Олигарх и деревенская Пышка

Глава

Значит, слушайте.Приехал к нам один.Красивый, богатый, в дорогих туфлях.Привез юриста и план снести нашу деревню к чертовой бабушке и построить гольф-клуб.Я вышла его встречать с самоваром и в лучшем кокошнике.Со мной был петух. Мы были готовы.Он, если честно, нет. Думал, купит землю и уедет.Не учел одного: в Малых Петушках все идет не по плану.Особенно когда план составляла не я.Война началась сразу.Куры во дворе, пироги с сюрпризом, дядя Петя с самогоном под окном в два часа ночи.Я держалась. Я была железная.До тех пор, пока он не перестал смотреть на меня как на помеху.И начал смотреть по-другому.Вот тут у меня и кончились все планы.

«Олигарх и деревенская пышка» – роман о том, что бывает, когда упрямство встречает упрямство, а ненависть подозрительно быстро становится чем-то совсем другим.

Глава 1 Аглая «Добро пожаловать в ад, ваше богатство»

Все началось с петуха.

Точнее, все началось с того, что дядя Петя – наш почтальон, главный источник деревенских новостей, сплетен и нервных срывов – влетел в мой двор в половине восьмого утра и заорал так, что Барон фон Клюв в испуге свалился с забора.

– Аглая! Аглаюшка! Беда, матушка!!

Я в этот момент стояла в летней кухне, только начав месить тесто для пирогов с капустой, и была в таком виде, который культурные люди описывают как «домашний», а честные – как «страшный сон соседей».

Старый сарафан в горошек, волосы кое-как заправлены под платок, на носу мука, на щеках мука, на совести тоже что-то вроде муки, но это уже отдельная история.

– Дядя Петя, – сказала максимально спокойно, – еще раз так заорете утром, и я сделаю из вас начинку. У меня как раз теста хватит.

Но он уже не слушал. Влетел, плюхнулся на табурет, схватил со стола кружку с чаем – мою кружку, между прочим – и одним глотком опустошил наполовину.

– Ты знаешь, кто к нам едет?! Кто землю нашу русскую скупить хочет?! Глебов! Кирилл Михайлович Глебов! Эх, паразит, душа продажная!

Я замерла. Тесто в моих руках предательски сжалось в комок.

– Глебов, – повторила медленно. – Это который в Forbes?

Я хоть и в деревне живу, но новости читаю.

– Он самый! Олигарх! Хочет здесь гольф-клуб строить! С каким-то этим… спа, шам, бля и тд и тп!

Спа? Гольф? В Малых Петушках? Там, где главная достопримечательность – колодец с ржавой цепью и почтовый ящик, который дядя Петя вешал еще при Брежневе?

Что-то внутри меня отчетливо щелкнуло. Не надломилось, именно щелкнуло, как взводимый курок. Вытерла руки о передник, обернулась к дяде Пете и очень тихо сказала:

– Во сколько он приезжает?

– К полудню, говорят. На трех машинах! Целый эскорт, со всей свитой, я слышал, как Василь Василич шептался с Кочергой.

Для справки: Василь Василич – это наш, так сказать, глава поселения, выбранный честно на голосовании, а Кочерга – Кочергин Иван Александрович, его, так сказать, рука, какая – в курсе все, именно та, что растет из жопы.

Три машины. Ну конечно. Приедет барин на трех каретах, огородит деревню забором и построит здесь рай для тех, кому скучно жить в Дубае.

Не-а. Не получится.

У меня было четыре часа. Этого более чем достаточно.

***

Начала я с кокошника.

Бабушкин кокошник – алый, расшитый золотыми нитями и жемчугом, который, скорее всего, не настоящий, но смотрится так, что неважно. Он лежал в шкафу в специальном чехле. Я берегла его для особых случаев.

Свадьба подруги в прошлом году, районный фестиваль народного творчества, день рождения Валеры. Теперь вот встреча барина.

– Ну и случай, – сказала я своему отражению в зеркале, водружая кокошник на рыжую голову. – Аглая Серафимовна, ты либо умна, либо безумна. Хотелось бы верить, что первое.

Отражение смотрело с легким сомнением.

Дальше был красный корсет. Тот самый, который я купила три года назад на распродаже, надела один раз на Новый год и больше не трогала, потому что в нем невозможно нормально дышать, зато очень хорошо выглядишь.

Сегодня дышать было необязательно. Сегодня требовалось производить впечатление.

К корсету шла широкая юбка с деревенским узором. Поверх всего этого великолепия – передник. Нарядный, праздничный. Чтобы было понятно: я не просто так красивая. Я красивая и при деле.

Самовар я взяла в обе руки и подняла. Килограммов восемь, не меньше. Бабушка им, говорят, однажды прогнала незваного гостя. Не в переносном смысле, а в буквальном. Гость потом долго хромал.

Традиции надо чтить.

***

– Барон!

Барон фон Клюв выглянул из-за куста смородины одним глазом. Он был рыжий, как я, наглый, как я, и имел привычку сначала делать вид, что не слышит, а потом все равно делать по-своему – тоже, по мнению некоторых, как я.

– Пойдешь со мной. Торжественная встреча. Будешь символом деревни.

Петух покосился на самовар, оценил ситуацию и нехотя направился к калитке. Умная птица. Себе на уме, я его уважала.

Мы вышли на дорогу ровно в половине двенадцатого.

Июльское солнце жарило нещадно, в полях звенели кузнечики, откуда-то тянуло свежескошенной травой и дымком. Малые Петушки в лучший час выглядели так, что даже у меня – человека, который знал здесь каждую выбоину и каждую склочную бабку – перехватывало дыхание.

Мы с Бароном встали посередине дороги. Я с самоваром. Он с видом существа, которое уже решило, что это его земля, и чужаков здесь не потерпят.

– Хорошая позиция, – одобрила я. – Держись.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время я успела поздороваться с тетей Зиной, объяснить бабе Нюре, что нет, замуж я не собираюсь – ни за Валеру, ни за кого другого, и вообще это не ее дело, и один раз переложить самовар из правой руки в левую, потому что руки все-таки не казенные.

А потом на горизонте появилась колонна автомобилей.

Три черных внедорожника с московскими номерами. Ехали медленно, видимо, водители никогда не видели дорог с таким количеством характера. У нас тут каждая яма – историческая ценность.

Первая машина притормозила в метре от меня.

Вышли несколько мужчин. Двое в черных костюмах с кирпичными лицами, один было двинулся ко мне, но тут дверь другого автомобиля открылась, и вышел сам виновник моего кокошника и корсета.

Он что-то сказал охране, они отступили, а мужчина направился ко мне.

Я приготовилась люто ненавидеть.

Кирилл Михайлович Глебов оказался высоким. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову – и это меня разозлило, потому что это совсем не та мысль, которая должна приходить в голову защитнице родной деревни.

Темные волосы, немного растрепанные – видно, снял пиджак прямо в машине. Светло-голубая рубашка, которая несказанно подходила под цвет его глаз, что тоже, кстати, неуместное наблюдение, с закатанными рукавами.

Темные брюки. Дорогие туфли – и вот здесь я была уверена именно в этом слове: дорогие, потому что такие блестят иначе. Не ярко, а как-то тихо и с достоинством. Как у человека, которому не нужно ничего доказывать.

Лицо серьезное, собранное. Скулы острые. Взгляд такой, каким обычно смотрят на таблицы в Excel.

Он посмотрел на меня. На самовар. На Барона фон Клюва.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: человек не знает, что делать. Первый раз за долгое время – судя по тому, как это смотрелось со стороны.

Я улыбнулась своей лучшей улыбкой, той самой, что бабушка называла «улыбкой Аглаи перед чем-то нехорошим».

– Добро пожаловать в Малые Петушки, – сказала громко и торжественно. – Хлеб-соль кончился, самовар взяла по пути. Вы, значит, барин наш новый будете?

Мужчина смотрел на меня несколько секунд.

– Глебов, – голос оказался низким, спокойным. Таким, каким разговаривают люди, привыкшие, что их слушают. – Кирилл Михайлович. Я здесь по деловым вопросам, вы мешаете движению.

– Знаем, знаем, – переложила самовар поудобнее. – Землю нашу хотите под гольф-клуб. Очень интересно. А вы в гольф-то хоть играете, Кирилл Михайлович?

– Играю.

– Хорошо играете?

– Достаточно.

– Тогда вам пригодится, – кивнула на раздолбанную дорогу под его туфлями, – вот это поле для тренировок. Бесплатно. Лунок нет, зато ямы на любой вкус.

В его глазах мелькнуло что-то, что у другого человека я бы назвала началом улыбки. Но он сдержался. Профессионал.

– Мне нужно поговорить со старостой.

– Василь Василич на рыбалке до вечера. Я его дочь. Заместитель по всем вопросам.

– У него нет дочери-заместителя.

Я моргнула. Подготовился, значит.

– Хорошо. Я просто Аглая Серафимовна Василькова. Местная жительница и категорически возражаю против вашего гольф-клуба. Для начала достаточно?

Он посмотрел на самовар. На кокошник. На меня.

– Вы всегда так встречаете гостей?

– Только особенных. Вам повезло.

И тут Барон фон Клюв, который до этого момента держался с аристократическим достоинством, сделал три шага вперед и со всей силы клюнул Глебова в левый ботинок.

Дорогой. Тихо блестящий. С достоинством. Олигарх посмотрел вниз. Потом на петуха. Потом на меня.

– Это ваше?

– Наше, – поправила. – Деревенский. Барон фон Клюв, прошу любить и жаловать. Он здесь тоже хозяин.

Глебов сделал глубокий вдох. Медленный, контролируемый. Вдох человека, который платит психологу очень большие деньги за умение не терять лицо в непредвиденных ситуациях.

– Хорошо, – сказал наконец. – Я вернусь завтра. С юристом.

– Приезжайте, – согласилась любезно. – Пироги как раз поспеют, тесто готово. Хотя для вашего юриста, может, не хватит. Я вам с грибами испеку, они ой как хорошо очищают кишечник.

Глебов больше ничего не сказал, сел в машину, кортеж тронулась на задней передаче. Я смотрела вслед трем черным внедорожникам, пока они не скрылись за поворотом у березовой рощи.

Барон фон Клюв встал рядом и посмотрел туда же.

– Ну все, – сказала тихо. – Объявлена война.

Петух кукарекнул. Коротко, деловито, как ставят точку. Самовар оттягивал руки. Кокошник сидел криво. Корсет давил в районе ребер так, что философские мысли приходили сами собой.

Ну все, Аглая Серафимовна. Теперь точно замуж никто не возьмет. Особенно с петухом и самоваром.

Подхватила самовар поудобнее и пошла домой ставить тесто на вторую партию пирогов. В конце концов, война войной, а обед по расписанию. Скоро точно придет дядя Петя с новой порцией сплетен, надо его накормить, а то он вечно забывает закусывать.

Глава 2 Кирилл «Что за цирк я купил?»

Всю дорогу до усадьбы молчал.

Паша, мой бессменный водитель, телохранитель и единственный человек, которому было позволено иногда дышать громче положенного, тоже молчал.

Но как-то красноречиво. Он умел молчать так, что это было отдельным высказыванием. Развернутым. С подтекстом.

Два часа назад я отпустил остальных охранников обратно в Москву. Не потому что здесь безопасно, а потому что смотреть на их старательно нейтральные лица после встречи с женщиной в кокошнике и с самоваром наперевес я физически не мог.

– Паша.

– Да, Кирилл Михайлович.

– Ты видел это?

– Видел.

– И что скажешь?

Пауза. Долгая, взвешенная. Паша выбирал слова с осторожностью сапера.

– Красивая, – сказал наконец.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

Красивая. Ну да. И с самоваром. Это как-то связано?

Усадьба, которую мой агент нашел за трое суток по запросу «аренда, деревня, прилично», на фотографиях выглядела как «аутентичный русский дом с историей».

В реальности это означало: большой продуваемый сруб, печь, которая последний раз топилась предположительно при Ельцине, и колодец с ведром на веревке. Веревка вызывала вопросы.

– Здесь нет кофемашины, – сообщил Паша, обойдя кухню и вернувшись с видом человека, увидевшего что-то необратимое.

– Знаю.

– Интернет ловит только у северного окна. Если встать на табуретку.

– Паша.

– Да?

– Иди найди баню. Затопи.

Паша посмотрел в окно на баню. Баня смотрела на Пашу. Судя по всему, они друг другу не понравились.

Открыл ноутбук, нашел место с сигналом: угол подоконника, поза, от которой мой остеопат потом потребовал бы надбавки, и попытался работать. На экране был открыт файл с концепцией: гольф-клуб, люкс-спа, эко-отель, «русская природа с европейским комфортом».

Три недели назад все это казалось очевидным. Точнее, казалось очевидным Фельцману, а потом как-то стало моей проблемой.

Фельцман.

Вспомнил тот вечер. Переговоры затянулись до полуночи, потом появился коньяк, а потом Аркадий Семенович Фельцман, мой партнер и по совместительству человек с врожденным талантом говорить именно то, что не надо, откинулся на спинку кресла и произнес с ленивой улыбкой:

– Знаешь, Кирилл, ты умеешь делать деньги из денег. Но из ничего – слабо́.

– Из ничего делают фокусники и дети.

– И настоящие предприниматели.

Коньяк был хорош. Это многое объясняет.

– Хочешь спорить? Даю тебе убыточный актив. Деревня, Центральная Россия, все документы уже на столе. Едешь сам, живешь месяц как местный, делаешь работающий бизнес. Слабо?

– Что на кону?

– Проигрываешь – входишь в совет директоров моего агрохолдинга. Три года, безвозмездно. Выигрываешь – я вхожу в твой.

Надо было промолчать. Или выпить чуть меньше. Или хотя бы уточнить, что именно означает «как местный».

Оказалось – буквально.

Снаружи донесся звук, который я не сразу опознал. Мужской голос, низкий, самозабвенный и не попадающий ни в одну известную тональность, выводил что-то народное про березы и несчастную любовь. С чувством. С душой. Примерно мимо всех нот.

Я подошел к окну.

Под забором стоял мужик лет пятидесяти в форменной фуражке набекрень. Рядом с ним – трехлитровая банка с мутноватым содержимым, опустевшая примерно наполовину. Он посмотрел вверх, заметил меня, радостно помахал рукой и запел заметно громче.

Я постучал по стеклу. Он снова помахал.

Это происходит. Это реально происходит со мной.

Вернулся к ноутбуку и попробовал сосредоточиться на смете. Цифры стояли на месте, но в голове некстати всплывало другое: рыжие косы, кокошник набекрень и взгляд – совершенно бесстрашный, с искрой, которую я не сразу расшифровал, а потом расшифровал.

Ей было весело. По-настоящему весело, без игры на публику.

Ей было весело?

Когда последний раз кто-то смотрел на меня как на источник развлечения, а не угрозу или возможность, я не мог вспомнить. Наверное, давно. Наверное, очень давно. Никогда.

Со двора донесся грохот. Потом еще раз. Потом звук, который я бы описал как «что-то упало и докатилось до забора».

Я вышел.

Паша стоял перед баней и смотрел на поленья. Поленья лежали в живописном беспорядке. Рядом топтался невысокий мужичок в телогрейке, который что-то активно объяснял, жестикулируя обеими руками.

– Паша, что происходит?

– Знакомьтесь, Кирилл Михайлович. Это Степаныч. Он объясняет, почему баня не топится.

– Дымоход заложен, – пояснил Степаныч с готовностью. – Вороньим гнездом. Там семья.

– Семья?

– Птенцы у них. Три штуки. Маленькие еще. Крикливые. Их сейчас никак нельзя трогать.

Я посмотрел на баню. Баня ответила мне полным спокойствием строения, которое никуда не торопится.

– Альтернативы есть?

– Колодец, – сообщил Степаныч бодро. – Вода хорошая. Холодная, правда. Ну так июль же, не замерзнете.

– Он серьезно? – я посмотрел на Пашу.

– Абсолютно, – тихо ответил Паша.

Потер переносицу. Потом переспросил у Степаныча, есть ли в деревне хоть какой-то душ. Степаныч наморщил лоб, подумал и сообщил, что у Нюры Кривошеевой летом стоит садовый шланг, но Нюра характером крутовата и чужих не любит, особенно городских. Потом добавил, что, впрочем, если угостить ее самогоном, она, пожалуй, подобреет.

– Откуда взять самогон? – спросил я уже из академического интереса.

– Так у меня есть, – сказал Степаныч просто.

Из темноты за забором в этот момент грянуло торжествующее «КУ-КА-РЕ-КУ». Мощное, многоярусное, с явными оперными амбициями.

Я медленно повернул голову.

На заборном столбе сидел рыжий петух и смотрел на меня с узнаванием. И, клянусь, с удовлетворением.

– Это тот самый, – сказал Паша.

– Вижу.

– Может, прогоним?

– Паша. Он сидит на чужом заборе, на чужой территории. У нас нет юридических оснований.

Петух кукарекнул еще раз – явно для закрепления результата – и спорхнул с забора.

Паша исчез куда-то минут на двадцать, а вернулся с банкой творога, десятком яиц и бидоном молока. Поставил на стол с гордостью, словно успешно завершил боевую операцию.

– Где взял?

– У Степаныча купил. Предлагаю яичницу.

– Ты умеешь делать яичницу?

Пауза. Красноречивая.

– Я смотрел видео по дороге.

Яичница вышла нормальная. Не в том смысле, что получилась, а в том, что технически это было яйцо на сковороде. Степень готовности тяготела к окончательной.

Творог я ел прямо из банки деревянной ложкой, которую нашел в ящике стола, и думал о том, что в Москве в эту минуту мой повар, вероятно, как раз заканчивает ужин из трех блюд.

Потом вышел на крыльцо.

Небо над Малыми Петушками оказалось уже совершенно неприличным. Черное, густое, без единого городского огня, с таким количеством звезд, что это выглядело как дешевый спецэффект.

Июль пах травой, нагретым деревом, чем-то цветущим, чему я не знал названия. Мужчина за забором допевал очередной куплет, перейдя уже к какому-то романсу.

Аркадий Семенович, ты доволен?

Попробовал восстановить в голове план на завтра: юрист приедет к десяти, встреча с главой поселения – к полудню, осмотр участка, предварительные переговоры. Все логично, все под контролем.

Вот только девушка с самоваром сказала «приезжайте, пироги поспеют» таким тоном, словно уже знала, чем кончится партия, и от этого было только интереснее.

Я впервые за несколько лет не был уверен, что знаю это тоже.

– Паша, – позвал.

– Да, Кирилл Михайлович?

– Завтра едем к десяти. И купи у Степаныча самогон.

– Зачем?

– Говорят, здесь без него к людям не подойдешь.

Паша помолчал секунду. Потом очень серьезно кивнул.

– Сделаю.

Крыльцо скрипело. Где-то в темноте возился петух. Мужик наконец замолчал, что само по себе было отдельным событием.

Я подумал, что завтра надо держаться. Что это просто деревня. Что я справлялся с советом директоров в семь человек, с налоговой проверкой длиной в полгода и с партнером, который однажды попытался продать мою долю, пока я был в Дубае.

Рыжая женщина с самоваром – это просто местная активистка с хорошей реакцией.

Просто активистка. Ничего большего, и не с такими справлялись.

Глава 3 Аглая «Я ему устрою курорт… деревенский»

Стратегическое совещание проходило на моей кухне в восемь утра.

Присутствовали: я, дядя Петя с кружкой чая и пирожком в каждой руке, баба Нюра с выражением лица человека, который давно готов к боевым действиям, и Барон фон Клюв, устроившись на подоконнике в качестве военного советника.

Повестка дня была одна: как выжить барина из деревни, не нарушая уголовный кодекс.

– Можно ему в колодец лягушек накидать, – предложила баба Нюра после первой минуты молчания.

– У него свой колодец. И воду он, скорее всего, из магазина возит.

– Тогда в машину.

– Баба Нюра, мы не уголовники. Мы партизаны. Разница принципиальная.

Дядя Петя поднял руку.

– Я могу его письма перепутать. Случайно.

– Какие письма, дядя Петя? Они все в телефоне делают.

– Тогда могу петь под окном. Я умею. Вчера пел.

– Это я уже слышала, – сказала баба Нюра сухо, – все мы слышали, спасибо.

Дядя Петя нисколько не обиделся, потянулся за очередным пирожком и задумался.

Я смотрела в окно на двор Глебова, который был отлично виден из моего огорода через старый забор с выломанной доской. Никакого подглядывания, просто удобная позиция для стратегического наблюдения. Мои куры думали так же и регулярно пролезали в эту дыру на разведку.

Куры.

Я посмотрела на своих кур. Куры паслись во дворе с безмятежностью существ, у которых нет никаких планов. Семь штук, включая особо самостоятельную Матрену, которая однажды дошла до райцентра и вернулась только к вечеру, причем явно довольная собой.

– Я придумала, – сказала я.

Все посмотрели на меня. Барон фон Клюв повернул голову.

– Куры случайно выйдут погулять.

Пауза.

– Куда? – уточнил дядя Петя.

Я кивнула в сторону забора.

Баба Нюра улыбнулась впервые за утро. Улыбка получилась такая, что Барон фон Клюв на всякий случай пересел подальше.

***

Операция прошла в десять утра, когда, по моим наблюдениям, его охранник уехал в магазин, а барин работал в доме. Я просто починила забор. Точнее, отремонтировала одну доску так, что она теперь открывалась внутрь при малейшем давлении. Технически это был ремонт. Почти.

Матрена обнаружила новую дверь через четыре минуты. Еще через три – весь курятник был в чужом дворе.

Я наблюдала через щель в заборе, прикусив кулак, чтобы не смеяться вслух. Куры рассредоточились по двору с профессиональной методичностью. Матрена сразу направилась к крыльцу. Две другие обнаружили что-то интересное под яблоней и начали раскапывать с таким усердием, словно знали, что здесь зарыто что-то важное.

Дверь открылась. На крыльцо вышел Глебов.

И вот тут у меня что-то в голове заклинило. Не насовсем, просто на несколько секунд, которых вполне хватило, чтобы нанести серьезный ущерб моей репутации убежденного противника барина.

Никакой рубашки.

Никаких дорогих туфель.

Спортивные штаны, босые ноги, и все остальное, что полагается мужчине, который явно не забывал про спортзал последние лет десять. Плечи, которые в голубой рубашке при первой встрече я по глупости не оценила.

Руки, о которых можно было писать отдельный том. И лицо со следами подушки на щеке, что делало его неожиданно и совершенно несправедливо человеческим.

Аглая Серафимовна, прекрати!

Я прекратила. Почти.

Глебов остановился на крыльце и уставился на кур. Куры уставились на него. Матрена сделала шаг в его сторону с таким видом, словно она готова к переговорам, но только на своих условиях.

– Что происходит? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

И тут из-за угла дома, где он, по всей видимости, нашел что-то особенно ценное, появился Барон фон Клюв. Вышел, остановился, оценил обстановку. Потом посмотрел на босые ноги олигарха. Потом на его лицо. Потом снова на ноги.

Выбор был очевиден.

Барон атаковал левую ногу с той же решительностью, с которой вчера атаковал дорогой ботинок. Разница в том, что ботинок был из кожи, а нога оказалась чувствительнее.

Реакция Глебова была мгновенной. Он отступил на шаг, сматерился так, что у меня в голове сами собой сложились три новых слова в словарный запас, посмотрел на петуха с ненавистью и явно в данный момент переосмыслил свое отношение к сельской жизни.

– Кыш, – сказал он. – Кыш! Пошли вон!

Барон фон Клюв посмотрел на него с таким достоинством, что слово «кыш» само по себе почувствовало неловкость.

Я прикусила кулак сильнее.

Глебов поднял голову, посмотрел на забор, на щель, на мой огород и абсолютно точно увидел меня. Я была уверена, что он меня видит. Не двигалась, стояла и смотрела в ответ.

Несколько секунд мы так и смотрели друг на друга через старый забор. Он был растрепан, раздражен и при этом выглядел так, что это было физически несправедливо.

Красивый, когда злится. Это проблема. Это серьезная проблема, Аглая.

– Доброе утро, Кирилл Михайлович, – сказала я невинно. – Куры мои не забегали? А то запропастились куда-то, паразиты такие.

Пауза.

– Забегали, – сказал ровно. – И сейчас бегают.

– Надо же. Какие самостоятельные.

– Заберите их.

– Конечно. Сейчас, – я не торопилась. – Как спалось на новом месте? Невеста не приснилась? Говорят, рабочая примета.

– Аглая Серафимовна!

– Да?

– Заберите кур.

Голос был совершенно спокойным. Именно это и было страшнее всего – не когда кричат, а когда вот так, ровно, с интонацией человека, у которого кончается терпение, и он об этом прекрасно знает.

Он красиво злится. Это несправедливо и неконституционно. Но черт, как красиво.

– Матрена! – позвала я. – Домой!