Сдавайся Капитан, это Любовь

Глава 1 «Водостойкая тушь и другие стратегические решения»

Вероника

Всегда думала, что свадьбы бывают двух видов: пафосный цирк с лебедями и фейерверком или дешевый кринж с тамадой из девяностых.

Свадьба мамы и ее генерала не вписывалась ни в одну категорию. Это было что-то принципиально новое. Что-то вроде деревенского фестиваля, на котором все все про всех знают, искренне друг другу рады и плачут не потому, что так принято, а потому, что правда чувствуют.

Короче говоря, я тоже поплакала, но немного. Водостойкая тушь оправдала вложения.

Двор был украшен полевыми цветами, стол накрыт белыми скатертями, которые баба Клава лично гладила с семи утра, это я видела в окно. Гуси расхаживали между гостями в венках из ромашек и клевера.

Это была моя идея, и я до сих пор считаю ее блестящей, несмотря на то что Антон венок немедленно съел, посмотрел на всех с видом победителя и пошел за добавкой к столу.

Мама стояла в кремовом платье и смотрела на Ивана Мироновича так, будто он лично придумал лето, которое их свело. Иван Миронович смотрел на маму примерно так же, но молча, серьезно, с одной тихой слезой, которую он смахнул так незаметно, что заметила только я.

И мама. Мама замечает все.

Я стояла с бокалом просекко, снимала происходящее на телефон и чувствовала внутри что-то теплое и необратимое. Мама счастлива. По-настоящему, не для отчетности. Шесть лет она жила одна и говорила, что ей хорошо, и это была правда, но не вся правда.

А сейчас это была вся правда целиком. За это можно было простить даже присутствие Дмитрия Бурова. Капитана Бурова.

Он стоял у дальнего края стола в белой рубашке с закатанными рукавами, единственная уступка праздничному дню, потому что в остальном он выглядел так, будто явился на плановую проверку, а не на свадьбу родного отца.

Прямая спина, серьезное лицо, взгляд человека, который постоянно оценивает обстановку. Красивый, что совершенно несправедливо для настолько занудного и душного человека. Мы были знакомы неделю. Этого хватило с избытком.

Познакомились раньше, в поезде, мы ехали в одном купе, и он меня раздражал с первой минуты. Потом ехали в одном такси в одну сторону и даже на одну улицу, потому что такси было всего одно, и пришлось делить с капитаном Буровым и эту дорогу.

А уже за маминым столом на следующий день после приезда, куда он пришел, чтобы познакомиться с невестой своего отца, мы немного подискутировали, Иван Миронович поперхнулся чаем. Мама сделала вид, что очень занята вареньем. Дмитрий посмотрел на меня, зафиксировал данные, занося в длинный список недостатков.

С тех пор мы виделись каждый день, потому что деревня маленькая, участки соседние, и Антон со своими сородичами принципиально не признавал никаких границ. Каждый день был примерно одинаковым: он вставал в пять тридцать и создавал суету. Я вставала в десять и к одиннадцати успевала снять три Reels с гусями. Мы пересекались за общим столом и у общего забора, и каждый раз разговор заканчивался примерно одинаково: ничьей и взаимным решением сделать вид, что все нормально.

Все было нормально. Просто он был занудой. Это тоже нормально. Я знала людей хуже. Я просто раньше не жила с ними по соседству.

На свадьбе мы держались на приличном расстоянии, что было тактически верным решением с обеих сторон. Я снимала для мамы, он стоял рядом с отцом и выполнял функцию поддержки.

Антон в это время методично обходил гостей в поисках незащищенной еды и успел стащить кусок каравая, огурец с тарелки Никитича и чью-то бутербродную шпротину прямо из рук.

Баба Клава произнесла тост длиною в пятнадцать минут, я засекала. Потом мама и Иван Миронович поцеловались под общий крик «горько», и все захлопали, и Антон загоготал, и я тоже хлопала, и краем глаза видела, как Дмитрий смотрит не на родителей, а куда-то в сторону пруда, и лицо у него при этом было совсем не официальным. Просто человеческим, даже немного растроганным, это было неожиданно.

Потом мама объявила про свадебное путешествие. Две недели, море, послезавтра вылет. Я была рада. Абсолютно, искренне рада. Пока не поняла последствия. Баба Клава поняла раньше и немедленно озвучила:

– А вы, детки, значит, остаетесь за старших! Дома, гуси, огород! Будет весело!

Я посмотрела на Дмитрия. Дмитрий посмотрел на меня. В его взгляде читалось примерно то же, что я чувствовала: понимание неизбежного и вежливая готовность с этим жить.

– Не переживай, – сказала я. – Я постараюсь не нарушать твое расписание полива.

– А я постараюсь не комментировать твои Reels с гусями.

– Антон, между прочим, очень фотогеничный.

– Антон только что съел чью-то шпротину.

– Это называется широкий кругозор.

Иван Миронович положил руку сыну на плечо и сказал ему что-то тихо. Я расслышала только «забор не заколачивай» – и по тому, как Дмитрий медленно повернул голову в мою сторону, поняла, что он тоже услышал все.

Я лучезарно улыбнулась, он ответил вежливым кивком. Капитан Буров был человеком, который умел держать лицо. Я это умение уважала, даже когда оно меня раздражало.

Мама в этот момент поймала мой взгляд поверх голов и чуть приподняла бровь. Я знала этот мамин сигнал. Он означал: «Ника, веди себя прилично».

Я веду себя прилично. Я всегда веду себя прилично. Я просто веду себя прилично по-своему.

Потом были тосты, настойка из смородины, песни, которые начала баба Клава и подхватили все остальные, включая Никитича, у которого оказался неожиданно приличный голос.

В какой-то момент я поняла, что стою рядом с Дмитрием. Просто так получилось, гости сдвинулись, место у яблони оказалось одно на двоих. Мы постояли молча секунды три.

– Они хорошо смотрятся, – сказала я, кивнув на маму и Ивана Мироновича.

– Да, – сказал он. Просто и без комментариев.

– Ты рад за отца?

Он помолчал секунду, не потому что сомневался в ответе, а потому что, кажется, не привык, чтобы его спрашивали о таких вещах напрямую.

– Очень, – сказал наконец.

И в этом одном слове было столько всего, что я неожиданно для себя поняла: он не просто рад. Он давно ждал чего-то подобного для отца, может быть, даже не осознавая этого.

И теперь это случилось, и он немного не знает, что с этим чувством делать? Потому что чувства у него, судя по всему, живут отдельно от расписания и в список задач не вписываются.

Антон прошел между нами с видом гуся, которому известно больше, чем он говорит. Я проводила его взглядом.

Послезавтра родители улетают. Две недели, мы остаемся вдвоем с капитаном, шестью гусями и огородом, который никого не спрашивает, хочешь ты его поливать или нет.

Если бы кто-то сказал мне три недели назад, в том поезде, чем все это обернется, то я бы пересела в другой вагон.

Поздно.

Глава 2 «Дело было не в гусях»

Дмитрий

На свадьбу отца я надел белую рубашку.

Это был компромисс между тем, что требовал случай, и тем, что я физически способен носить без ощущения маскарада. Брюки, рубашка, рукава закатал, потому что июль и потому что деревня. Посмотрел в зеркало, решил, что сойдет.

Отец стоял у стола в том же состоянии, в котором бывают люди, когда понимают, что все правильно, но осознать это целиком не получается. Слишком большой объем за один раз.

Я таких моментов у него за жизнь видел мало. По пальцам одной руки пересчитать можно было: когда я первый раз приехал в форме домой, когда получил капитана. И вот сейчас, у накрытого стола в деревне Комарово, рядом с женщиной в кремовом платье, которая смотрит на него так, будто он лично отвечает за ее счастье и справляется на отлично.

Я был рад за него. По-настоящему, без оговорок.

Раиса Захаровна за неделю знакомства успела накормить меня пирогами восемь раз, выслушать про службу без единого зевка и однажды сказать мне в ответ на что-то: «Дима, ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».

Я запомнил, это была точная формулировка.

Свадьба была деревенской, шумной и совершенно настоящей. Баба Клава произнесла тост на пятнадцать минут, я засек не из вредности, а по профессиональной привычке отмечать временны́е отрезки.

В тосте были упомянуты: огород, покойный муж Петр Семенович, международная обстановка и кто-то по имени Нинка, которую я не знал, но которая, судя по интонации, крупно в чем-то провинилась.

Гуси были в венках, это была идея Вероники, и я не собираюсь это комментировать. Антон венок съел немедленно, да с таким деловым видом, что несколько гостей зааплодировали.

Я не аплодировал, но внутренне отдал должное – последовательность в принятии решений достойна уважения вне зависимости от того, кто их принимает.

Вероника снимала все подряд: стол, маму, отца, гусей, небо, собственные туфли на фоне травы, Антона с набитым клювом. Телефон у нее в руке существовал как отдельный орган, она с ним не работала, она им дышала. Желтое платье, светлые волосы, смеялась громко, не оглядываясь на то, уместно это сейчас или нет.

Неуместно не было ни разу. Это я тоже отметил.

За неделю мы успели поспорить четыре раза. Ни разу по-настоящему, так, по касательной, когда два человека с принципиально разными операционными системами пытаются выполнить одну задачу.

Она включала музыку, я выходил во двор. Я вставал в пять тридцать, она выходила в десять с видом человека, для которого утро начинается по личному усмотрению.

Она снимала гусей, гуси шли куда хотели, я иногда наблюдал это из окна с кружкой кофе и думал, что Антон – единственное существо на этом участке с четким маршрутом и ясной целью. Веронике до него ой как далеко.

Антона я за это уважал.

На свадьбе мы держались на дистанции, которая в тактическом смысле называется «зона контроля без прямого контакта».Это работало примерно до момента, когда гости сдвинулись к столу, и у яблони осталось одно место на двоих.

Она первая нарушила молчание.

– Они хорошо смотрятся.

– Да.

– Ты рад за отца?

Вопрос был прямой, без обертки. Я не сразу ответил, и не потому что сомневался, а потому что «рад» здесь было словом явно недостаточного калибра для того, что я на самом деле чувствовал.

Отец тридцать лет держал все внутри и снаружи одновременно. Служба, граница, ответственность и личное всегда на третьем месте, потому что так устроена профессия, а потом так устраивается жизнь, и в какой-то момент перестаешь замечать, что личное вообще существует. Я это знал не со стороны.

– Очень, – сказал я.

Она не стала развивать тему, просто кивнула. Это было неожиданно, от нее я ожидал продолжения, уточнений, следующего вопроса. Вместо этого она смотрела на родителей с таким тихим и совершенно не телефонным выражением лица, что я впервые подумал: она не такая простая конструкция, какой кажется.

Потом заговорила баба Клава.

– А вы, детки, остаетесь за старших! Дома, гуси, огород! Красота!

Послезавтра родители улетают на две недели. Я произвел быстрый оперативный расчет. Два соседних дома, шесть гусей, огород Раисы Захаровны, один пруд, четыре недели моего отпуска, из которых две совпадают с ее присутствием. Переменных много, управляемость средняя. Прогнозируемость – под вопросом.

– Не переживай, – сказала Вероника, – я постараюсь не нарушать расписание полива.

– А я постараюсь не комментировать видео с гусями.

– Антон, между прочим, фотогеничный.

– Антон только что утащил шпротину у Никитича.

– Широкий кругозор.

Отец в этот момент сказал мне на ухо: «Забор не заколачивай». Я повернулся к нему, он смотрел прямо перед собой, дал совет и умыл руки.

Потом посмотрел на Раису Захаровну, она смотрела на свою дочь. Между ними что-то прошло, быстро, молча, на том женском языке, который не требует слов и не поддается расшифровке.

Баба Клава подняла рюмку: «За молодых! И чтобы дети тоже нашли свою пару!» Многозначительно уставилась на нас обоих. Вероника демонстративно изучала содержимое своей тарелки, я демонстративно изучал горизонт. Антон прошел между нами с независимым видом и скрылся под столом.

Вечером я вернулся к себе, лег в положенное время, уставился в потолок. В соседнем доме еще горел свет, потом погас.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я умею работать в любых условиях. Это базовый навык, который вырабатывается на первом году службы и не исчезает никогда.

Сложный рельеф, непредсказуемая погода, личный состав с нестандартным поведением – все это рабочие вводные, не более. Нестандартное поведение личного состава я уже наблюдал неделю.

За окном стрекотали кузнечики, в пруду плескались карпы отца, который он вырыл сам и которым очень гордился. Закрыл глаза. Одно я знал точно: следующие две недели потребуют значительно больше ресурсов, чем полив огорода и присмотр за гусями.

И дело было не в гусях.

Глава 3 «Операция Купидон»

Вероника

Мама с Иваном Мироновичем уехали в восемь утра.

Я знала это, потому что мама зашла попрощаться и тихо поцеловала меня в лоб, чтобы не будить окончательно. Я пробормотала что-то, она засмеялась, потом за окном хлопнула дверца машины, и наступила тишина.

Я повернулась на другой бок и проспала еще три часа.

В одиннадцать тридцать вышла на крыльцо с кофе и обнаружила записку на заборе. Не письмо, не сообщение в телефон, как это делают нормальные люди, а именно записку. На бумаге, написанную карандашом и ровным почерком человека, у которого каллиграфия входит в боевую подготовку:

«Помидоры с огурцами полил. Гуси накормлены. Расписание полива на две недели лежит на столе в летней кухне. Д.»

Перечитала дважды. Расписание полива? На две недели? На столе в летней кухне?

Я пошла в летнюю кухню, расписание действительно было на столе. Таблица со столбцами, с указанием культур, объема воды и временны́х интервалов. Внизу сноска: «При осадках более 10 мм корректировать согласно пункту 3».

Пункт три был на обороте. Поставила кофе, села, это надо было переваривать сидя, посмотрела на таблицу.

Значит, капитан Буров встал, сделал зарядку, полил то, что надо было полить, накормил гусей. Составил документ стратегического планирования для огорода. И все это до того, как я вообще открыла глаза.

Либо он робот, либо у него какое-то глубокое личное горе, которое он заполняет физическим трудом, дисциплиной и вот такими таблицами. Третьего варианта я не придумала.

Антон заглянул в дверь летней кухни, оценил обстановку и удалился. Он был единственным существом на участке, чья позиция по всем вопросам оставалась неизменной и последовательной, я его понимала.

В полдень я решила снимать контент. Концепция была простая: летняя деревня, гуси, натуральная эстетика, легкий юмор. Миллион просмотров, минимум усилий. Сделала венки из новых ромашек, благо их после свадьбы было много, включила музыку через колонку и приступила к работе с личным составом.

Антон венок надел, покосился на колонку. Это уже прогресс.

Музыку поставила хорошую, громкую, бодрую, с басами, именно то, что нужно для правильного настроения. Деревня должна знать, что на участке Потаповых жизнь продолжается и кипит.

Деревня узнала.

Дмитрий появился через семь минут. Вышел через калитку, не через дыру в заборе, как обычно делал Антон с товарищами, а именно через калитку, что само по себе уже было сигналом. А значит, это был официальный визит.

– Вероника.

Я не обернулась, я снимала.

– Вероника.

– Тихо, я работаю.

– А я делаю дневную разминку.

Опустила телефон и посмотрела на него. Футболка, спортивные брюки, лицо человека, которому помешали выполнять важное государственное задание.

– Дмитрий. Ты в отпуске.

– Мы уже обсуждали эту тему.

– И придем к тому же выводу?

– Убавь музыку.

– Антону нравится.

Антон в этот момент деловито снял венок и аккуратно положил его на землю, как вещественное доказательство. Потом посмотрел на меня, на Дмитрия, а потом ушел в сторону пруда с видом существа, которое умывает лапы.

– Предатель, – сказала ему вслед.

– Убавь музыку, – повторил Дмитрий.

– Нет.

– Пожалуйста.

Это было неожиданно. «Пожалуйста» в его исполнении прозвучало как слово из чужого языка, технически правильное, но явно непривычное во рту.

– Ого! – сказала. – Ты знаешь это слово!

– Я знаю много слов. Убавь музыку.

– Скажи еще раз «пожалуйста» с выражением, и я подумаю.

Он смотрел на меня семь секунд.

– Вероника, – сказал он на восьмой, – мы можем решить это цивилизованно или продолжать стоять и смотреть друг на друга.

– Второй вариант тоже ничего.

Что-то на его лице чуть дрогнуло. Что-то, что могло бы стать улыбкой при других обстоятельствах и другом человеке. Я убавила музыку, не потому что он попросил, а потому что мне так захотелось. Разница, кстати, принципиальная.

Именно в этот момент со стороны калитки раздался знакомый голос.

– Деточки! Я пирогов принесла! Со смородиной!

Баба Клава вошла с корзинкой, огляделась и немедленно начала нас двигать:

– В летнюю кухню идите, там стол, там удобно, я накрою. Димочка, Вероника, мойте руки и ставьте чайник.

– Клавдия Петровна, не нужно...

– Уже несу!

Мы оказались в летней кухне одновременно. Баба Клава поставила корзинку, мы под ее присмотром помыли руки, она расставила кружки, в середину стола поставила тарелку, накрытую полотенцем. Когда чайник закипел, она деловито, с видом профессионала быстро разлила по кружкам заварку с кипятком и вышла.

Дверь закрылась, снаружи лязгнул крючок. Мы оба посмотрели на дверь, потом друг на друга.

– Она заперла нас? – сказал Дмитрий.

– Я вижу.

– Намеренно?

– Очевидно.

За дверью послышались удаляющиеся шаги и негромкое довольное бормотание в стиле «вот и хорошо, вот и ладненько».

Летняя кухня была небольшой, стол, две лавки, плита, старый кухонный гарнитур, раковина, окно с геранью на подоконнике. Пироги пахли отлично, это был единственный бесспорный факт в текущей ситуации.

– Телефон есть? – спросил Дмитрий.

– Оставила на улице.

– У меня тоже нет.

– Окно?

Он оценил окно, протиснуться теоретически было возможно, на практике выглядело бы именно так, как выглядело бы.

– Подождем, – сказал и сел.

Я тоже села, взяла пирог, он взял пирог. Мы ели молча минуты три, пироги были хорошими.

– Расписание полива видела?

– Видела. Там пункт три на обороте.

– На случай дождя.

– Я поняла. Это было лишним, – сказала я. – Я бы разобралась.

– С пунктом три?

– С поливом вообще.

– Ты встала в одиннадцать тридцать.

– Помидоры не просят поливать их в шесть утра.

– Помидоры просят поливать их регулярно и не в полдень.

– Капитан, ты когда-нибудь просто позволял чему-то случиться без подготовки?

Он посмотрел на меня, пауза была чуть длиннее обычной.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

Мы смотрели друг на друга, в летней кухне было тепло, пахло смородиной и свежим тестом. Он сидел близко, лавки были короткими, стол был небольшим, и это все было архитектурой летней кухни, а не чем-то еще.

Я вдруг поняла, что у него красивые глаза, цвет голубой, не в отца, а еще ресницы длинные. Плечи прямые, даже когда сидит, это, наверное, уже рефлекс.

Убрала взгляд на герань. Герань была красная, очень насыщенного цвета, интересная герань.

– О чем думаешь?

– О герани.

Он посмотрел на герань, потом на меня. В его взгляде было что-то похожее на понимание, которое мне совсем не понравилось.

– Клавдия Петровна вернется через сорок минут, – сказал. – Она всегда выжидает сорок минут.

– Ты знаешь ее тактику?

– Она применяла ее к отцу четыре раза за первую неделю.

– И как?

– Результативно.

Мы помолчали еще немного. За окном Антон прошел мимо с венком в клюве. Баба Клава вернулась ровно через сорок две минуты, открыла дверь и заглянула с видом человека, который ожидал застать совсем другое, но в целом доволен даже тем, что застал.

– Ну как, поели? Поговорили?

– Поели, – сказал Дмитрий.

– Поговорили, – сказала я.

Она посмотрела на нас поочередно, что-то мысленно записала в свой внутренний протокол и ушла со словами «вот и ладненько». Я вернулась к себе, легла поверх одеяла и уставилась в потолок.

У капитана Бурова красивые глаза.

Перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку. Это была герань. Я думала о герани. Герань. Красная. Очень насыщенного цвета. Я думала о герани еще примерно час.

Глава 4 «Чрезвычайное положение»

Дмитрий

Утро началось по плану.

Подъем в пять тридцать, зарядка, обливание холодной водой, завтрак в шесть пятнадцать. К восьми я уже прополол грядки с морковью, проверил помидоры, починил покосившийся столб у ворот и выпил вторую кружку кофе на крыльце.

Птицы, туман над прудом, тишина. Именно за этим я и приехал в деревню.

В десять тридцать из соседнего дома донеслась музыка.

Она проснулась раньше обычного. Это уже прогресс.

Налил третью кружку кофе и решил, что это просто фоновый шум. Фоновый шум – рабочая вводная, к нему можно приспособиться. В полевых условиях люди приспосабливаются к гораздо худшим условиям.

В одиннадцать музыка зазвучала громче.

В одиннадцать пятнадцать я вышел во двор и обнаружил, что Вероника устроила гусям полноценную фотосессию. Венки, штатив, колонка на крыльце. Антон сидел с венком на шее и смотрел в объектив с таким профессиональным достоинством, будто занимался этим всю сознательную жизнь.

Неделю назад я бы сказал, что это невозможно. Сейчас я просто принимаю это как данность.

– Вероника, гуси должны быть в загоне до двенадцати.

– Почему? – девушка оторвала взгляд от телефона.

– Потому что в огороде открыта грядка с клубникой.

– Антон клубнику не ест.

– Я видел, как Антон ел огурец, шпроты и венок. Версия про клубнику не выдерживает критики.

Она посмотрела на Антона. Антон смотрел в объектив, венок сидел криво.

– Он занят, – сказала она. – Он работает и ничего не съест, и его друзья тоже.

Друзья и сородичи Антона так не думали и косились на клубнику. Я вернулся к своим делам.

Стратегия «игнорировать и продолжать» в условиях ограниченной территории эффективна примерно до первого форс-мажора.

Форс-мажор случился в двенадцать сорок.

Услышал его раньше, чем увидел, – характерный многоголосый гогот, который отличается от обычного гусиного гогота так же, как учебная тревога отличается от боевой. Вышел из-за угла сарая и остановился.

Огород Раисы Захаровны выглядел так, будто по нему прошлась разведывательно-диверсионная группа. Шесть гусей методично обрабатывали грядку с клубникой – с флангов, по центру и в глубину.

Антон стоял у кустов с таким командирским видом, будто лично координировал операцию. Клубника была частично вытоптана, частично съедена. Морковная ботва примята. На помидорной грядке прямо по центру самого крупного куста красовался чей-то след размером с гусиную лапу.

Вероника стояла в пяти метрах и снимала.

– Это, – мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал, – называется «деревенское утро»?

– Я не знала, что они туда пойдут, – она опустила телефон.

– Грядка была открыта.

– Я не заметила.

– Я предупреждал про клубнику.

– Ты предупреждал про Антона. Это был не Антон, это была инициатива всего коллектива.

Антон в этот момент невозмутимо дожевал что-то зеленое и отошел к пруду.

Тридцать шесть кустов клубники. Из них повреждено не менее двадцати. Это два ведра урожая, из которого Раиса Захаровна планировала сварить варенье.

– Вероника!

– Дмитрий!

– Загони гусей.

– Уже поздно.

– Загони гусей в загон и запри на засов.

Как ни странно, Вероника послушалась. Антон шел последним и оглядывался с видом полководца, организованно отступающего. Я смотрел на огород. Потом на Веронику. Она смотрела на огород с выражением лица человека, которому неловко, но который не собирается первым произносить слово «извини».

– Я починю.

– Там нечего чинить. Надо пересадить.

– Значит, пересажу.

– Ты умеешь пересаживать клубнику?

Пауза.

– Научусь.

Она сказала это без иронии. Просто так – и все. Это было неожиданно.