Гектор

Пролог

Гектор

Я изучал ее двадцать один день.

Не потому, что она этого требовала. Требовала максимум трое суток. Адрес, маршруты, привычки, слабые места. Стандартный набор, который я собирал быстрее, когда цель была действительно сложной.

Нора Ингольф не была сложной целью. Так казалось в первые три дня.

На четвертый что-то пошло не тау и я не мог точно сказать, что именно, а я не люблю вещи, у которых нет точного названия.

Снова открыл папку, снова читал, смотрел на фотографии, сделанные с большого расстояния, с такой выдержкой, которая превращает живого человека в мишень.

Женщина тридцати пяти лет, доцент кафедры экономики. Ходит пешком, не пьет, не курит. Возвращается домой в одно и то же время с точностью до четырех минут.

Так не ходят люди, которым нечего скрывать. Так ходят люди, которые очень хорошо понимают цену случайности и намеренно ее исключают.

Темные волосы всегда убраны назад, серое пальто, немаркое, цвет, который не бросается в глаза в толпе и не задерживается в памяти случайного свидетеля. Лицо спокойное, с той особой невозмутимостью, которая не от характера.

От выучки, я знал эту выучку. Сам носил ее как вторую кожу столько лет, что уже не помнил, какой она была изначально.

Кому она не угодила?

Я прокручивал это в голове снова и снова, не вопросом, просто слова, как камень в сжатом кулаке. Заказ пришел сверху, через двух посредников, с чистыми деньгами и документами. Не задавал вопросов, никогда не задавал, это тоже было одним из немногих правил, которые я неукоснительно соблюдал.

До этого раза.

То, что я начал видеть под поверхностью на седьмой день наблюдений, было похоже на что-то очень старое. На что-то, что я похоронил семь лет назад вместе с человеком, которого не смог защитить.

Вместе с именами, которые я давно перестал произносить вслух, не потому, что забыл. А потому, что слишком хорошо их помнил.

Имена людей, которым было позволено все. Которые до сих пор могут все.

Закрыл папку, открыл снова. И начал двадцать первый день.

***

Парковка под бизнес-центром работала круглосуточно. Три камеры, я знал их «слепые зоны» наизусть еще до того, как выбрал это место. Б2, нижний уровень, дальний торец.

Она всегда оставляла свою серую «Октавию» на одном и том же месте, от этой привычки профессионал должен избавиться в первую очередь. Я заметил это еще на второй день и с тех пор возвращался к этому наблюдению снова и снова, как к чему-то, что не укладывалось в общую картину.

Она была слишком умна для такой привычки. Значит, она делала это намеренно.

Занял позицию в 23:14. Бетон, тишина, запах машинного масла и застоявшегося воздуха. Темнота, в которой я умею растворяться так давно, что она стала мне привычнее света. Тело в режиме ожидания, голова отдельно, как всегда. Тело умело работать само.

Голова думала о Максиме.

О звонке в три часа ночи семь лет назад. Один звонок, три слова – они меня нашли – и больше ничего. Больше ничего и никогда. Я столько раз думал об этом звонке, что он стал частью меня, как шрам над бровью или татуировка на груди. Не болит, но всегда со мной, под любой одеждой, в любое время суток.

И о подписях, которые я нашел спустя два года, когда уже умел искать так, чтобы не оставлять следов. Три подписи на документах, которых не должно было существовать.

Три человека, до которых я не мог дотянуться, не потому, что не умел, а потому, что они встроены в эту систему, как несущие стены. Тронешь одну и рухнет все здание, а под обломками окажутся не только они.

Услышал ее шаги раньше, чем увидел.

Каблуки низкие, удобные для человека, которому может понадобиться быстро передвигаться. Сумка на левом плече, правая рука свободна, я поднял оружие.

Женщина остановилась.

Не от страха, страх я чувствую раньше, чем человек сам его осознает, по дыханию, по едва заметному изменению в том, как держатся плечи. Ничего этого не было.

Она остановилась так, будто дошла до назначенной точки. Будто эта темная парковка, этот мертвый угол между двумя бетонными колоннами и есть именно то место, куда она и шла.

Повернулась.

Боковой свет с верхнего уровня падал неровно. Вблизи ее лицо было другим, чем на фотографиях. Спокойнее. Спокойствием человека, который уже принял решение раньше, чем оказался здесь. Раньше, чем я появился в ее жизни.

– Вы.

Я молчал, палец на спусковом крючке, привычное место, привычное усилие. Работа.

– Я знала, что ты придешь, – голос ровный, без дрожи. – Не знала только когда именно. Ждала дольше, чем думала. – Короткая пауза, и в этой паузе я вдруг понял, что она не тянет время. Она говорит правду с той же точностью, с которой я собирал на нее досье двадцать один день. – Знаешь, что самое странное? Не страшно. Совсем. Я думала, будет страшно, когда это случится. Все-таки столько лет ждать. Но нет. Только усталость. Очень старая усталость.

Что-то в этих словах остановило меня, не растрогало, я не умею жалеть, это тоже ушло вместе с другими вещами, которые уходят, когда долго живешь так, как живу я.

Остановило другое. То, что в этих словах я узнал что-то свое. Усталость, у которой нет названия, потому что она не от работы и не от недосыпа, а от того, что слишком долго несешь на себе что-то тяжелое и уже не помнишь, каково это не нести.

– У тебя есть примерно сорок секунд, – продолжила. – Потом ты выстрелишь или не выстрелишь, выбор за тобой, и я его приму. Но сначала я назову тебе три имени.

Я не ответил.

– Верховский. Данн. Кравцов-старший.

Тишина на Б2 –стояла бетонная, глухая, без эха. Я слышал только эти три имени. Она произнесла их без интонации, как координаты. Как код, открывающий что-то, что было заперто очень давно. И вот теперь я почувствовал, как что-то внутри меня сдвигается с места со скрипом, как несмазанный механизм.

Семь лет.

Семь лет я носил эти имена в себе, как осколки глубоко внутри, где уже не болит, но и не заживает никогда. Эти трое подписали приказ о смерти Максима так же, как подписывали сотни других приказов – между делом.

Не поднимая глаз от стола, потому что это было просто еще одно из многих решений. Людям, которым позволено все, легко подписывать приказы о смерти других. Рука не устает.

– Ты знаешь эти имена.

– Знаю, – ответил.

Первое слово за двадцать один день. Первое слово, сказанное живому человеку, а не его досье в темноте чужой машины.

– Я работаю на них уже семь лет, – ровным голосом сказала Нора Ингольф, словно отчитываясь. – Не по своей воле. Но я знаю каждую схему, каждый счет в каждом банке на каждом континенте. Каждое имя под каждой бумагой, которую они хотели бы уничтожить. – Пауза. Она смотрела на меня прямо, не отводя взгляда, не с вызовом, просто смотрела, как смотрят на что-то, от чего нет смысла прятаться. – Я знала, кто ты такой, за три недели до того, как ты начал за мной следить. Я знала, что заказ на меня придет именно через тебя. И я знала, что ты – единственный, кому я могу это сказать. Потому что ты один из немногих, кому эти трое тоже что-то должны.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня.

Два человека в мертвом углу камеры.

У каждого свой груз, который они тащат так давно, что уже не замечают его тяжести. Только иногда в три часа ночи просыпаешься от голоса, которого больше нет, или от цифр, которые она, наверное, тоже видит во сне.

Потому что люди, которых держат за горло, угрожая жизнью их ребенка, тоже видят сны. Я понял это на седьмой день, когда нашел то, что было спрятано глубже всего. Это были не счета, не схемы.

Девочку. Восемь лет. Где-то далеко отсюда, там, куда не дотянуться.

Рука опустилась.

Не потому, что я ей поверил, я никому не верю, это единственное правило, которое я никогда не нарушал. Просто в этот момент, в эту секунду, когда она произнесла эти три имени, как пароль к самому сокровенному в моей душе, убивать ее было неправильно.

С той холодной точностью, с которой я принимаю все решения: неправильно.

Расстановка сил изменилась. Нужно пересчитать.

Я всегда пересчитываю.

– Сколько у тебя времени?

Она немного помолчала, совсем чуть-чуть, едва заметно. Я заметил.

– Меньше, чем хотелось бы, – ответила Нора Ингольф. – У меня всегда меньше времени, чем хотелось бы.

***

Это был неподходящий вечер для того, чтобы начинать что-то заново.

Но у меня давно не было подходящих вечеров.

И, судя по ее взгляду, у нее тоже.

Глава 1

Гектор

Музыка здесь всегда одна и та же.

Я бывал в десятках таких мест, в разных городах, с разными названиями над входом, с разным количеством нулей в счете. Музыка везде одна. Низкий бас, который ощущаешь не ухом, а грудной клеткой.

Свет, который меняет цвет каждые несколько секунд: красный, синий, снова красный. Запах дорогого алкоголя и дешевых духов, смешанный с чем-то еще, чего я давно научился не замечать.

Я сидел в дальнем углу. Всегда в дальнем углу, спиной к стене, лицом к залу, с видом на оба выхода. Это был рефлекс, от которого я уже не пытался избавиться.

Передо мной стоял нетронутый стакан.

Передо мной стояла девушка.

Она была красива той профессиональной красотой, которую здесь покупают вместе с музыкой и приглушенным светом. Длинные ноги, темные волосы, взгляд с правильно выверенной долей интереса.

Она двигалась пластично, уверенно, знала цену каждому жесту. Медленно опустилась передо мной на колени, не отрывая взгляда, провела ладонями по бедрам снизу вверх, с нажимом, с той профессиональной точностью, которая должна была сработать безотказно.

Работала.

Тело реагировало, как и должно было. Я не монах, не мертвец и не делал вид, что это не так. Мысли были совсем о другом.

Она что-то говорила, я не вслушивался в слова, только в интонацию. Что-то низкое, с придыханием, отработанное. Подняла на меня выразительные глаза, обведенные темными кругами, с таким выражением, которое говорило: я сумею дать то, что тебе нужно.

– Заткни им рот, – она улыбнулась, такая улыбка тоже входила в стоимость, и сделала то, о чем я просил.

Откинулся на спинку дивана. На секунду закрыл глаза, потом открыл. Посмотрел на потолок, где медленно вращались блики света: красный, синий, красный. Услышал музыку, которую перестал слышать еще при входе. Почувствовал то, что чувствовал, ровно настолько, насколько позволял себе чувствовать.

И думал о женщине, которую видел сегодня днем.

Не об этой.

***

Я получил задание девять дней назад.

Папка пришла через Стрельникова, как обычно, без лишних слов, с чистыми деньгами и чистыми документами. Открыл ее в машине, прочитал один раз, закрыл. Потом открыл снова и перечитал, что делаю редко.

Нора Ингольф. Тридцать пять лет. Доцент кафедры экономики. Не замужем. Ребенок за границей.

Фотографии были сделаны издалека – стандартные, для опознания. Лицо, маршруты, адрес. Я смотрел на снимок дольше, чем обычно. Не потому, что она была красивой, она была красивой, но дело не в этом. Потому что в ее взгляде, даже на плохой фотографии, сделанной в движении, было что-то такое, что я не сразу смог определить.

Грусть.

Не та театральная улыбка, которую я только что видел в глазах девушки передо мной. Другая грусть, старая, застывшая, ставшая частью лица так давно, что, наверное, она сама ее уже не замечала. Так бывает с людьми, которые слишком долго несут на себе тяжкое бремя.

Я знал, как это выглядит. Видел это каждый раз, когда смотрел в зеркало, если смотрел.

На третий день я снял квартиру напротив ее дома. Старый дом, второй этаж, окна выходят в узкий двор. Хозяйка – пожилая женщина с безразличным взглядом – взяла деньги, не задала ни одного вопроса и дала ключи. Я ценю людей, которые не задают вопросов.

Квартира была пустой, холодной и пахла чужой жизнью. Я не включал свет. Мне не нужен свет. Мне нужно было окно.

Ее окна светились допоздна почти каждую ночь – до двух, а иногда и до трех. Она сидела за ноутбуком, и я видел, как меняется отблеск экрана на ее лице, синеватый, ровный. Иногда она вставала, уходила на кухню и возвращалась с чашкой. Движения без суеты, без спешки, точные, экономные, привычные. Так двигается человек, который давно живет один и давно к этому привык.

Я изучал ее. Это была работа. Просто работа. Но на седьмой день, сегодня, я поймал себя на мысли, что думаю не о маршрутах и не о слабых местах. Я думаю о том, кому она не угодила?

И это не было частью работы. Совсем не было.

***

Девушка закончила, поднялась с колен с той же профессиональной грацией, с какой опустилась. Я достал деньги, положил на стол, не считая и не глядя. Она взяла их и улыбнулась той же улыбкой.

– Еще?

– Нет.

Ушла, не обидевшись, здесь не обижаются. Взял стакан, сделал глоток и поставил обратно. Посмотрел в зал, где двигались силуэты, где музыка давила на грудь, а свет менял цвет каждые несколько секунд.

Думал о досье.

Заказ поступил сверху, настолько сверху, что Стрельников, который обычно смотрит на меня с выражением человека, который знает больше тебя и доволен этим, на этот раз вообще не смотрел в мою сторону. Положил папку, отвернулся к окну. Это само по себе было информацией к размышлению.

Значит, за ней стоит кто-то, чье имя даже Стрельников предпочитает не произносить в моем присутствии. Доцент кафедры экономики.

За свою жизнь я устранял самых разных людей – и тех, чья смерть была очевидна с первой страницы досье, и тех, за кем стояло что-то настолько темное, что удивляться не приходилось.

Но минуло девять дней наблюдения, и я не нашел ничего, что объяснило бы такой уровень заказа. Такие деньги. Такую тишину вокруг.

Обычная жизнь. Обычная квартира. Университет, магазин, дом. Никаких встреч, никаких звонков, которые нельзя было бы объяснить. Никакого страха, а напуганные люди, за которыми охотятся, ведут себя иначе. Они оглядываются. Меняют маршруты. Плохо спят.

Она плохо спала, я это видел. Но оглядывалась она так, будто проверяла не улицу, а что-то внутри себя. Совсем другое.

Кому она не угодила?

Никогда не задавал этот вопрос. За все эти годы ни разу. Это не мое дело. Мое дело – точность и чистота. Все остальное чужая территория, на которую я не захожу, потому что там начинаются вещи, мешающие работать.

Но сегодня вопрос был.

И я не мог от него отделаться ни музыкой, ни этой девушкой с профессиональными руками и ртом, ни стаканом, который так и остался почти нетронутым.

Домой я вернулся около полуночи. Не включать свет – привычка, от которой не избавиться. В темноте лучше думается. В темноте меньше лишнего. Снял пальто, бросил на спинку стула, подошел к окну.

Ее окно светилось.

Она сидела, я видел ее силуэт, четко очерченный в голубоватом свете ноутбука. Склонилась над экраном, одна рука подпирает голову, вторая лежит на клавиатуре. Почти не двигается, только пальцы иногда шевелятся. За несколько дней наблюдения я понял: когда она вот так надолго замирает, она не читает. Она думает. О чем-то тяжелом.

Я смотрел на нее из темноты.

Она не знала, что я здесь. Или знала, я еще не решил. Там, внутри ее неподвижного силуэта за стеклом, было что-то, чего я пока не мог понять, что-то, что не лежало на поверхности, как все остальное в ней.

Доцент экономики. Тридцать пять лет. Грустные глаза на плохой фотографии. Заказ уровня, при котором Стрельников смотрит в окно.

Я стоял в темноте и смотрел, как она думает о чем-то своем по ту сторону стекла. Впервые за много лет мне было мало досье. Впервые за много лет мне хотелось не просто знать маршруты и слабые места.

Я хотел понять, за что ее приговорили. Это было неправильно. Я знал, что это неправильно. И продолжал стоять у окна.

Она выключила свет в три часа ночи.

Я лег спать в четыре. Долго лежал в темноте и слушал тишину чужой квартиры. Думал о Максиме, как думал о нем каждую ночь после того звонка. Думал о трех именах, которые семь лет носил в себе, как несмазанный, живой, работающий механизм, но с постоянным скрипом внутри.

Думал о женщине напротив.

О том, что она не спала почти до утра, а значит, ей тоже есть о чем подумать в темноте. О чем-то таком, от чего не спится.

Засыпая, я подумал: у нее тоже есть имена.

Свои.

Глава 2

Нора

Я знала, что он там. Уже четыре дня. Окно напротив, второй этаж, левая квартира, в которой темно всегда, но не пусто.

Пустые окна выглядят иначе. В пустых нет этого едва уловимого присутствия, которое я научилась чувствовать задолго до того, как оно получило имя и форму. Там кто-то стоит у стекла в темноте и смотрит. Профессионально, методично, терпеливо.

Я не меняла маршруты.

Это было моим осознанным, просчитанным решением, как все, что я делаю последние семь лет. Если ты меняешь маршрут, ты показываешь, что знаешь. Если знаешь, либо бежишь, либо готовишься. Я не собиралась бежать. А к подготовке я приступила давно.

Просто ждала нужного человека.

Закрыла ноутбук, встала, прошла на кухню. Налила воды, выпила, стоя у раковины, глядя в стену. Там, за стеной, была улица, за улицей двор, за двором окно, за окном человек, которого я еще не видела в лицо, но уже знала достаточно.

Гектор.

Странное имя для живого человека. Имя из другого времени, из другого мира, где люди выходили на бой, зная, что проиграют, и все равно выходили. Я читала про того Гектора когда-то давно, в другой жизни, которую почти не помню. Помню только одно: он знал. Знал, что Ахилл сильнее. Знал, что это его последний бой. И все равно вышел.

Я думала об этом первые несколько дней, когда только начала за ним следить параллельно с тем, как он следил за мной. Мы наблюдали друг за другом через несколько слоев посредников и документов, каждый думая, что смотрит в одну сторону. Это было почти смешно, если бы было над чем смеяться.

Вернулась в комнату, открыла ноутбук снова.

Экран осветил стол, руки, край чашки с давно остывшим чаем. Зашифрованная папка, я открываю ее каждый вечер, не потому что нужно что-то проверить, а потому что это как инвентаризация. Убедиться, что все на месте. Что семь лет работы никуда не делись. Что у меня есть то единственное, что удерживает Лотту живой и в безопасности.

Лотта.

Я позволяю себе думать о ней не больше одного раза в день. Это тоже правило, мое собственное, из тех, что я придумала, чтобы выжить. Если думать чаще, начинаешь принимать решения не головой.

А я не могу позволить себе принимать решения не головой. Слишком многое стоит на кону.

Восемь лет. Она уже не тот младенец, которого я видела в последний раз перед тем, как все началось. Она уже человек со своими мыслями, со своим характером, с голосом, который я слышу раз в месяц и каждый раз не сразу узнаю, потому что он снова другой, снова повзрослел чуть-чуть.

Отец звонит редко. Он боится. Боялся тогда, боится сейчас, я не осуждаю. Страх – это не выбор, это рефлекс, а рефлексы не воспитываются за один раз. Просто от того человека, которого я любила когда-то, из-за страха не осталось почти ничего кроме формы. Оболочка, которая звонит раз в месяц, говорит, что все хорошо, и быстро прощается.

Все хорошо.

Я выучила эту фразу как второй язык. Говорю ее Лотте, когда она спрашивает, где я и почему не приезжаю. Говорю себе по утрам перед зеркалом, когда смотрю на лицо, в котором с каждым годом все меньше от того человека, которым я была до.

Говорю Верховскому, когда тихо, профессионально отчитываюсь с правильными цифрами в правильных столбцах. Все хорошо. Схемы работают. Деньги движутся. Никаких сбоев.

За семь лет ни одного видимого сбоя. Невидимые я складывала в отдельную папку. Каждую транзакцию, каждое имя, каждую дату, каждую подпись под каждым документом, который они хотели бы однажды сжечь.

Я складывала аккуратно, методично, без спешки, потому что торопиться было некуда. Нужно было дождаться. Чего именно, я не знала до конца. Человека. Момента. Точки, в которой одно совпадает с другим.

Три недели назад я нашла в документах имя, которое не искала специально, просто оно было там, в старых транзакциях, в слое, который давно никто не проверял. Один перевод, одна дата, одна фамилия получателя в цепочке: Стрельников. А Стрельников был ниткой, которая вела к конкретному человеку. К человеку с конкретной болью и конкретными навыками.

К человеку, которому эти трое тоже что-то должны. Я проверяла три дня. Потом еще два перепроверяла. Потом поняла: это он. Тот, кого я ждала, не зная, что жду именно его.

За окном напротив темно. Он там.

Представляла, как он стоит у стекла и профессионально, методично изучает меня, составляя картину из мелких деталей. Маршруты. Привычки. Слабые места. Я знала этот процесс изнутри, сама прошла его трижды за эти годы, когда нужно было понять человека быстро и точно.

Это похоже на чтение текста на незнакомом языке: сначала видишь только знаки, потом начинают складываться слова, потом понимаешь смысл. Интересно, до какого слоя он уже добрался?

Видит ли он только доцента экономики с правильными маршрутами и темным пальто? Или уже начинает видеть что-то под этим? Что-то, что не складывается в простую картину?

Я не боялась.

Это было странно, я думала, что буду бояться, когда почувствую, что он рядом. Семь лет я жила с фоновым страхом, как живут с хроническим шумом в ушах: он всегда есть, просто привыкаешь и перестаешь замечать.

Но сейчас я знала, что он там, за окном, и страха не было. Только старая усталость, та, которая живет глубже страха и глубже боли, та, к которой я тоже привыкла настолько, что не всегда могу ее отличить от нормы.

И еще что-то другое.

Что-то похожее на… облегчение. Не потому, что конец близко. А потому, что ожидание было самым тяжелым. Тяжелее страха, тяжелее усталости. Семь лет я ждала нужного момента и нужного человека, и вот он – стоит у темного окна напротив и смотрит на синеватый отсвет моего экрана.

Скоро.

Я не знала точно – когда. Он будет готов, когда будет готов, когда соберет достаточно, когда выберет место и время. Скорее всего, что-то тихое и чистое, там, где нет камер или где он уже знает все мертвые углы. Он профессионал. Это будет профессионально.

У меня было ровно одно преимущество: я знала о нем то, чего он не знал, что я знаю. И это преимущество стоило больше, чем любое оружие.

Закрыла зашифрованную папку, открыла обычный, рабочий файл, лекционные материалы на следующую неделю. Посмотрела на него несколько секунд. Следующей недели в университете у меня, скорее всего, не будет. Как не будет серого пальто, и маршрутов с точностью до четырех минут, и квартиры, которая пропиталась чужой жизнью, но стала за эти месяцы чем-то похожим на дом.

Закрыла файл, не сохраняя. Встала, прошла к окну, не включая свет, постояла у края, не приближаясь к стеклу, не делая ничего, что можно было бы прочитать как сигнал. Просто стояла и смотрела на темное окно напротив.

Он там.

Я здесь.

Два человека по разные стороны узкого двора, каждый в своей темноте, каждый со своим грузом, который носит так долго, что уже не помнит, каково это – жить без него.

Скоро. И впервые за семь лет это слово не пугало.

Вернулась к столу, вылила холодный чай в раковину, поставила чайник. Пока он закипал, я стояла и думала – не о нем, не о трех именах и не об архиве.