Сдавайся Капитан, это Любовь

Глава 5 «Ночная миссия»

Вероника

Антон исчез в двадцать три тридцать.

Я знала точное время, потому что только легла, только накрылась пододеяльником без одеяла, потому что с одеялом было жарко, только закрыла глаза с намерением наконец-то выспаться.

И в этот момент со стороны загона раздался характерный звук отсутствия. Не звук, а именно его отсутствие. Шесть гусей – это определенный акустический фон, даже ночью. Пять гусей – это уже совсем другое.

Вышла с фонариком, пересчитала. Антона не было. Паразит.

Он сделал это нарочно. Я не могу этого доказать, но я в этом уверена.

Засов на загоне был аккуратно, без следов взлома, открыт. И для чего мы сегодня приколачивали доску? Чтобы этот гад открыл засов и устроил побег?

Антон умел открывать щеколды, это я знала, мама рассказывала, она как-то спалила его за этим. То, что он делал это ночью ради собственного удовольствия, было для меня новой информацией, которую я предпочла бы получить в другое время.

Постояла с минуту, подумала, а потом пошла стучать к соседу капитану. Он открыл через десять секунд – полностью одетый, с таким видом, будто и не ложился.

– Антон ушел.

– Я слышал, как что-то проскрипело. Двадцать минут назад.

– Ты слышал, как скрипело, и ничего не сделал?

– Я думал, ты проверяешь загон.

– В половине одиннадцатого?

– Ты непредсказуема, Вероника.

Это был не комплимент. Но и не оскорбление. Это была констатация факта, и именно поэтому я не нашлась что ответить.

И мы пошли искать Антона.

Деревня ночью – это совершенно другой организм. Днем она понятная, обозримая, с людьми и звуками. Ночью она разрастается, темнеет по углам и начинает казаться значительно больше, чем есть на самом деле.

Фонарики давали два желтых пятна света, которые больше путали, чем помогали.

– Он обычно идет к пруду.

Мы проверили пруд за участком, к которому по обычаю гуляли гуси, пока не приехал генерал Буров, Антона нам не было.

– К Никитичу он ходил однажды. Там яблони.

– Зачем гусю яблони ночью?

– Затем же, зачем он делает все остальное. Из принципа.

Дмитрий посветил фонариком в сторону огорода Никитича. Темно, тихо, яблони стоят смирно, Антона нет.

– Там дальше чей участок? – спросил Дмитрий.

– Тетя Зина. Она держит кур.

– Антон пойдет к курам?

– Антон пойдет куда угодно, если ему интересно.

Мы двинулись в сторону тети Зины. Забор у нее был старый, штакетник с дырами, и в одной из дыр я совершенно отчетливо видела белое пятно.

– Вон он, – я чуть не закричала.

– Вижу. Обойдем через калитку.

– Калитка с той стороны, мы потеряем время. Я через забор.

– Вероника...

Я уже перелезала, зацепившись маминым кардиганом, который я накинула поверх майки и пижамных шорт.

В теории это было просто: одна нога, вторая нога, приземление. На практике между теорией и приземлением оказалась крапива.

Она была повсюду. Высокая, июльская, в полную силу. Я приземлилась прямо в центр, прямо голыми ногами, и издала звук, который в приличном обществе не издают.

– Вероника! – Дмитрий перелез следом, быстро, чисто, без крапивы, что было биологически несправедливо. – Ты в порядке?

– Отлично, – процедила сквозь зубы. – Обожаю крапиву. Очень полезное растение.

Он посветил фонариком. Крапива была мне по пояс, я стояла в зарослях, и жжение распространялось такое, что хотелось кричать в голос и бежать вдаль.

– Дай руку.

– Я сама.

– Дай руку, Вероника.

Протянула руку, он одним уверенным движением вытащил меня из крапивы, я выскочила на чистую траву, едва не налетев на него. Он поймал меня за плечи и удержал. Мы стояли в темноте в полуметре друг от друга.

У него теплые руки. Это опять лишняя информация и совершенно ненужная в данной ситуации.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Антона нашли у курятника. Он сидел снаружи и смотрел на притихших кур через сетку с видом этнографа, проводящего полевые исследования. Куры смотрели на него с нескрываемым беспокойством.

– Антон! Паразит!

Антон повернул голову. Потом снова повернулся к курам.

– Антон. Домой.

Антон встал, отряхнулся и пошел к выходу с участка. Сам, без конвоя, с таким видом, будто и так собирался уходить.

Он просто гулял. Вышел на ночную прогулку и теперь возвращается. Он сделал все, что хотел.

Мы шли обратно молча, ноги у меня горели. Я была в шортах, в одной кроссовке, вторая осталась в крапиве и была найдена Дмитрием, но он, как истинный зануда, ничего не сказал. У пруда я остановилась, Антон пошел дальше один, дорогу домой он знал лучше меня.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – начала я.

– Говори.

– Ты невозможный человек.

Дмитрий молчал.

– Нет, я серьезно. Ты встаешь в полшестого. Составляешь расписание для огорода. Ночью слышишь, как засов на загоне скрипит, и ничего не говоришь, потому что у тебя в голове какая-то схема, которую я уже должна была проверить. Ты вытаскиваешь меня из крапивы с таким видом, будто это плановое мероприятие. Тебе вообще что-нибудь дается с трудом? Тебе вообще бывает неловко, страшно, непонятно, что делать?

Я замолчала, потому что сказала больше, чем собиралась, а это всегда неприятно, когда слова уже сказаны и вернуть их обратно невозможно.

Дмитрий смотрел на пруд.

– Бывает.

– Что?

– Страшно. Бывает.

Помолчал, вода в пруду тихо поблескивала, вокруг стояла тишина.

– Отец всегда держал все под контролем, – сказал Дмитрий. – Каждую точку, каждый участок, каждого человека в зоне ответственности. И все равно однажды не удержал. Человека потерял. Это был не его просчет, это была война, на войне по-другому не бывает. Но с тех пор он держит все под двойным контролем. Я с детства смотрел на это и думал: значит, надо держать еще крепче. Значит, если все контролировать, ничего не потеряешь.

Он повернулся ко мне.

– Я понимаю, что так не работает. Но это единственный способ, который я знаю.

Я этого не ожидала. Совсем не ожидала. Я ожидала колкого ответа или воинственного молчания, но не этого.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты спросила честно. Я отвечаю так же.

Мы стояли у пруда. Было тепло, темно и тихо. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Жжение в ногах почти прошло.

Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный. Я почувствовала это раньше, чем осознала, расстояние между нами изменилось. Мужчина смотрел на меня, и в темноте его взгляд был не таким, как днем, не оценивающим, не отстраненным. Просто человеческим.

Вот сейчас. Прямо сейчас что-то происходит, и я не знаю, хочу ли я, чтобы это происходило.Нет. Я знаю. Именно поэтому мне страшно.

Отступила на шаг.

– Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан Буров.

Он ответил не сразу. Смотрел на меня секунды три-четыре, так спокойно, без обиды, с таким выражением лица, которое я тоже не могла понять, и именно поэтому было страшно.

– Я не провожу экспериментов.

– Все так говорят.

– Я – нет.

Мы молча пошли домой в обход пруда. Антон уже сидел у ворот загона и ждал, когда его закроют, он завершил культурную программу и готовился к ночному отдыху.

Я закрыла засов, проверила дважды.

– Спокойной ночи, – сказал Дмитрий у калитки.

– Спокойной, – ответила я.

Зашла в дом, легла и уставилась в потолок.

Он сказал «я не провожу экспериментов» именно так, без интонаций, без прикрас. Просто сказал, и это было убедительнее любого красивого ответа.

Поэтому я отступила.Потому что если он не эксперимент, то что тогда?

Перевернулась на бок, за окном было тихо, в соседнем доме темно, ноги все еще немного жгло.

Спасибо, крапива. Очень полезное растение.

Глава 6 «Нештатная ситуация»

Дмитрий

Проснулся в восемь утра.

Это был удар под дых. Не в переносном смысле, а именно как удар. Резкое осознание, что что-то принципиально нарушено. Восемь утра!

Лежал и смотрел на часы, как смотрят на прибор, который явно сломан, но неловко в этом признаться.

Пять тридцать – норма. Шесть – допустимое отклонение. Восемь – это уже другой часовой пояс.

За окном деревня давно работала. Где-то стучал трактор, у Никитича лаяла собака, над прудом носились ласточки. Все это происходило без моего участия уже два с половиной часа.

Встал, умылся и поставил кофе. Потом стоял у окна и смотрел на улицу, пока кофе не перекипел. Ночь у пруда не давала покоя.

Не в том смысле, в котором это обычно говорят. В смысле буквальном: она мешала думать о чем-то другом, занимала место, на котором должны были находиться конкретные задачи.

Я хотел поцеловать Веронику.

Это был факт, который я зафиксировал, пока мы стояли в ночи, и который после этого никуда не делся, как гвоздь, забитый не в ту доску. Я сделал маленький шаг, почти непроизвольный. Она отступила. Сказала: «Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».

Сейчас я готов был сказать ей «Браво!», у двадцатилетней девчонки хватило ума остановить то, что могло произойти.

И в этих словах было столько собственного достоинства и такой точный диагноз ситуации, что я не нашел что возразить.

Потому что она была права. Четыре недели – это не время для чего-то настоящего. Это отпуск. Это деревня. Это временные переменные в уравнении, у которого нет долгосрочного решения.

Но я все равно хотел.

Это было хуже всего, не сам порыв, а его иррациональность. Я не делаю ничего без понимания последствий. Это не осторожность, это базовая логика. Действие без анализа последствий – это импульс, а импульс на службе стоит жизни. Это усвоил не из книг.

Почему-то именно здесь, в деревне, с дочерью жены моего отца, которая шумная, неуправляемая и которая совсем не в моем вкусе, эта логика давала сбой.

Вероника была хаосом. Абсолютным, последовательным, неисправимым хаосом.

Она снимала гусей в венках. Она лезла через заборы в крапиву без фонарика, в одной кроссовке, в коротких шортах. Она могла разбудить тебя в ноль часов тридцать минут из-за пропавшего гуся, а через пять минут стоять у пруда в темноте и говорить такие вещи, что у тебя перехватывало горло.

Она не боялась меня. Совсем. Ни тона, ни взгляда, ни молчания. Она смотрела на меня как на равного, как на человека, у которого можно потребовать честного ответа и получить его. Это был непривычный опыт. Не неприятный – непривычный.

Кофе я все-таки выпил. Невкусный, потому что перекипел, пока я стоял у окна и думал о вещах, о которых не следовало думать в рабочее время.

Потом вышел во двор.

На соседнем участке было тихо. Занавеска на окне Вероники задернута – спит. Антон сидел у калитки с видом гуся, который примерно понимает, что о нем думают, и в целом с этим согласен.

– Ты доволен? – спросил.

Антон моргнул.

– Закономерный вопрос, – согласился и пошел проверять огород.

Клубника после вчерашнего нашествия выглядела удручающе. Кусты примяты, несколько вырваны с корнем. Я осмотрел, прикинул, что можно спасти. Примерно треть.

Не катастрофа, но неприятно, в том числе потому, что огород принадлежит Раисе Захаровне, которая доверила его нам, то есть, по существу, мне, потому что Вероника была категорией непредсказуемой.

Хотя про зону ответственности она сказала правильно. Признала без подсказки. Это уже что-то.

Баба Клава появилась в половине десятого.

Я услышал ее со стороны улицы, женщина шла и уже разговаривала, хотя собеседника еще не было. Это был ее обычный режим работы: начинать рассказ заранее, чтобы к моменту встречи уже быть на середине.

– Иван Миронович, доброе утро! – она вошла в калитку, осеклась и посмотрела на меня. – Ах нет, это Дима. Вылитый отец, я каждый раз путаю.

– Доброе утро, Клавдия Петровна.

– Как спал?

– Нормально.

Это было неправдой. Но некоторые ответы существуют не для передачи информации, а для поддержания разговора в рамках приличий.

– Я к тебе с просьбой, – она поставила корзинку на ступеньку. – У меня в сенях дверь перекосило, открывается с трудом. Никитич говорит, петли надо переставить, а сам не берется. Руки, говорит, не те. А у него руки-то нормальные, просто лень. Вот такой человек, жена у него была Марья, я тебе рассказывала? Работящая была женщина, при ней и забор стоял, и крыша не текла, и огород...

– Клавдия Петровна.

– Да-да, помер Никитич, к чему я. Нет, не помер, я это к тому, что Марья-то еще в живых, она к дочке уехала в Тверь, вот с тех пор у него руки и не те, потому что некому за ним следить. А ты смотри, Дима, оженись вовремя, это я тебе по-соседски говорю, потому что потом – сам видишь.

– Дверь посмотрю.

– Вот и хорошо, – она удовлетворенно кивнула и тут же продолжила: – Я тут с Зиной говорила, это которая кур держит, видел ее?

– Видел.

– Она говорит, ночью гусь к курятнику приходил. Твой, что ли? Или Раечкин?

– Раечкин.

– Антон, да? – она посмотрела на гуся с уважением. – Ну, этот далеко пойдет. Характер есть. Вы с Вероничкой вместе искали?

– Вместе.

– И как, нашли?

– Нашли.

– А потом?

Вот здесь нужно было быть осторожнее. Баба Клава задавала вопрос «а потом?» не потому, что не знала ответа, а чтобы сравнить версии.

– Вернулись домой.

Она смотрела на меня секунду с тем прищуром, который у нее означал «информация принята, но неполная».

– Хорошая девочка Вероничка, – сказала потом. – Живая. Слишком. Не то что некоторые нынешние, сидят в телефонах и ни здрасьте тебе, ни пожалуйста. А эта – с людьми разговаривает. С гусями разговаривает. С тобой вот тоже, я слышу, разговаривает.

– Слышите?

– Деревня маленькая, Дима, – она произнесла это с таким спокойствием, которое не оставляло пространства для возражений. – Ты к ней хорошо относишься?

Вопрос был задан прямо, без обертки, в духе Вероники. Я подумал, что, может быть, они немного похожи, эта стремительная семидесятилетняя женщина и та, что спала сейчас за задернутой занавеской.

– Идемте смотреть дверь, Клавдия Петровна.

Она кивнула с видом человека, который получил ответ, пусть не словами, но получил.

Дверь в ее сенях действительно перекосило, нижняя петля ослабла, верхняя держала, отсюда и перекос. Я нашел в ее хозяйственном ящике отвертку и шурупы нужного размера, у деревенских людей старой закалки хозяйственные ящики всегда укомплектованы. Работа заняла двадцать минут.

Пока я работал, баба Клава стояла рядом и рассказывала про Петьку с соседней улицы, который держит пчел и продает мед дачникам по цене, которую баба Клава считала несправедливой.

Про то, что у Зины куры не несутся уже вторую неделю, и она думает на соседских котов, хотя коты тут ни при чем. И про то, что в прошлом году на деревенский праздник приезжал ансамбль из района и пел так, что у Никитича заложило уши на три дня, а он и рад был, потому что жена звонила.

Я вкручивал шурупы и слушал.

Это был отдых. Странный, непривычный, но отдых. Когда тебя не спрашивают ни о чем важном и не ждут решений, а просто рассказывают. Про Петьку, про кур, про ансамбль. Про жизнь, которая идет своим ходом и никого не спрашивает.

Дверь открылась легко, с первого раза, ровно, без усилий.

– Вот спасибо, сынок, – сказала баба Клава. – Руки у тебя хорошие. Отцовские.

Сложил инструменты, попрощался и пошел обратно. У калитки оглянулся, на соседском участке занавеска была отдернута. Окно открыто. Вероника проснулась.

Четыре недели. Четыре недели отпуска, и одна уже почти прошла.

«Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».

Зашел к себе, сел за стол и открыл список задач. Пункт седьмой – кровля сарая. Пункт восьмой – подвязать помидоры. Пункт девятый – позвонить отцу.

Про отца я думал отдельно. Он уехал с Раисой Захаровной такой счастливый, живой, наконец-то позволивший себе то, что откладывал тридцать лет. Он нашел человека, который не боялся его и не пытался им командовать, который смотрел на него как на равного.

«Ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».

Это сказала Раиса Захаровна. Про меня. Я закрыл список задач.

За окном Антон шел к пруду со своими товарищами своим маршрутом, своим темпом, ни на кого не оглядываясь. Существо с четкими приоритетами и абсолютным спокойствием насчет того, как на это смотрят окружающие.

Я его уважал. Это по-прежнему было правдой.

Что касается всего остального, я пока не принял решения. Но восемь утра вместо пяти тридцати – это был, пожалуй, первый симптом надвигающегося апокалипсиса.

Глава 7 «Не мой типаж»

Вероника

Вернулась домой и легла в кровать с ощущением, которое мне совсем не понравилось. Ощущение было теплым. И это было проблемой.

Не должно быть никакого теплого ощущения. Должна быть усталость, жжение в ногах от крапивы и законное раздражение на гуся, который испортил мне сон. Все остальное – лишнее.

Дмитрий стоял у пруда и смотрел на меня так, как не смотрят на человека, которого хотят вписать в расписание между поливом и кровлей сарая. Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но я почувствовала его всем телом.

И отступила. Потому что правильно. Потому что надо. Потому что он не мой типаж.

Мой типаж – это люди живые, спонтанные, которые могут среди ночи предложить поехать к морю или купить мороженое в три часа утра. А не люди с таблицами полива и пунктом три на обороте. Не люди, которые в отпуске встают в пять тридцать и считают это нормальным.

Хотя встать в пять тридцать, чтобы полить чужой огород, пока хозяйка спит – это, если честно, не совсем то, что делают люди без сердца. Это, можно сказать, жест – и такой весомый жест.

Закрыла глаза.

Стоп. Мы не думаем о Дмитрии Бурове. Мы спим. А капитан пусть занимается хозяйством, он сам вызвался.

Проснулась в одиннадцать с ощущением, что недоспала, хотя спала достаточно. Это была месть крапивы. Жжение немного прошло, но ноги все еще напоминали о вчерашнем. Полежала минуту, глядя в потолок, потом взяла телефон.

Сорок два уведомления.

Большинство из них были от подруги Вики, которая единственная из всех знала, куда я уехала так быстро и почему. Но один конкретный человек был заблокирован везде. И эта блокировка стояла намертво уже неделю.

Костик.

Даже мысленно произносить это имя было неприятно. Костя Орехов, двадцать два года, студент пятого курса, улыбка, как в рекламе зубной пасты, а еще колени на которых на той вечеринке сидела рыжая мымра в слишком короткой юбке и с таким видом, будто это было ее привычное место.

Вот же сучка!

Мы встречались полгода. Полгода – это не случайное знакомство, это уже что-то. Мне казалось, что мы движемся куда-то. Не быстро, но движемся. Я не торопила, он не торопил, и это было хорошо, потому что я хотела, чтобы мой первый раз был правильным.

Да, я девственница в двадцать лет, и это уже, как говорит Вика, диагноз.

Не потому что я живу по какому-то средневековому кодексу, и не потому что подруги правы, называя меня занудой и говоря, что я многое теряю. А потому что это моя жизнь и мое тело, и я хочу, чтобы этобыло с тем, кого я люблю и кто любит меня.

Костик, судя по рыжей на его коленях, эту концепцию не разделял.

Я уехала к маме на следующий день, раньше, чем планировала. Мама спрашивала, почему так внезапно, я сказала «соскучилась», и это была правда – неполная, но правда.

Зачем грузить маму в ее медовый месяц? Она счастлива, она только что вышла замуж, она смотрит на Ивана Мироновича как на личное счастье. Рыжая мымра на коленях Костика в этот пейзаж не вписывалась.

Телефон завибрировал. Вика. Я нажала «ответить» и сказала «привет».

– Ника, подожди, не отключайся.

Голос был не Викин. Опустила телефон на секунду, посмотрела на него, как на предмет, которому не доверяю. Потом поднесла обратно к уху.

– Как ты взял телефон у Вики?

– Она разрешила. Ника, выслушай меня.

– Костя, – сказала, вставая с кровати, – у тебя есть ровно тридцать секунд, после чего я отключусь и заблокирую Вику тоже. И передай ей, что она мне больше не подруга.

– Ты неправильно все поняла.

Вышла на крыльцо, утро было хорошим, теплым, с запахом травы и маминой смородины. У нашей грядки Дмитрий привязывал помидоры. Заметила это краем глаза и переключила все внимание на гусей.