Остановка грачей по пути на юг

1. Дождливый вечер

Батюшка, в хилой куртке поверх подрясника, дрожал всем телом и тоже был без зонта.

– Что ж вы такое творите-то, Михаил Ильич?

Тьму наполнял ровный гул деревьев и душевой шум дождя.

– На виду у всего города – призыв заниматься сексом!

– Это не призыв заниматься сексом, – деревянным голосом ответил Михаил, не глядя на священника и прижимая к боку сумку-аптечку. – Это призыв заниматься сексом в презервативе.

И зачем поперся через церковный парк, идиот?.. Ветви кустов впереди светились, в них прятался низкорослый фонарь. Листья бились и вздрагивали под золотыми струями – казалось, кусты пляшут на месте.

– Презерватив, вот именно… Ваша акция, уж простите, это какая-то пропаганда разврата!

– А что, по-вашему, должно быть на баннере? Обручальные кольца?

Он ускорил шаг, но отец Игорь не отставал – несся следом и кричал, отплевываясь от дождя:

– Кольца – прекрасная мысль! А? Михаил Ильич! Ведь прекрасная!

Михаил поскользнулся на раскисшей тропинке и наверняка бы шмякнулся, но был подхвачен твердой рукой оппонента.

Кабинет, который ему обустроили в инфекционном корпусе Баженовской медсанчасти, раньше служил обычной палатой. За дверью душ, туалет; белая ширма отгораживает обеденную зону, куда Михаил все собирался и забывал купить чайник.

Кровать вынесли, вместо нее у окна теперь стоял письменный стол со старомодной лампой на гнутом гофрированном рожке. С наступлением сумерек Михаил потянулся было ее включить, но тот, кто сидел напротив, взглянул затравленно – пришлось отвести руку.

– За что? Нет, вы скажите, за что? Ведь один раз, один только! У нас был, знаете, корпоратив, и там женщина… И она… Да если б я гуляка был, я бы в жизни ничем таким не заразился, вот где парадокс! Я бы готов был… у меня бы эти… ваши… как их… «соблазнов много – защита одна» были с собой!

Галстук сидящего висел косо, пиджак был помят, из рукавов выглядывали обшлага несвежей рубашки. Он то и дело приглаживал волосы, которые и без того льнули к маленькой голове, как намасленные, оправдывался, лез в объяснения и так старался, будто ждал, что доктор хлопнет себя по лбу, скажет: «Ах да, конечно!» – и отменит диагноз. Смотреть на это было невыносимо, и Михаил отвернулся, стал смотреть в окно.

Там тоже, естественно, не показывали ничего хорошего. Грязь там показывали, лужи, этот поганый дождь. И черные сосны, которые, как вражье войско, подступали к самым стенам больницы.

– Я ж не хотел… Я не думал… А жена? Господи-и!

В коридоре грохотала ведром уборщица.

– Как ей сказать? А ведь надо… наверное? – Пациент тревожно, искательно заглянул Михаилу в глаза, закивал мелко: – Надо… Надо, понимаю… Но как?

Как! Тут уже не врач, тут психолог нужен. Тут, еще лучше, равный консультант нужен – человек, который уже пережил все то, что этому масленому только предстоит… Вот что мне надо сделать: найти равного консультанта.

Михаил взял ручку, выписал направление на анализ.

– Кровь, – он покосился в карту пациента, чтобы убедиться, что правильно запомнил имя, – кровь, Альфред Кузьмич, будете сдавать регулярно. Наша задача, – он четко произнес слово «наша», – контролировать вирусную нагрузку.

Уборщица просунулась в дверь:

– Долго вы еще тут? Я до ночи ждать не собираюсь!

– Обручальные кольца! – повторил отец Игорь. Они стояли теперь лицом к лицу. – Даже слоган можно оставить тот же: «Соблазнов много – защита одна!»

Михаил подавил желание выругаться.

– Только что поставил на учет одного такого – с кольцом! А беременные? Вы статистику видели? Специально выложил на городском сайте! Четырнадцать за прошлый год! Двенадцать за нынешний! Кольца у всех! Слово такое – «эпидемия» – слышали?

Отец Игорь взглянул прямо, блеснули стекла залитых водой очков.

– Так надо воспитывать молодежь! Верность, любовь, семья – вот чему надо учить. Не презервативам вашим! На Махатмы Ганди школа. Там дети ходят. А вы им – презерватив под нос!

Рванул ветер, вверху хрястнуло, затрещало. Коротко прошумев и подняв брызги грязи, между спорящими шлепнулась огромная ветвь. Оба, не сговариваясь, наклонились, чтоб оттащить ее с тропинки.

2. Божья тварь

За кованой церковной оградой простиралась лужа в оборке опавших листьев, кипевшая от дождя. Поправив на плече лямку сумки-аптечки, Михаил двинулся по краю, стараясь не замочить ног – левый ботинок у него протекал, – прижимался к ограде, цепляясь за железные завитушки. Железо было скользкое, ледяное, пальцы сразу же онемели. Но вот, наконец, и улица: широкий проспект Махатмы Ганди. По асфальту идти стало легче, только вертелись под ногами сбитые шишки. Дождь обмельчал и теперь не лил, а сеялся, мотаясь на ветру. Впереди, между черными стволами сосен, уже виднелись светящиеся окна дома, где Михаил снимал крошечную однушку.

Этот дом – белый, многоподъездный и многоэтажный – был в Баженове самым высоким. Он возвышался над магазинами, над соседними домами, возвышался даже над соснами – плыл под низким тяжелым небом, как лайнер по океану, и все, что тут случалось плохого, происходило либо в этом доме, либо неподалеку. Это в здешнем дворе орудовал педофил, а летом шагнул с крыши десятиклассник. В двадцать второй квартире тлел наркопритон, а в последнем подъезде торговали водкой-самогонкой, и на детской площадке вечно собирались бомжеватого вида пьяницы.

Возле магазина «ПровиантЪ» – совершенно не нужный, но модный теперь твердый знак мигал красным цветом – жалась к стене какая-то бабка. Котомки у ног. Нищенка? Михаил нащупал в кармане сторублевку, подошел, протянул. Бабка подхватилась, цапнула деньги, а ему сунула что-то легкое, теплое… Живое.

– Удача твоя, сынок. Последний остался.

– Э-эм… я не…

Но бабка уже отвернулась. Наклонилась к своим пожиткам, начала что-то перекладывать, бормоча:

– Последний, тьма такая. Никто брать не хотел – у, тьма-тьмущая… Боятся черных котов, что несчастья от них. Придумают тоже: от котов несчастья! Божьи твари в бедах ихних виноваты…

Божья тварь не то зевнула, не то мяукнула беззвучно, показав ряд мелких острых зубов. Бабка, уперев руку в поясницу, с усилием распрямилась.

– Так что аккурат вовремя ты, сынок.

– Да я…

– Топить бы пришлось!

От этих слов горло свело спазмом. Перед глазами заколыхалась мутная стеклянистая масса, стало невозможно вдохнуть – а когда он совладал с собой, рядом никого уже не было. Стоял дурак дураком, держал котенка, чувствуя, как в левый ботинок – промочил-таки! – заползает холодная сырость, а бабка уходила прочь по раздольной улице Ганди: приземистая фигура в ореоле электрического света и сверкающей водяной пыли.

Голая лампочка под потолком была яркости изуверской, поэтому Михаил привык обходиться торшером. Дернешь за шнурок – свет падает на немощное кресло с вылезающими нитями обивки, на журнальный столик: растрескавшийся лак, ненадежные ножки; на крашенный коричневой краской пол. А кровать уже пряталась в полумраке, только сползал по гнутому железу спинки слабый блик. Вот куда, на хрен, я дену котенка? В этой квартире даже завалящего коврика нет…

Котенок дрожал и, широко разевая пасть, мяукал, почти без звука, будто шепотом. Михаил снял свитер, постелил в углу. Наполнил бутылку из-под минералки горячей водой, обернул полотенцем. Котенок недоверчиво обнюхал все это и опять разразился шершавым мяуканьем.

На руках он успокаивался, прижмуривался и, кажется, засыпал. Однако любая попытка положить его рядом с теплой бутылкой кончалась тем, что он распахивал серые глазищи и начинал дрожать. Черный пух стоял дыбом на жидком тельце.

– Так, зверь, давай-ка ты один побудешь, – в конце концов сказал ему Михаил. – Мне все-таки на работу с утра!

В горле у него скребло, нос наливался насморочной тяжестью. Вот только простыть еще не хватало…

Перетащил все хозяйство со свитером и бутылкой в кухню, плотно прикрыл хлипкую, со стеклянной вставкой, дверь. Спать, спать… Он еще пристроил мокрый ботинок сушиться под батареей, напихав в него скомканных газет, и наконец упал в кровать – завизжали, заныли пружины панцирной сетки.

Голова стала тяжелой, чугунной. Ноги были чугунными тоже, как же трудно переставлять их – шлеп, шлеп по мелкой воде. Они как не свои, ноги: даже боль от камней, впивающихся в босые ступни, он чувствует смутно. Бредет, шатается, а солнце слепит, и горло дерет, а берега нет – плясал берег далеко, издевался. И никогда, никогда он не дотащит до него Лешку.

3. Союзники

Дождь шел всю ночь, а к утру перестал, оставив город мокрым и встрепанным, усеянным мелким сосновым мусором. Хвоинки, ветки-кисточки, потемневшие от воды шишки – все это устилало асфальт, плавало и дергалось в лужах, когда Михаил, измученный жестоким сном, шел на работу.

В инфекционном отделении по-утреннему пахло хлоркой.

– Ведь грех сказать, Михаил Ильич: спокойна за него, только когда он в тюрьме. – Вера Сергеевна держала на коленях разбухшую сумку с отвислыми петлями ручек. Баюкала ее, оглаживала бока, словно старой любимой собаке. – Каждый день, каждый божий день на работу ухожу, думаю: что еще натворит, что еще из дома унесет, там уж и нести-то нечего… А ведь такой хороший мальчик был, в школе-то, говорили все: Гена золото ведь у вас!

Она отвернулась, достала скомканный носовой платок, высморкалась тихонько. Потом подалась вперед, навалившись на стол, глянула близко – белки глаз водянистые, в красных прожилках:

– А иногда… Грех, конечно, но ведь доведет, нет-нет да подумаешь: лучше б уж умер, чем так!

На оконном стекле появились жидкие росчерки: опять начинался дождь.

– И ведь что случись – даже обратиться не к кому, на скорой-то в тот раз как они ругались: зачем, кричат, опять к нам привезли, у нас дети, семьи…

Михаил поднялся: надо накапать ей. Прошел за ширму, налил в стакан воды из графина. Опять я про чайник забыл… Черт, от меня, кажется, несет кошачьей мочой. Накапать, таблетки для Гены выдать и отпустить. Ну, телефон свой написать на всякий случай… И пусть уж она идет, с этой своей сумкой, как со старой покорной собакой.

Наркоманы, конечно, были проблемой.

Наркоманы были той еще задачей! Но в целом он, что надо делать, понимал. Справлялась ведь Европа, Америка; да хоть и Питер, например, где ездил автобус «Помощи без границ». Баженов, конечно, город маленький, автобус никто не выделит. Но какой-нибудь подвал-то найдется? Он написал заявление в городскую думу и вскоре был приглашен на заседание.

Депутаты – все, словно в форме, в черных пиджаках – расселись за массивным дубовым столом. Места для публики пустовали, только у самой стены притулился отец Игорь – впрочем, Михаил тогда еще не знал, как его зовут: священник и священник, подрясник черный, крест на груди, очки в тонкой оправе. Рядом с ним сверкал пуговицами и звездами осанистый полицейский чин.

– Я правильно расслышал? – У священника покраснели кончики ушей. – Вы хотите открыть пункт обмена, извините, использованных шприцев на новые? То есть что – колитесь, братья? Убивайте себя?

– Наркозависимость для человека беда, никто не спорит. – Михаил поднялся и сделал шаг вперед. – Но давайте хотя бы от другой беды его спасем: не дадим заразиться ВИЧ-инфекцией.

Он был логичен, ему казалось. Выступал с точки зрения здравого смысла. Но депутаты все как один проголосовали против. Вовремя встрял служитель культа!

Сев на место, Михаил отвернулся от отца Игоря и невольно уперся взглядом в звездно-пуговичный блеск. Прищурился. Ладно, батюшка… Мы не гордые, мы с другой стороны зайдем.

– Скажите, у вас в милиции…

– В полиции, – поправили его. – Теперь надо говорить: в полиции. Привыкайте.

– У вас в полиции есть отдел по борьбе с наркотиками?

– С незаконным оборотом наркотических веществ. – Звезды-и-пуговицы явно исполнился презрения к неточности его формулировок. – Да, такой отдел имеется.

Михаил помолчал, подбирая слова.

– Будьте любезны, скажите, кто им руководит.

Дверь с табличкой «Капитан Калашников К. П.» открылась в прокуренную каморку с решеткой на давно не мытом окне. Со стены смотрел канонизированный конторой Дзержинский: «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». Михаил еще отметил конфетницу, в которой здесь тушили окурки, – она была хрустальная, но матовая от пепла.

Хозяин каморки сидел за столом, уставив на Михаила черные и круглые, как у птицы, глазки. Кирилл, стало быть, Петрович… Через нос его тянулся шрам, череп был обрит. Само собой вспомнилось прозвище – Киллер.

– Можешь так и звать, все зовут. А чё с аптеч-кой-то пришел? – Киллер задрал брови, разглядывая кожаную сумку с выдавленным на ней крестом. – Думаешь, я тут внезапно заболею?

Смех у него был неприятный, мокрый, похожий на бульканье.

– Не исключено, – сухо ответил Михаил.

– Ты и на думу с этим хозяйством ходил? Не, их не вылечить… – Киллер выдвинул верхний ящик стола, сунул туда руку, вытащил сигаретную пачку. – А про наших с тобой недальновидных друзей… – Выщелкнул из пачки сигарету, закурил. – Про наших друзей, страдающих прискорбной зависимостью от химических агентов, я тебе так скажу: не наркомания корень зла в этом мире.

Михаил нетерпеливо переступил с ноги на ногу:

– Можно раздавать им шприцы прямо на улицах. Или где они у вас обычно собираются.

– У меня, – взгляд Киллера сделался профессионально пустым, – у меня они обычно собираются в обезьяннике. В раздаче шприцев я тебе не помощник, извини. Моя работа… как бы так объяснить, чтобы не обидеть… немного в другом заключается.

– Не вижу противоречия.

– Я так и подумал, что не увидишь… Ладно. Ты лучше скажи – тебе ведь надо узнать, есть ли среди моей клиентуры спидоносцы?

– Это называется – люди, живущие с ВИЧ. Можно говорить – ЛЖВ.

– Один хер. Будем их выявлять?

– Выявлять… Что-то я не видел, чтоб наркоман взял да и на анализ крови пришел.

– Ты много чего не видел.

Вот так он и обнаружил Гену и остальных. Киллер звонил и со своим смешком-бульканьем осведомлялся: «Миха? Есть клиент один интересный. Не хочешь попить его кровушки?» Такой звонок мог раздаться хоть среди ночи, да обычно среди ночи и раздавался – можно было не сомневаться, что «интересный клиент» сидит рядом, разговор слышит и что капитан Калашников косит на него страшным своим черным глазом, внушая: вот придут сейчас пить его кровушку, и тогда-а… Душу вместе с кровью вытянут! Пока Михаил, подхватив чемодан-укладку, до милиции добирался, «клиент», очевидно, сообщал Киллеру много полезного.

Ладно. Ладно. У Киллера свои дела, у него свои. Руки чесались поскорее обуздать хворь, что точила, изнутри выгрызала маленький уральский город, бедный город, выросший посреди соснового бора. Все лучшее, молодое и упорное уезжало отсюда в областной центр и дальше, в столицу, – а оставшееся, вялое и равнодушное, отдавалось на произвол алкоголя или наркотиков. А шприц один, идет по кругу, катись-катись, яблочко, да на ком остановишься? Кому встретится, тому сбудется, сбудется – не минуется… Это беда несла болезнь, одна беда несла другую, и потом они спорили, две беды: какая победит? какая добьет? И как ни старался Михаил, вдвоем беда с бедой были сильнее.

4. «Это как СПИД, только хуже!»

У Смерти было лицо с яркими армянскими чертами. Довольно, надо признать, симпатичное. Она улыбнулась и подмигнула.

Михаил отвернулся. Но куда отворачиваться, когда они все здесь такие: ведьма, еще одна ведьма, зомби, скелет, вампир…

– На их вид не обращайте внимания, Михаил Ильич. – Молодая учительница цепко оглядела класс. – Это такое мероприятие. В рамках знакомства с культурой страны изучаемого языка… Пахомов, ты что себе позволяешь!

Пухлый парень с кошачьими ушами неохотно слез с подоконника, где сидел в обнимку с полоротой зубастой тыквой. Учительница с некоторым беспокойством задержала взгляд на висящей через плечо Михаила аптечке и вышла, мелко стуча каблучками.

Он остался стоять у доски. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал нечистую силу, которая в ответ тоже с готовностью уставилась на него. Ну что ж, посмотрим, насколько вы в теме.

– ВИЧ-инфекция? Это как СПИД, только хуже!

– Что-то страшное…

– Ну, умирают от этого. Вроде.

– Умирают, умирают! – закричала, захохотала Смерть.

Зомби, на шее которого висел фотоаппарат, поморщился:

– Джемма… Ты же не банши все-таки, зачем так орать?

– ВИЧ только у геев, – деловито сообщил парень в костюме вампира с неестественно белыми зубами. – Нам не грозит.

– Тебе, Макар, как раз и грозит!

– Че-го?

– Ну ты же кровь пьешь! Вдруг она заразная?!

Михаил стоял у доски, дышал позабытым со школьных времен запахом мела и слушал.

Чего только не наговорили они! И что подхватить болезнь можно от укуса комара. И что больные долго не живут. Что у них должны быть отдельная чашка и тарелка, а также полотенце и простыня. На вопрос «Кто считает, что он не такой человек, который может заразиться ВИЧ?» все как один подняли руки. Ну ясно. Какие же вы солнышки, не зря отец Игорь боится вам даже презерватив показать…

– Заразиться может любой, – сказал Михаил. – Понимаете? Каждый. Вы начинаете встречаться с кем-то, у вас появляются…

Джемма-Смерть сверлила его взглядом, и он неожиданно для себя замялся:

– У вас появляются… э-э-э… хорошие отношения. И до того, как перевести эти отношения в более серьезную плоскость…

– Простите, это в горизонтальную? – встрял кошачьеухий.

– Прежде чем отношения развивать, – Михаил повысил голос, – надо взять этого человека за руку и привести его к нам на анализ крови.

– К вам – это куда?

Сильно нажимая мелом, он вывел на доске адрес. Добавил, отряхивая руки:

– Когда человек заражается, вирус в крови видно не сразу. Есть так называемый период окна, обычно он длится три месяца. В некоторых случаях – до полугода. Так что если у вас был рискованный эпизод, то кровь надо сдавать каждый месяц.

– Всю жизнь? – ахнула Джемма.

Зомби с фотоаппаратом закатил глаза:

– Пока период окна не кончится, тебе же сказали!

Михаил посмотрел на часы. До звонка оставалось еще целых десять минут. Подавил вздох и спросил:

– Вопросы есть?

Вопросы посыпались, как горох из худого мешка.

– В медицинском долго учатся?

– Вы трупы расчленяли?

– А у Птицы на сайте – это вы статью написали? Там еще что-то про беременных.

Из-за парты рядом с Джеммой выскочила кудрявая толстая девица в костюме медсестры:

– Вы женаты?

– Да не женат он, не женат, успокойся!

– И не женитесь, Капустину подождите! – крикнул вампир Макар.

– Я, – с достоинством сказала толстая Капустина, – не для себя лично интересуюсь. А замуж, – она прищурилась, – за тебя выйду! Должен же кто-то из тебя человека сделать.

Макар покраснел – совершенно по-детски, мгновенно и до ушей. Повернулся к Михаилу:

– Вы ведь тоже считаете, что она дура? Моргните два раза, если да.

Михаил раскрыл глаза пошире, чтобы нечаянно не моргнуть. Солнышки каверзно улыбались.

На выходе из кабинета его уцепил за рукав мелкий светловолосый пацан.

– А в вашей аптечке бинт есть?

– Да, есть, конечно! – Михаил сдернул аптечку с плеча. – Кому нужно, показывай!

– Мне…

Быстро присел, осмотрел мальчишку. Тот был вроде цел.

– Что с тобой случилось?

– Бабушка костюм не дала надеть… Говорит, я этот… анти-христ… А вы… можете мне лицо забинтовать? Чтоб как у мумии… Пожалуйста!

5. «Вы где живете, Михаил Ильич?»

Когда в кабинет вошла эта девушка, Михаил невольно глянул в окно: показалось, что дождь, который зарядил на всю неделю, наконец кончился, и облака разошлись. Но нет, дождь по-прежнему моросил – просто у вошедшей была такая светлая кожа и такие яркие карие глаза, будто бы ей в лицо светило солнце.