высокий гимназист сел в кабину первого, и автомобили двинулись в сторону Азовского рынка. Алексей пошел к Соборной площади, а тарантас заехал в ворота Арсенала.

За грузовиками Ступичев проследить не мог, и ему пришлось выбирать из трех возможных вариантов. Первое – наблюдать за Федориным, второе – сосредоточиться на Смолякове и, наконец, отправиться вслед за гимназистом. Вот тут и пришлось вновь пожалеть, что остался без помощников.

«Эх, хотя бы Ценципер был…» – уныло подумал подъесаул. После недолгих сомнений выбор пал на гимназиста. Ступичев интуитивно чувствовал, что больше «жениха», как он называл Алешку после инцидента с Ульяной, о судьбе первой части донского золота никто не знает. Кроме того, этот гимназист, будучи для Валерьяна фигурой необъяснимо фатальной, притягивал сам по себе.

Объект наблюдения шел медленно, избегая резких движений, не оглядываясь и лишь порой, болезненно морщась, прикладывал ладонь к правому боку.

«Все же пощипало его вчера», – решил Ступичев, превозмогая сильное желание приблизиться и выстрелить в затылок. Мозг сверлила мысль о том, что возможности сказочно разбогатеть и начать красивую заграничную жизнь его лишил какой-то юнец. Но, устранив обидчика, ничего не узнаешь.

«А ведь его золото никуда не делось и вскоре вновь появится в Новочеркасске, а „федоринское” вообще никуда отсюда не исчезало. Что ж, полтора бездарных месяца коту под хвост… Да хрен с ними! А налет можно и повторить. Людишек только надо покрепче подобрать».

Валерьян не мог выбросить золото из головы. Богатым он мог стать и без слитков драгоценного металла. В ящике, который «похоронил» в могиле Ценципер, находились клише для ассигнаций восьми мировых валют, рулоны-образцы специальной бумаги для их печати, химикаты, подробные инструкции. Этот ящик Ступичев «вел» еще с Петрограда. Но перехватить генштабовскую разработку, выполненную мастерами Монетного двора, люди, работавшие на большевиков в Нахрихтен-бюро, не смогли. Ящик ушел с контрразведчиками на Дон. Генералы Алексеев и Корнилов идею выпуска фальшивых денег отвергли сразу, самонадеянно сделав упор на выпуск добровольческих кредитных билетов. А оборудование отправили в ссылку вместе с казачьим золотом, назвав этим словом весь груз. Ступичев знал, как отличить похожий на другие деревянный короб.

Это была его страховка. И все же отказаться от уймы золотых слитков было выше сил. То что в других ящиках – донской золотой запас, Валерьян вычислил самостоятельно.

Лиходедов направлялся в железнодорожную больницу, где базировался госпиталь Южной группировки. После падения с лошади сильно болел бок, и тянуть с осмотром больше не стоило. Полковник Смоляков категорически отверг Алешкину просьбу о поездке на грузовике вместе с Мельниковым.

Серега с контрразведчиками отправлялся за грузом в Берданосовку. Пользуясь эйфорией, царившей в стане победителей, и организационной суетой, Иван Александрович решил переместить золото в Новочеркасск. Момент для этого был весьма подходящий. Только что пришла секретная телефонограмма от полковника Туроверова: его часть вошла в Ростов одновременно с немецкими войсками, до этого захватившими Таганрог. С юго-востока к городу подходили добровольцы.

Ступичев начал злиться на себя за то, что увязался за гимназистом, направлявшимся прямиком в больницу. Сожалея о пустой трате драгоценного времени, Валерьян собирался пройти мимо здания и вернуться к Атаманскому дворцу, но что-то его задержало. Заглянув во двор, уставленный прибывшими из Персиановки телегами с ранеными, вокруг которых суетились сестры милосердия, подъесаул не поверил своим глазам. Одна из сестер с радостными восклицаниями бросилась на шею вошедшему Алексею. Тот, смеясь, поцеловал сестру в губы, как целуются влюбленные люди, не давая рукам девушки обнять себя.

«Алешенька, что с тобой? Ты ранен?! Упал с лошади?! Пойдем скорей, покажешься доктору!» – Медсестра, говорившая с искренней тревогой в голосе, была Ульяной Захаровой.

«Вот как! Этот сопляк-проныра еще и с моей знакомой любовь закрутил!» – Ступичев почувствовал, что задыхается от негодования. Он хоть и понимал, что не имеет на Ульяну никаких прав, но ревность все равно брала за глотку. Подъесаул на минуту почувствовал, что теряет над собой контроль. Рука потянулась к лежащему в кармане шаровар револьверу. Но следующий эпизод отрезвил Валерьяна подобно ледяному душу: по двору, безумно озираясь, прошествовал подконвойный Ценципер. Маленький очкастый гимназист – товарищ «жениха» – весело приветствовал влюбленную пару.

«Мое почтение! – сказал он. – Подождите, я сейчас!»

В этот момент Ираклий Зямович настойчивым тоном, словно отвечая очкарику, заявил: «Прошу покорнейше аудиенции!»

«Без протекции нельзя», – буднично отрезал конвоир, словно произносил это по нескольку раз в день.

«Отведите к полковнику Федорину, – потребовал фотограф, – кайзер его послушает!»

Ступичева охватила тревога: «Этот дурак Ценципер, оказывается, жив! Ведь я видел, как его пристрелили! Но почему он поминает Федорина? Он же не говорил, что знаком с полковником… А причем здесь кайзер? И отчего фотографа держат здесь? Уж не потому ли, что свихнулся?» Тут Валерьян вспомнил: «Черт, ящик! Ценципер мог все выболтать!»

Его так и подмывало помчаться на кладбище. Но нужно было дожидаться ночи.

Торчать около больницы больше не имело смысла. И тогда подъесаул решил нанести визит в мастерскую маэстро: «Не дай Бог, этот „феникс”, этот приемный сын избранного народа решил его кинуть…»

Фотоателье стояло наглухо запертым под табличкой «Тифозный карантин». Первоначальный осмотр говорил, что ни один вооруженный человек за все это время не отважился на взлом полуподвального помещения. Пройдясь на всякий случай взад-вперед по неосвещенному тротуару, Ступичев приблизился к двери.

Ковырнув врезной замок отмычкой, Валерьян с удивлением обнаружил, что замок недавно смазывали.

«Никак у нас завелся рачительный домовой, – усмехнулся подъесаул, входя в помещение и чиркая спичкой. – Что ж, посмотрим, как он тут похозяйничал».

Проверив, хорошо ли закрыты ставни на окнах, Ступичев задернул шторы и зажег керосиновую лампу.

Электричество не работало. Две заправленные керосинки находились у входа на полке. Свежая копоть на их стеклах подтверждала предположение, что в мастерской кто-то недавно был.

Ателье состояло из шести комнат: двух жилых с окнами, кухни, небольшой проявочной и просторной глухой залы, где, собственно, и производилась съемка посетителей «на карточку». В студии у стен стояли ширмы-декорации с морскими волнами и горными видами, деревянные лошадки для детей, кружевные зонты для дам. И прочее, без чего не мыслит себя ни одна провинциальная фотомастерская. Аппарат отсутствовал, зато на кухне валялись объедки, а на полу были следы грязной обуви. Ступичев прикинул, что дождя не было уже дня четыре. Тот, кто посещал ателье, последний раз приходил в дождь, не открывал ставен, боясь, что заметят свет. И, очевидно, спал на кровати не раздеваясь, поверх покрывала.

Пройдя в другую комнату, служившую гостиной, Валерьян обнаружил брошенную одежду. Пальто он сразу узнал.

«Васька, сучий потрох! – подъесаул азартно прищелкнул языком. – Вот гад, нашел себе берлогу!»

Ступичев почти обрадовался, что молодой налетчик нашелся. Но тревога осталась. Некое неприятное ощущение, сродни предчувствию картежного проигрыша…

Валерьян схватил лампу и прошел в студию. В углу лежал тот самый ящик. Пустой, с оторванной крышкой. Рядом на затоптанном ковре валялась пломба, каждый миллиметр оттиска которой Ступичев знал наизусть.

– Подлец! Урка ублюдочный! – От удара сапога треснули доски. – Как мерзавец разнюхал?! Убью сволочь!

Возмущению его не было предела. Ступичев метался по мастерской, выкрикивая проклятия. Так продолжалось долго, пока он не стал задыхаться. Наконец, рухнув на кровать, Валерьян замолчал. Погони, розыски, нервное напряжение, бесконечное выживание, все опостылело так, что хотелось только одного – нажать на курок и избавиться от этого подлого света. Не было никакой веры в то, что на этой планете хоть где-нибудь люди могут жить спокойно, в свое удовольствие, не оглядываясь, не ожидая ножа в спину.

Валерьян прикрутил лампу. Ее огонек еле горел. Стоило повернуть еще немного, и комната погрузится во мрак. Вот так и жизнь – одно движение, выстрел, и как в домино: пусто-пусто. А может, не пусто? Может, мрак останется здесь? А там что? Может, чтобы узнать, стоит попробовать?

В затхлом воздухе мастерской запахло приближением смерти. Еще немного, и вот она – костлявая, влетит за очередной добычей, обдавая ледяным холодом и заставляя замирать даже тараканов в щелях. Но вместо этого на ступеньках крыльца раздались тихие шаги человека. В замке заскрежетал ключ.

Валерьян среагировал моментально. Отбросив фатальные размышления, он вскочил, потушил фитиль лампы, достал револьвер и на цыпочках подкрался к дверному проему.

Таинственный посетитель, не зажигая огня, зашарил на полке в поисках керосинки. После стало понятно почему – спичек у него не было, а только кресало. Открутив на ощупь стеклянный колпак, он принялся высекать искру. Когда язычок пламени вспыхнул, Ступичев увидел офицерский френч. Но, как только человек снял фуражку, чтобы повесить на вешалку, стало ясно – это Компот.

– Приятный вечер, господин Пенковский! – ехидно-вежливым тоном произнес Валерьян. Подъесаул специально назвал Ваську по фамилии, указанной в липовых, изготовленных Ценципером документах.

От неожиданности лампа в руке вошедшего дернулась, и ее свет полукругом метнулся по прихожей, осветив испуганное лицо.

– Осторожно, не спалите вместилище художественных замыслов, а то придется беседовать на улице. Кобуру тоже трогать не рекомендую, – добавил подъесаул.

– А, благородие… – Васька попытался улыбнуться, – слава Богу, вы на этом свете. Я-то думал: это маэстро Ценципер решил воскреснуть.

– Ценципер жив.

– Жив?! Ну ни хрена себе!

– А что тебя так удивляет? Что еще не похож на решето? Так это потому, сучий потрох, что я хочу знать, где содержимое ящика. Ну, говори, сволочь! Где?

Васькины глаза заметались, он ощерился и сплюнул через дырку между зубами. Компот стал похож на кота, застигнутого на месте преступления, но не теряющего звериного достоинства.

– Зря вы так, Валерьян Николаич. Я ведь думал, что вам полные кранты настали. Эти парни не фраера были. Стильно захват провернули. На охранку смахивает. А ящик… Под кроватью железяки. Кому нынче фальшивые бумажки нужны? Тут и настоящие-то в топку кидают.

– А ты думал, там золото? – усмехнулся Ступичев.

– Ну, серебро хотя бы…

– Шпана.

– Это как господину офицеру угодно… На улице ваша власть. – Компот протянул руку, ставя лампу на полку.

Нож просвистел у Валерьяна над ухом, впившись в дверной косяк. Подъесаул успел отступить, будучи наготове. Он ждал этого момента в полной уверенности, что Компот попытается от него избавиться. Но ответного выстрела не последовало. После короткой борьбы Васька получил ногой в живот. Валерьян заломил ему руку, придушил, и Компот оказался на полу.

Ступичев не стрелял не потому, что боялся наделать шума. С наступлением темноты на одиночные выстрелы никто в городе внимания не обращал. Просто у подъесаула имелась своя теория. Прежде чем пристрелить оппонента, не отягощающего свои мозги идейным хламом, нужно попытаться его подавить, подчинить. Молодым налетчиком двигало только чувство наживы. Это можно было использовать.

– Щенок, – прошипел Валерьян в ухо прижатому к полу парню. – Ты дурак. Ну что за манеры? Глупо избавляться от того, кто приведет тебя к мечте. Ты золота хотел? Я знаю, у кого оно, и второй раз упускать не собираюсь. Теперь его в два раза больше. А железяки при хорошем раскладе, могут принести еще столько же. Ты же любишь море? Вот и поедем загорать, когда дельце провернем.

Васька, пораженный тем, что его оставили в живых да еще предлагают долю, стал неумело извиняться.

Ступичев отряхнулся и, поправив пробор, довольно произнес:

– Ладно. Покаяние принимается. Бери лампу – пошли железяки смотреть.

Беглый осмотр превзошел ожидания. В железном коробе находилось шестнадцать комплектов клише – по два на каждую валюту, образцы оттисков и бумаги, химикаты, инструкции. Деньги были такие: немецкие марки, американские доллары, английские фунты, французские франки, итальянские лиры, японские йены, швейцарские франки и шведские кроны. Грандиозность диверсионных экономических планов Департамента внешней разведки Генерального штаба была налицо. Впрочем, такой человек, как Валерьян Ступичев, подобный подход только одобрял: «Чтобы выиграть войну – любые методы хороши».

В германском Генштабе всегда думали то же самое. Майор фон Бельке, руководитель разведывательных и околофронтовых операций, не получив от Сиверса ни одного золотого слитка, телеграфировал из киевской ставки в Берлин. Суть зашифрованного сообщения сводилась к следующему: последняя попытка восполнить понесенные страной затраты на подготовку октябрьского переворота путем использования личных корыстных интересов ключевых исполнителей планов Ленина успехом не увенчалась. А потому отдел спецопераций рекомендует коренным образом пересмотреть политику отношений с Совнаркомом и обратить пристальный взор на антибольшевистские силы, концентрирующиеся в южных областях бывшей Российской империи, в том числе на Дону и Кубани.

Это означало только одно: немецкое военное командование, обманутое большевиками, как покупатель издохшего мерина цыганом, ставило их вне закона.

«После одобрения Германским правительством плана экономического освоения южнороссийских территорий хорошо оснащенные моторизованные колонны немцев вышибли красных из Таганрога и одновременно с частями Донской армии вошли в Ростов. Заняв две трети города, германцы объявили о намерении вести с казаками переговоры».

Из дневников очевидца

В Атаманском дворце на приеме по случаю освобождения Новочеркасска и падения красного Ростова благодарная городская общественность чествовала Походного атамана и командование объединенными казачьими силами.

Высшие офицеры Северной и Южной групп, члены Донского правительства сидели за длинными, уставленными напитками столами, обмениваясь тостами и провозглашая здравицы. Места начальников штабов находились рядом, по правую руку от Походного атамана, следом за местами командующих группами:

Иван Александрович с невозмутимым видом подливал вино своему соседу полковнику Федорину и благодарил его за передаваемые закуски. Федорин держал любезную мину, но его выдавали глаза, мечущие колючие искорки раздражения. Он видел, как железно хладнокровен сосед, а потому нервничал, безуспешно пытаясь постичь причину столь вызывающего спокойствия.

Полковник Смоляков внутренне торжествовал. Грузовики, посланные в Берданосовку за золотом, только что прибыли, и груз должны были переместить в подвалы Атаманского дворца. Начальник штаба заплавцев готовил сюрприз, ожидая своей очереди произносить речь.

Обязанности тамады общественность возложила на председателя нового Донского правительства есаула Янова. Велеречивый слог есаула, звуча под сводами парадной залы, долго не давал присутствующим опускать бокалы. Наконец, по настоянию Походного атамана, поинтересовавшегося после очередной здравицы, чем же город удивит своих освободителей, на столе появились молочные поросята. Офицеры, истосковавшиеся по хорошей ресторанной пище, встретили роскошно украшенные блюда вставанием и дружным троекратным «ура». После истребления поросят тосты продолжились.

Когда очередь дошла до Ивана Александровича, он, пошептавшись с подошедшим адъютантом, начал с объявления:

– Господа! Мне только что сообщили, что в город прибыла делегация Добровольческой армии!

Сообщение встретили по-разному. Командиры полков, офицеры рангом пониже, городская общественность – аплодисментами, окружение генерала Попова и сам Походный – двумя-тремя хлопками, из вежливости.

– Господа! – продолжал Смоляков. – Уверен, что все собравшиеся здесь являются преданными сыновьями Отчизны, патриотами. А может ли патриот своей Родины не мечтать об объединении всех антибольшевистских сил в единый фронт? Нет, не может такого быть! Только сообща, навалившись как один, отдав в едином порыве все силы и, если потребуется, кровь, можно смести с Русской земли эту нечисть. Но в нынешней тяжелейшей обстановке даже этого может оказаться мало.

Как ни прискорбен сей факт, нам требуется помощь союзников. Нужно вооружение, обмундирование, боеприпасы, а это, в свою очередь, требует финансовых средств. Хочу объявить, что штабом Заплавской группы совместно с контрразведкой добровольцев проведена операция по возвращению части донского золотого запаса, похищенной красными агентами двенадцатого февраля. Слава Богу, что другую часть доблестным офицерам штаба Походного атамана удалось спасти и сохранить, – Иван Александрович поднял бокал. – Слава им! Теперь мы будем с оружием и победим!

Гром радостных восклицаний и аплодисментов, звон бокалов наполнил Атаманский дворец. Возбужденные спиртным офицеры восторженно спрашивали, кто же герои, и требовали их наградить. Они, собираясь качать, окружили полковника Федорина, лицо которого, несмотря на вымученную улыбку, выражало смятение и растерянность. Походный атаман удивленно раскланивался, обещая не забыть патриотов Дона. А недавно узнавший все полковник Денисов, отойдя от ликующих в сторону и держась за колонну, сотрясался от приступов хохота. Увидев, что сотворил, Иван Александрович, улыбаясь, побежал за водой для командующего.

Глава 25

«Несмотря на начавшиеся переговоры с Донским правительством и заявление германского командования о том, что занятие Ростова не может рассматриваться как оккупация, к 8 мая 1918 года передовые немецкие части были выброшены к городу Батайску, станицам Ольгинской и Аксайской, а их сторожевое охранение с огромным количеством технических средств полукольцом охватило Новочеркасск с юга, остановившись в 11 верстах от Донской столицы.

В крайне запутанной военной и политической обстановке, в которой оказалась Донская власть, уберечь ее от моментального краха могло лишь наличие твердой руки вновь избранного Атамана и сотрудничество с немцами».

Из дневников очевидца

Немного запоздавший май расплескался по донской столице абрикосовым и вишневым цветом. Белоснежные сады наполняли легкие прохожих сладким предчувствием летнего благоденствия. На улицах опять появились парочки, затарахтели пролетки извозчиков, откуда-то взялись цыгане. Рестораны и кафе открыли гостеприимные залы, восстановив покалеченные пролетарским нашествием интерьеры.

Уля и Алексей стояли на Платовском проспекте и смотрели, как юнкера срывают натянутый над аллеей транспарант «Вся власть Советам – земля крестьянам!».

– А я слышала от нашего повара, что кадетский корпус снова откроется, – Ульяна поправила легшую на плечо косу и достала из сумочки кулечек с семечками. – Хочешь?

Алешка удивленно посмотрел на свою подругу. Девушка сделала извиняющиеся глаза:

– Это Серегина сестра Анюта меня пристрастила. Когда есть хочется – лузгаешь и забываешь про еду. Хорошая женщина, добрая и очень смелая. Мы с ней, пока в Заплавах с госпиталем были, подружились.

– А я за всю жизнь так и не научился, хоть и на Дону вырос. Мать говорила, что не благородное это дело, и ругалась.

Уля, пожав плечами, хмыкнула в ладошку:

– Наверное.

Они ждали Мельникова и Пичугина. Все четверо собирались в ресторан. Жалованья в частях не полагалось, только довольствие, но вчера всех участников золотой операции наградили большой пачкой керенок и серебряными часами с гравировкой от Походного атамана. Своей целью ребята избрали ресторан гостиницы «Московской». Вернувшийся из-под Персияновки Барашков ходил туда договариваться о местах заранее. Он так и сказал: «Если эти ничтожные бумажки не возьмут, жалую свои часы. Только за одну монограмму можно пуд золота отвалить».