- -
- 100%
- +
Бурый немножко пьян.
Он льнет к подлокотнику кресла в надежде уснуть прямо здесь, в зале, перед бормочущим что-то там себе под нос теликом, но организм не слушается желаний. Плевать. У него все равно куча мыслей в голове, не хотелось бы, чтобы они разбудили где-нибудь под полночь. А что в них? Один человек, ступавший в эти стены раз пять за три года и не выходящих из бурых грез.
И то – на пороге – да-да, вот курсовая, ошибок немного, я подкорректировал что надо, держи. И дверь вновь закрывалась.
Черт подери.
Бурый путается в ногах, словах, событиях, когда дело касается его – потеют ладошки, головка кружится – он точно уже залпом глотнул хорошего полу-сухого и терпкого, не щадящего и моментально вырубающего. Ему копна черных волос кажется идеальным обиталищем для своих пальцев, широкие плечи – для своих рук, а все долговязое, алебастровое тело прекрасной прогулочной дорожкой для губ. Он часто забывает, что говорить и думать – разные процессы, поэтому иногда отвечает про себя, а не вслух, и стоит, молчит, смотрит на свою возвышенность. Неподъемную.
У Черного 24/7 прекрасная жизнь, хорошая учеба и подвластное его обаянию общество – еще и хорошие отношения с родителями (нереально) – вообще охуел.
Бурый и любит, и завидут, и ненавидит одновременно: «эй, кретин большеглазый, я измотался чувствами к тебе – смотри, полноценная мумия – и меня жутко бесит твоя улыбка а-ки «привет, ХОРОШИЙ ЗНАКОМЫЙ». Это мысли, это всё про себя.
У Бурого проблемы с универом размером с Солнечную Систему, на пороге отцовского дома в лучшем случае встретят со сковородкой (в худшем не пустят вообще), а со всех сторон дурной, презрительный взгляд – завсегдатая норма. Что сказать. Параллельные прямые, не пересекающиеся совершенно. А **** Бурый выступает абсолютно в любой истории – эдакий лузер-сучонок с розовыми волосами (дурная его башка), большими футболками – натуральнами мешками (кстати о мешках – под глазами еще одни) и вздернутым характером.
Бурый немножко пьян.
Черный, Черный, Черный…
Этакая неуклюжесть с милостью, присущая только хорошим мальчикам, доброта и услужливость в глазах – в них можно раствориться, а можно утонуть, что выбирешь? – приятная улыбка на одну вторую лица, на самом деле крепкие руки: пять лет баскетбола однако прошли не зря, теплая кожа – наверное, такое же сердце. Нет, не наверное. Черного даже идеализировать не надо – вот он, стоит перед тобой, оправдывает все ожидания сразу. Но Бурый знает – Бурый знает всё – что он легок на влияние, его можно изменить, и попадись он в его руки, Черный моментально стал бы плохим. О да, Бурый вытащил бы на свет черную лошадку, что пасется внутри; оседлал и навсегда сделал бы своей. Может, Черный и ведет кружок рисования у детей, и занимается лепкой анимаций из пластелина, может, он вырезает снежинки к Новому Году и кормит городских голубей, и сдает кровь, и собирает деньги на спасение арктических мишек – у Бурого иногда так зашалит воображение, что он четко может расслышать в голове его прерывистый, пошлый стон.
Бурый немножко пьян.
Совсем чуть-чуть.
Он бежит расфокусированным взглядом по стене и считает трещины. Сбивается на шести и переходит к своим собственным. Тысячи. Мигающая над головой лампочка точно секундомер взрывчатки – а вообще, было бы неплохо, разнеси она всё тут к чертям.
Все равно нечего терять.
На столе – пошедший белой паутиной по дисплею телефон со включенным столбцом будильников на завтра. Жизнь, она, сука, идет своим чередом, она тебя не ждет, мол, эй, дружище, догоняй, она сверкает тебе голой жопой и прекрасно знает, что ты помчишься за ней.
Бурый, может, и пессимист, но не гиперболист, его без преувелечений все давно заебало.
Что там – в кошельке катышки каких-то бумажек и подобие черной дыры (в холодильнике такая же, только белая и со льдом); в прихожей смятые комки медицинских направлений и смехотворные счета на лекарства – запущенный бронхит и изношенный желудок – немаленькие долги всем друзьям и не друзьям (шучу, друзей нет), примерным тихоням, что мило улыбаются, тактично намекая, и последним уебищам, поджидающим за каждым углом с намерением вытрясти из тебя свои деньги.
Просто отсутствие какого-либо желания что-либо когда-либо как-либо делать. Блядь, почему жить так сложно? Бурый как-то подошел к Серый и задал этот вопрос напрямую, искренне, глядя в глаза – он единственный, кому парень готов вот так открыто говорить, материть мир и всех его жителей, и делиться всем дерьмом, что на него выливается. После этого вопроса Серый одарил его ухмылкой – Серыйсевской, неподдельной, знакомой – и уволок парня подальше от глаз, что уже готовы были запечетлить момент Бурого раскола.
Он правда ему помогает – горячими поцелуями в замкнутом пространстве его мысленных потоков и времени, в жарком помещении, в его слезах, стекающих по четырем щекам. Серый понимает, Серый всегда понимает. Он Бурому притупляет отчаяние, оставляя легкую усталость, после которой и можно себя уже не винить – кому что он обязан? Это жизнь, в ней бывает по-разному. Бурый один раз набрался глупости прохрипеть после произошедшего короткое и тихое «прости». Серый удивленно тогда на него взглянул, коротко рассмеялся и дал сигарету, с намеком на то, чтобы такого больше не было – они оба взрослые люди. Совесть начинается там, где заканчивается отчаяние. Она у Бурого есть, она просыпается по ночам, точит когти на пару с уже грызущими мыслями и впивается в какую-нибудь чувствительную часть. Чаще всего, в живот.
Бурый, кажется, плачет.
Черный в голове ироничной картинкой всегда стоит на Северном полюсе и машет ему рукой, тогда, когда тот – на Южном. Он в своей синей шапке с бонбоном, рядом стайка забавных пингвинов – его кореши – и красные санки у ног; Бурый сидит под кактусом и жует сдохшего скорпиона. Как же жарко.
Черный – его маленькая соломинка прошедших трех лет. Он встречает его в коридорах, обычно – одного, иногда – с компанией друзей, он сидит за два столика от него в столовой и иногда сталкивается в студенческом кафе: парень как всегда весел и задорен, ест пиццу и колу, иногда остается на ягодный чай.
Бурый знает так много.
Вот, какая информация ему действительно приедается и не вылетает из уха. Он в курсе семьи Черного, работы родителей и сестры, музыкального кружка и кто когда подарил первую гитару, с которой все началось, имена баскетбольных приятелей по команде, время их дружеских матчей на старой площадке у школы, предпочтения в еде и одежде, любимые группы, книги, первые отношения. С девушкой – ха-ха-ха– и все закончилось не плачевно, как полагается первой любви, а спокойно, на уровне: «поняли, что не подходим», и хорошими друзьями после разрыва.
Потом – Бурый не уверен, но вроде больше никого не было, несмотря на большой выбор и предложения. Бурого забавляет мысль о том, как он присоединяется к отряду претенденток на отношения с лозунгом: «Черный, выбери меня»!
Влюбленный мальчик – несчастный мальчик.
Бурого будоражит от мысли того, как Черный врезается в стену, им снесенный и придавленный, как глубоко и горячо отвечает, пытаясь захватить инициативу – размечтался – но Бурый сильнее впускает пальцы в волосы, языком скользит по губам; умело дает понять, чем все закончится. Он не знает, что ново для Черного, но не важно – он всему научит, со всем познакомит – он покажет, что значит всецело кому-то отдаваться, в кого-то нырять с головой. Он готов – он будет смотреть и смеяться над всеми его забавными рисунками на полях тетрадей, будет ждать его у сетки, подбадривая для победы в игре, станет кормить его завтраками (после того, как посмотрит определение «кулинария» в словаре) и говорить, куда он подевал свои рубашки, что наверняка по утрам вечно теряются.
Только позволь, блядь.
Бурый немножко пьян.
Он не понимает, почему эта сука на ту же букву «с» так обходиться с ним – не дает шанса за что-нибудь уцепиться или что-то наладить, совсем не помогает. Говорят – бросить на произвол судьбы, так судьба его перекинула с фразой: «не, пусть сам разбирается». Замечательно. Бурый разучился чего-то ждать, а надежда – понятие вообще из параллельной вселенной. Ему просто достаточно этих шести трещин в косяке и знания, что завтра у Черного день рождение – он будет радостный, с шариками на запястье и красными ушами, окруженный со всем сторон поздравительными возгласами и улыбчивыми друзьями; он будет счастливым на толику больше обычного, светиться чуть ярче – Бурому заслепит глаза.
У Бурого в таком состоянии пальцы живут отдельно от тела, от разума; он пропускает сквозь себя все ветра города, заглянувшие к нему через окно, сидя на подоконнике с телефоном в руках. Видимо, и разум куда-то выветрился, раз он отыскал номер Черного под контактом «Он» и кусает губу, неправильно тыкая в знаки клавиатуры.
Холодная ванна не отрезвела, вечерний воздух – тоже, значит всё официально может лететь к чертям: он попытался. Бурый пьян, у него на губах – кровяная соль, а на часах уже где-то ближе к утру, а значит… Значит, уже самое время.
«Я желаю тебе счастья, которого у тебя и так дохуя»
«Желаю здоровья, которым ты пышешь во все легкие, в отличие от меня»
«Любви, которая тебя окружает вместо кислорода.»
«Мне бы кусочек твоей».
Бурый чертыхается и матерится, он совсем не умеет писать поздравления.
Он думает: потяну до рассвета, а там обязательно засну.
Стирает половину и начинает снова, борясь с координацией или что там отвечает за движение пальцев. Он пишет «тебе семнадцать, замечательный возраст, чтобы начать воплощать мечты». Он не пишет, что это самое время для разочарований в жизни, сломанного сердца, преображения вредных привычек и уничтожения себя и других, нет.
Выбивает прохладными кончиками: «обязательно найди себя девушку, с которой будешь счастлив». Он не пишет, что, скорей всего, девка воспользуется его статусом хорошего крутого парня, бросит его на выпускном вечере, останется в памяти как зудящая язва, которая, если подумать, и не нужна была.
Что Бурый будет всегда неподалеку биться об осколки бессилия и бутылок.
«Определись в жизни». Да, обязательно, найди что-то наименее для тебя сносное, от чего не будет трещать по вечерам голова и не прорастет ненависть к понедельникам в семь утра. Непременно.
Бурый смеется в запястья, понимая, как у него запущены представления о будущем, как он ничтожен – а Черный же (он чуть не забыл) другой.
Конечно, у него всё будет хорошо, как и в прошедшие годы, он научится любить – без него – он всё будет так же смеяться. Это Бурый протрет в пыль всё имевшееся у него ничего: прокурит окончательно мебель, испортит до крайности волосы, перестанет платить за ТВ ; тупик. У него под окнами будут разбиваться частички испорченного человека и выть бездомные псы. В его эмоциональной шкале выстроится прямая линия, его глаза потеряют цвет; Черный будет совсем другим.
Черный же маленькая ракета на старте перед всеми орбитами, он же ждущий пушечного выстрела гонец перед черно-белой дорожкой, разрывающая кокон бабочка, вот-вот взлетит.
Бурый уже рыдает в запястья.
Он смотрит на плывущие предложения, пытается проверить на ошибки и думает: поймет. В ночи люди все одинаковые, небрежные, реагируют мутно и забывают быстро – его поздравление улетит в пустоту и воспримется сном.
Влюбленный мальчик смотрит вниз с этажа, на промокший асфальт и им дышат ветра в маленьком тельце. На улице определенно холодно, но Бурый не чувствует; ему кажется только, что пахнет машинным маслом и дымом. На полу комнаты растекается темное пятно, его источник спрятан в темноте – Бурый решил, что сегодня больше ни глотка.
Он и так уже достаточно пьян.
Он печатает «в общем, с Днем Рожденья, Черный» и ждет минуту, бьющую в грудь динамитами прежде чем дописать «Я же, блядь, так тебя люблю» и зажимает палец на кнопке «отправить» как ножницы на проводе бомбы.
Экран весь в прозрачных разводах, подсвечивает белым квадратом измученное лицо с запекшейся грустью, въевшейся в черты болью, бледной усталостью. Где-то сзади на диване валяется куртка Серого, которую тот одолжил сегодняшним днём; Бурый тогда, глотнув воздуха, скатился по бетонной стене к ступеням, зажимая ладонями лицо. Серый присел рядом с ним на корточки со своей «всегда под рукой» понятливостью и накинул на дрожащие плечи кожанку. Холодно, сказал он. Можешь не возвращать, сказал он. Запах Черного это горький клубничный чай и шоколадные конфеты из коридорного автомата – Бурый без понятия, откуда знает его и так четко . Куртка не пахла ничем. Совершенно. От озноба не избавила, но слезы впитала, спасибо.
Бурый отпускает палец.
Ему почти что легко, ведь у Черного нет его телефона, номер останется неопределен. Мало ли, кто там в него «так, блядь, влюблен».
Он вспоминает, как когда-то давным-давно, из раздела: «а может, и не было вовсе» на улице перед школой Черный ему помог, обратил внимания. Тот год был зимой щедр на снег, а у мальчиков неоспоримая традиция: после уроков – снежки. Бурый это ненавидел, и снежки, и мальчишек, но его в один день подвергли расстрелу, щедро, сильно, почти издевательски. Под массовый смех он свалился в сугроб, совсем мокрый и обессиленный, продрогший и решил так себя и похоронить. Послышалось короткое «хватит» басисто и серьезно, а владелец голоса подошел к Бурому, протянул руку и сказал: «Извини. Мы больше не будем»; Чанелиным ресницам так классно идут снежинки.
В морозилке кончаются кусочки льда, одни таят на дне треснувшего бокала, другие замерзают внутри, что не растопит ни одна Герда, ха-ха. Снега не было ровно уже ровно пять лет, как и той близости большеглазого лица, как и сцепленных рук – маленьких красных и больших в голубых перчатках (Бурый всё помнит, ну почему).
Черный проведет свой январь на крытом катке с друзьями, редких замерзших лужах и в жарких кафе с вкусным мясом; Бурый встречает зиму на окне в тунике и пьяным.
Немножко.
Сейчас-сейчас, он только дождется рассвета и обязательно уснет.
Сейчас, он только разотрет по лицу слезы грязными разводами, продавит локтями ребра и перестанет так часто дышать (холодно), ему только выбросить из мыслей радостное лицо в кружащем над головой конфетти, искреннюю улыбку и смущенное «спасибо» всем тем, кто не побоится высказать добрые слова в глаза. Только смирится с тем, что Черный (Черный…Черный…) никогда больше не переступит его порог. А ведь его миниатюра так забавно смотрится в дверной глазок.
Бурый немножко пьян.
И чуть-чуть убит.
Он не выдерживает и съезжает щекой на своем плече, растягивается на подоконнике, не чувствует как выпадает телефон с всплывшей смс-кой с коротким «Спасибо, Бурый.»
Солнце встает без него.
Бурый бредет вдоль заплесневевших улиц, покрытых засохшей коркой выплеснувшего алкоголя и людских слез, слюнь и крови. Вокруг из стен многолетних домов слышится весь собранный шепот отскакивающих от них когда-то матов и человеческих криков, полуночных, впопыхах вырвавшихся, таких, какие бывают только в темноте и под звездами.
В такой же темноте, в которой Бурый сейчас, один – вокруг, с миллионами – ввысь.
Вон они, глядят на него своим серебряным взглядом, весьма презренным, потому что ну за что его любить?
Можно только ругать и наказывать холодом под одеждой.
Вдалеке крики таких же, заблудших или обессиленных, Бурый слышит – чувствует разбитость и безнадежность этой ночи, забравшейся к нему в нервы. Застывшей там. У него на языке сухость вина, красного, и еще бы пару капель на него, чтобы бездна разверзнулась до конца – сейчас он ходит по её краям.
Чувства неясны, в смысле, точно холодно снаружи, противно внутри, и больше ничего не определить, но что-то точно есть, он ощущает, его же переполняет, разрывает, он же трещит по швам, смотрите.
Никто не смотрит.
Бурого тошнит, последний бокал или хотя бы его половина были ни к чему, но наливал не он, не к нему претензии. Друзья, а точнее, затертые знакомые всегда спаивают как-то неумело, словно собаку. Парень и чувствует себя так.
Хочется танцевать под собственную мелодию в голове как-то вспомнившуюся, там так много слова «fuck», что оно едва не срывается с языка при каждом бордюре. Луна кажется костлявой – представляете, Луна? Все её серые впадины, точно выпирающие скулы, подчеркнутые кости – почему бы и нет?
Бурому кажется она уродливой, а потому думается, что они бы подружились – два фрика, медленно плывущих куда-то вдаль, всегда так не вовремя сгоняемые ярчайшим диском Солнца, которое всем нужно, которого все ждут.
На Луну всем срать.
На Бурого тоже.
Прохожие его даже не жалеют глазами, скорей оплевывают – ладно, он бросает каждому по равнодушному взгляду, всегда неправильно распознанному.
В мыслях опять же – Соднце, только ярко-красное по волосам и теплое по коже, рядом с которым он так ничтожен и безнадежен. Черный – даже его имя какое-то горячее и жжет нещадно, но так желаемо. Сейчас, наверное, спит в своей спальне или занят профильной математикой, черт угадай, да и не важно.
Бурого снова закрутило в цитадель своего беспредельного самопоедания, вновь проблемы сжали на затылке и окунули в свой тазик. Отражение Чана плавает где-то на самой поверхности, и оно – основное.
Пульс снова играет Моцарта, давление – Баха, Бурый нихрена не разбирается в классике, но факт в том, что ему по здоровью дерьмово. И больше того.
Он забыл номер парня, у которого занял на пачку сигар, давно выкуренных: совсем лажает память, интуиция, логика, ориентирование – он даже сейчас не уверен, что идет домой. И снова – в низшие успокоительные – алкоголь, тупое обезболивающее, что пройдет быстрее, чем наступит следующий день. А что изменится?
Ровно число на календаре где-то в потерянном телефоне, темнота подглазных мешков и степень ненависти к самому себе.
Черный вчера выиграл на олимпиаде по истории, праздновал ореховым тортом и сладкими соками.
Бурый сегодня запивал водку просроченным пивом и жевал подтаявший лёд.
Он помнит, как ненавязчиво и с максимальной дрожью попытался вроде поздравить с победой, запинаясь на каждом шаге и на половине каждого слова, но… но… он увидел в ответ мешанину из несфокусированного внимания и жалости, причем второго составляло процентов семьдесят.
Такая темноглазая, щадящая и безнадежная жалость, что Бурого едва не вывернуло на свой же принятый стакан, который ему любезно протянула такая родная рука. А ведь ему казался прогресс чем-то вроде возможного, однако…
Он выбежал из школы как отхлещенный по щекам и, кажется, снес забор своим постыдным напором, с которым бежал с крыльца и дальше. Казалось, его конечная точка – сам край земли, где бы точно не нашлось ничьих глаз.
Но те, чернее, большие, любимые и жалеющие смотрели отовсюду, под любым углом, запрятанные внутри и калящие сердце.
Бурый едва не пинал каждую проходящую кошку с долей выливающейся из ушей злости, негодования, ярости куда-то деться. Желательно, навсегда и с забвением. Сейчас что-то вроде того. Половина второго или сорок минут, он один на проспекте с ледяными фонарями молчащей улицы и противным запахом мусорок.
Хочется, чтобы в конце пути его ждали слова «Я так тебя ждал!» или хотя бы запущенное в рожу полотенце за позднее время, но там, вероятнее, ждет плоскость дощатого пола с засохшим вином и ветер, выпущенный занавесками на макушку как «спокойное ночи».
Бурому так хочется лета не только по утренним новостям где-то из соседнего окна (у него телевизор отключен круглосуточно), но и по погоде жарким плюсом, и на душе – любовью. Её же внутри, где-то там, так много, если откопать – хоть строй небоскребы чувств, да смысл? Они будут пустовать и вскоре обрушаться руинами подорванных надежд.
Ты, кретин, проснись! Не в прямом, а моральном смысле, ты хлещешь напитки взрослых, а по грезам такой ребёнок, раз еще что-то пытаешься склеить. Не видишь – бумага старая, клей засох, руки корявы по жизни, так куда же ты лезешь? Боже, он же такой параллельный, исчезнет через год куда-нибудь в края умников и умниц, у которых всё классно на каждой ступени жизни, а ты – рожденный ползать, подлижешь кровь с загнивших рубцов крыльев и притаишься в норе. Серый уехал, не в ком даже глушить крики и слабость, вернется не скоро, пройдет само вряд ли. Ну что же ты?..
Черный такой красивый с этими волосами.
Самый июнь – самое оно, под яркие кеды и баскетбольную форму, в челке прячутся светлобокие зайцы, на затылке горят пожары полуденных лучей. Бурому хочется пропустить ладони сквозь это тепло, но он даже в мыслях не подойдет на шаг ближе. Вокруг как черный лабиринт, только без выхода.
Улица холодеет, или это внутри – непонятно, но тело реагирует, значит, всё не так плохо. Парень проводит пальцами по волосам, а те мокрые – дождь что ли был, или это он поднимал над собой бутылку? Может, слезы, подобно отливу, потянулись к Луне?
Хотя нет, он не плакал. Уже отвык, пересилил, прекратил из привычки. Только тупая зависимость от мрака и желания забраться в него поглубже – от неё никуда не деться, хоть ножом из души вырезай.
А если так можно, то Бурый первым делом выковыряет оттуда Черного, грубо, с корнем, задевая все внутренности, испуская дух, но наружу, вон, без остатка, поскорей, не жалея. Он так глубоко засел.
Развивая гипотезу, Бурый бы в тот же момент и сдох – слишком много затронуто им, чтобы остаться после извлечения живым, ну и ладно. Он все равно не связан ни одним тросом обязанностей, привязанностей или ответственности за что-то. Потерянный не кем-то, а самим собой, и никому не принадлежащий – зачем таким быть частью сморщенного мира и в принципе быть?
Бурый не идет ни к мосту, ни к круглосуточной аптеке, ни за веревкой, нет, он еще «вдох-выдох», он не собирается выходить из игры, она просто давно проиграна и смысла в ней нет, [но]
Пусть завтра его скорей всего будет откачивать скорая по вызову этих же прохожий, а долг покроют пару новых синяков, ему хочетсяхочетсяхочется еще ни раз и не два видеть за сеткой площадки хотя бы издалека это ярко-красное пламя над улыбающимся, загорелым лицом. Не к нему направленным. Не ему принадлежащим и не скользящим между его пальцами, не его губами целованным.
Боже, почему иногда смысл существования, которое уже и так сведено к минимуму, заключается в чьем-то силуэте перед глазами?
Бурый… Он смеется вслух над собой, приютившийся у ствола очередного фонаря и вот сейчас, прислонившись к шершавому бетону, когда стрелка пошла за третий час, когда весь район точно полуспит, полуотключен, слезы бегут – вниз, по щекам, к ботинкам, к бороздам асфальта.
Бурый смотрит сквозь них на свои ладони и ради иронии впивается ногтями в левую сторону груди. А может, получится..?