Суккуб

1. Весна 2005

Я стояла с поднятыми руками в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел мне в глаза.

«Это врач», – сказала я себе.

– Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Здесь холодно. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могу.

– С какой регулярностью?..

– Я поняла вопрос.

– У вас небольшая мастопатия. До тех пор, пока не будет болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

– Вы ничего мне не пропишете?

– Пропишу. – Он не отрывал взгляда от карточки. – Наладьте половую жизнь.

Совет – среднее между издевательством и предложением. Я должна с кем-то спать, чтобы не заболеть? Вы врач или кто?

– Вы можете идти.

Я не могу сдвинуться с места. Название мази на бумажке меня не устраивает. Нужно что-то сказать, но слов нет.

– Вы можете идти.

Я вышла.

Я девственница. Никогда ни с кем не спала. Не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронуться до меня. Хотя бы дотронуться.

Наладьте половую жизнь.

В коридоре полно женщин. Если я вернусь и скажу, что не хочу пока ни с кем спать? То есть хочу, но не нашла.

Сердце бьется в груди о маленькую мастопатию.

Он спросит: «Я могу вам помочь?»

Я скажу: «Да. Вы можете…»

Наверное, усмехнется.

Вцепившись в сумку, иду к выходу. Шаги отдаются в висках. Не думала, что придется с кем-то спать ради здоровья. Дико. Не романтично.

Могу я справиться сама? Гормоны. Необязательно нужен мужчина, чтобы впрыснуть в кровь прогестерон. Надо порыться в интернете.

***

Третий час в библиотеке. За спиной приходят и уходят:

– Я пошла, до завтра!

– Эй, Урод, есть дело.

Читаю аннотации в электронной аптеке, смотрю на цены. Если буду тратить столько на лекарства… Может, зря паникую? Не всегда же одна. Само рассосется. Средства есть: бабушка кладет на книжку аренду за квартиру в Самаре.

Нет, не вариант.

– Кусок, – голос принадлежит Уроду.

Я оборачиваюсь. Крупный парень с потока:

– Идет. К среде, усек?

Урод кивает, возвращаясь к брошюре. Бугай уходит. Я смотрю на полоску света между тяжелых штор. Два часа назад она нервировала меня. Теперь солнечный луч добрался до Урода – щуплого рыжего парня, которого мы сделали изгоем. Пересев, он продолжает искать и записывать.

Урод поднимает взгляд и упирается в меня. Я отворачиваюсь.

***

О том, что сегодня суббота, думаю еще до того, как открыть глаза. Смотрю на соседнюю кровать. Анька спит. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Я шевелю пальцами рук, заложенных под голову. Что-то скребет затылок. Вынимаю правую, хочу поднять левую – кисть падает на лицо. Так начинается утро. В какой бы позе я ни проснулась, иногда у меня нет рук.

Анька открывает глаза:

– Сколько время?

Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда смотрит на парня за спиной. Иногда на место, где он мог бы лежать. Но чаще – на меня.

– Лид, сколько время?

– Суббота.

Я здорова. Больные лежат в больнице и глотают тонны лекарств. Я – отклик времени, продукт экологии, образа жизни. Продукт, который кто-то когда-нибудь употребит. Генномодифицированный. Опасна не больше пельменей из мяса молодых бычков. И больна не больше них.

И то, что нужно сгибать ноги, слушая скрежет, – не болезнь. Я помню это с рождения.

– Курсач горит. Не успеваю. – Анька поворачивается на спину.

– Я тоже.

– Лид, все заняты. Лиииид!

– Заплати Уроду.

– Он уже пишет кому-то.

– У меня много всего. Прости.

Она найдет, кому заплатить, даже если сумма будет выше. Могла бы снимать квартиру. Ей просто подходит общага: однокурсники, парень, весело. Но иногда я от нее устаю.

На этой неделе я правда не могу. У меня мастопатия, своя курсовая, чужая курсовая и рерайт. Взяла его до всего этого. До того, как узнала про мастопатию. Взяла за копейки, потому что надо брать, пока дают. Никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу.

***

Суббота. Ночь.

Лежу с закрытыми глазами, смотрю на синие фракталы. Анька с Максом в двух метрах. Дышат так громко, что я начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире нет ничего, кроме них. Дыхание, поцелуи, скрип, хлопки.

Ступни ледяные, будто отделены от кровеносной системы. Как Анька с парнем. Они есть – меня нет.

Сердце бьется так, что я прижимаю ладонь к груди. По центру существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно, чтобы почувствовать вину. За ту дрянь, что ем и пью. Но эта боль – лишь напоминание.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают, выдыхают. Будто в груди не легкие, а воздушные шары.

Тихо.

Тело – чужая расстроенная гитара. Но это мелочи. Когда недуг переходит черту массовости, это становится нормой. У каждого свой набор. Это просто жизнь.

***

В библиотеке светло и тихо. Урод всегда здесь, когда я прихожу.

Набираю литературы, сажусь дописывать чужую курсовую. Потом статьи. Потом начну свою. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками – часа на три.

За спиной хлопает дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Погружаюсь в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что заказчик не выбрал журналистику мезозойской эры.

Через полтора часа что-то меняется. Принюхавшись, оборачиваюсь. Урод сидит, откинувшись на спинку, листает учебник. В руке – пластиковый стаканчик с кофе из автомата в коридоре.

Я тоже хочу. Ноготь стучит по ребру клавиатуры. Запах выбил из колеи, но вскоре приелся. Вычитав курсовую, прошу библиотекаря подтвердить печать.

Теперь рерайт. Переписываешь чужой текст другими словами. Главное – не выдумывать.

Дверь хлопнула, снова отвлекая. Пора прогуляться. Все внутренности, зажатые в позе перед монитором, мечтают расправиться. Гудит хребет: распрямись! Вздыхают легкие: подыши! Орет желудок: поешь!

Залочив комп, обегаю взглядом помещение. В воскресный полдень я осталась одна в замкнутом пространстве с Уродом, который почему-то внимательно наблюдает за мной. Возвращаюсь на место. Лучше поскорее закончить.

Когда эта рыжая ошибка природы встает надо мной, я удивленно вскидываюсь.

– Может, кофе? – Голос высокий, вибрирующий, будто открыл ржавые ставни.

Я молчу, не найдя ответа. Он разворачивается и идет к двери.

Библиотека пуста. Только библиотекарша и я, все же поднявшаяся к окну, чтобы заглянуть за пыльную занавеску. На улице солнечно, но холодно. На серо-голубой двор падают призрачно-желтые лучи. Как его глаза: блеклые овалы в кольце желтых ресниц.

Дверь хлопает, впуская Урода с пластиковой чашечкой. Запах, сводивший мысли судорогами, заполняет нос, горло, легкие.

– Кофе кончился. Осторожно, горячо.

Руки тянутся раньше, чем я успеваю одернуть себя. Избегая взгляда, смотрю в бежевую пенку и вдыхаю, будто могу законсервировать этот аромат внутри.

Обхватив стаканчик ладонями, отворачиваюсь к окну. За спиной хлопает дверь. Теперь уже не вернется. Стало спокойно.

«Ты куда пропала? Мы в «Винстриме»» – пиликает эсэмэска через полчаса.

Какао кончилось. Осталась последняя, третья статья.

Я забыла или просто не хотела вспоминать, что у Аньки День рождения? Они в «Винстриме» и явно ждут меня, переписывающую историю эволюции Porsche. 2002… Впервые выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. «Полнофункциональный» – синоним «полноценный»? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными.

Когда выхожу, уже смеркается. Шоссе забито. Проще дойти до метро.

***

На второй этаж. Слева сцена, перед ней танцпол. Мои сидят справа, сдвинув три маленьких столика.

Анька – блондинка. Милая, симпатичная, не глупая, не бедная. Просто девчонка, с которой я делю комнату. Каждое утро она смотрит на меня как на будильник. И платит за написание ее работ. Уже четыре года.

Почему они любят «Винстрим», не знаю. Я уважаю это место за музыку. Никогда не угадаешь, какой сюрприз преподнесет диджей. Бах в баре – как сигарета, тлеющая на дне бокала мартини. Искрящийся пепел, след помады на фильтре, дым, струящийся сквозь напиток. Так это звучит.

Сейчас из динамиков орет «Numb». Я прижимаю руку к животу – все вибрирует от взрывающего пространство возгласа. Когда-то давно это орало мне в уши из дискового плеера.

За столиками – ребята с курса. Я улыбаюсь, здороваюсь, ищу стул. Взгляд останавливается на Уроде. Улыбка сползает.

– Что он тут делает?

– Ты отказалась написать мне курсач.

– И?

– А он согласился.

– Лид, садись! – Макс подставляет стул.

Макс – брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиным ночами, когда я в двух метрах. Зацепиться можно только за губы – их хочется целовать. Я благодарна ему: он не забывает в нашей комнате носки.

– Я бы написала!

– Уже поздно. Я не могла рисковать.

Пока Макс наливает вино, смотрю на Аньку. Говорю, что люблю ее, и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь быть не должно.

– За тебя, Анька!

Мы чокнулись. Ребята присоединились.

Посмотрев на дальний край стола, натыкаюсь на конопатую длинноносую физиономию и отвожу взгляд. Вокруг него пустое пространство. Он не поднимается, когда все встают. Мне же кажется, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки. Его взгляд – словно грязные руки. Будто зуд от укуса комара.

2.

Если бы я могла спать в другом месте – сбежала бы из общаги. Эти звуки, их дыхание, скрипы, запах. Я хотела быть на ее месте. Из всех, кто предлагал, просил, намекал, настаивал, – ни одного, к кому я испытывала бы хоть что-то, кроме дружеской симпатии. А если нет большего, не будет ничего.

Перевернувшись, зажмурилась: желудок ныл. Бокал вина натощак бросил еще горсть земли в могилу пищеварительной системы. Я думала о фосфате алюминия. Пакетик утром, днем, вечером. Через неделю пройдет. Только есть нормально. Но это лишние траты – овсянка дешевле. Если бы меня не выворачивало от одного ее вида.

Засунув голову под подушку, я слушала свое дыхание. Когда же это кончится?

Здесь всё на виду. Не спрятаться. Сессия. Компьютеры в библиотеке заняты. Везде заняты.

На лекциях появляется народ, которого я не видела с прошлой сессии. Кто-то сходит с ума, вспоминая, что здесь учится. Кто-то ищет того, кто поможет. Кто-то ищет того, кто одолжит. Все носятся, ищут.

– Ты не видел?..

– Нет.

– Ты не знаешь?..

– Нет.

Во время сессии все студенты становятся импотентами. Два раза в год любой ВУЗ теряет потенцию. Вся кровь ударяет в мозг. Откуда я знаю? Анька спит в комнате одна.

– Анька, смотри, твой друг! – Лешка засмеялся позади нас.

Лешка – друг Макса. Общий друг. Теплый. Он никогда не скажет гадости со зла. Я чувствую себя с ним в безопасности.

Со Дня рождения Аньки ребята подкалывали ее каждый раз, когда появлялся Урод. Она лишь усмехалась. Курсовую он написал в срок.

Урод прошел мимо нашей компании у кофейного автомата.

Он ходит так, будто может просочиться сквозь каждого. Будто ему все равно. Я понимала, почему он так ходит.

Если кто-то захочет его остановить – просто остановит. Остальные отступают, будто он воняет. Он не воняет, я знаю. Но я тоже отхожу. Его били. Я видела синяки. Он ходит так, будто все люди – вода.

– Урод… – процедил кто-то сквозь зубы. Я обернулась, но кому принадлежала реплика, не поняла.

Он притягивает взгляд. Как триллер с расчлененкой. Неприятно, но смотришь.

Когда он грудью наткнулся на вытянутую руку, стало тише. Его просто остановили. Я шагнула к центру коридора – кто-то отошел от окна и загородил вид.

Тот крупный парень с нашего потока. Урод ему по грудь. В общем-то, и я ему по грудь.

– Урод писал курсач ему. Препод поставил трояк и передал привет Уроду. Потому что Дрон никогда не напишет такой курсач. – Анька просветила меня буднично.

Я не слышу, что они говорят. Мы все стоим и наблюдаем. Смотрю на спину под рыжей шевелюрой. Завтра он снова придет с синяками.

– Как препод догадался?

– Спроси что-нибудь полегче.

После короткого разговора бугай оттолкнул Урода и пошел в нашу сторону.

– Пошли. – Макс обнял нас с Анькой за талии.

***

Я бродила по аудиториям, заглядывая. Упиралась в дверной косяк, и боль в груди напоминала о маленькой мастопатии. Наступил один из регулярных процессов. Отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Красиво звучит.

Я была рада, что Анька спит одна. Я засыпала с фракталами под веками и взрывающимся желудком, а просыпалась без рук. Поднималась, и на меня, как на будильник, смотрела Анька. Новый день. Хотелось лечь и умереть. Но сейчас нельзя: сессия.

Когда я встала посреди заполненной библиотеки, поняла: у меня работа, которую не могу сделать, пока у них не кончится сессия. Кажется, они спят тут. Два раза в год.

Пойду в интернет-кафе. Я постаралась не хлопнуть дверью.

– Лида!

Я шла к остановке.

– Лида! – скрежет за спиной.

Обернулась. Ты знаешь мое имя? Догнал от библиотеки? Я смотрела на подходящего парня. Того, кого мы сделали изгоем.

– У меня есть комп, если очень нужно.

Я смотрела и чувствовала, как оплывает лицо.

– Ты только что позвал меня к себе домой?

Отступила. Он стоял в двух метрах, но теперь казалось – слишком близко.

– Да.

Это всех бесило. Конкретный вопрос – конкретный ответ. Никаких оправданий. Это бесило всех. И меня тоже.

Я усмехнулась. Странно получить от него предложение. Казалось, он должен исчезнуть, но Урод стоял и не собирался.

– Мне нужно часа два-три. Я собиралась в интернет-кафе.

Он мог предложить это, только понимая, что мне жалко денег. Или просто понимая. Точка.

– Ты просто так предложил? У тебя свой прайс. Я знаю.

– Просто так.

Урод прошел мимо, не дождавшись ответа. Я осмотрелась. Если бы рядом были знакомые – подумала бы. Но знакомых не было.

Просто так. Разве бывает что-то просто так?

Я старалась не приближаться к нему. В автобусе, потом в метро.

Он жил рядом с метро, в пяти минутах. Одиннадцатый этаж, налево от лифта, квартира 221.

Я скинула туфли, поставила сумку на лавочку, достала флешку, осмотрелась. В квартире две комнаты и широкий коридор. Урод прошел в дальнюю. Я проследовала за ним и села в кресло. Комп был включен.

На экране – десятки фраз, стихов, лиц. Столько не поместится на семнадцати дюймах, но оно там. Объемно, переплетаясь, уходя строками вдаль. Я разглядывала, замерев.

Что такое

хорошо

и что такое

плохо?

Сзади этого лежит на боку:

Мною опять славословятся

мужчины, залежанные, как больница,

и женщины, истрепанные, как пословица.

Я вижу лица сквозь фразы. Даты, цифры вдалеке. Это все тут. Слегка… изумляет.

Потянувшись к системнику, я вставила флешку. Когда Урод оказался рядом, закрыла глаза, тихонько отодвигаясь на колесиках.

Проверив флешку на вирусы, он ушел.

Исчез. Как я и хотела.

3

.

– Тебя вчера видели с Уродом. Здесь, на остановке.

Я ударилась затылком о чугунный столб и закрыла глаза. Потом еще раз. Черт.

– Кто видел?

– Не знаю. Макс сказал, что вы поболтали и вместе ушли.

Я открыла глаза. Анька курила. Я вдыхала ее дым: ментол, никотин, смолы. Черт.

– Не расскажешь? Интересно же!

– Нечего рассказывать. Мы не вместе ушли. Я в интернет-кафе, он куда-то еще.

Потом мы сидели на кроватях, читали, выписывали. Когда пришел Макс, я стояла на карачках над макулатурой, тянула спину. Заходя, он уперся взглядом в мой зад. Наверно, именно это его рассмешило. Анька зубрила философию до того, как он вошел. Теперь смотрела молящим взглядом. «Смойся, пожалуйста», – говорил этот взгляд.

Я надела кофту, туфли, захватила лекции и вышла. Им было все равно. Они уже не видели меня. Посижу где-нибудь на улице.

На территории полно народу, потеплело, все лавки заняты. Низкое солнце висит за розовыми рваными облаками. Еще светло, но уже вечер. Внизу живота тянет.

Хочется зацепиться за кого-нибудь и провести пару часов в компании. В сумке лекции, но здесь и сейчас хочется легкости. Дать голове отдохнуть.

– Привет, Лидок! – мимо прошли две сокурсницы.

Кисло улыбнувшись, я кивнула. Чтобы не стоять, пошла вперед. Беспризорница какая-то.

– Лида! – послышалось слева. Я обернулась. – Ты куда? Иди к нам!

На коричневой лавке сидела кучка ребят. Лешка и Олежек. На спинке – бугай, которому Урод писал курсовую, и две незнакомые девчонки.

– Мы в «Винстрим» собираемся. Пойдешь? – спросил Лешка.

Я кивнула. Девушкам вход бесплатный. За это я тоже люблю «Винстрим». Можно прийти, послушать музыку, потанцевать, поболтать. Не обязательно тратить кровные. Если кто-то хочет угостить – угощает. Одинокая и симпатичная – всегда найдется желающий. А если этот кто-то посчитает, что заработал право на внимание, сокурсники объяснят, что он ошибается. Это просто. Если не думать об этом.

Мы сидели в баре, пили, закусывали, танцевали, болтали, смеялись. Я смотрела на Лешку, взглядом прося отцепить от меня пристающего бугая. Андрей, оказывается.

Транс сменила медленная Мадонна.

Лешка поднялся, протянул руку и вытянул по скользкой лавке на волю.

– Я боюсь его, – призналась я, оказавшись в его руках. Мы отошли в толпу. Розовые, зеленые, сиреневые лучи бегали по лицам и полу.

Он не ответил. Просто обнимал, двигаясь. Его дыхание щекотало лоб. Он был знакомым и теплым. Своим.

Когда тебя обнимает кто-то теплый и свой, сильнее всего чувствуешь одиночество. Его глупость. Ненужность. Болезненность.

Когда тебя обнимает кто-то вроде Лешки, ты не хочешь больше быть одна.

Когда все это чувствуешь, кажется, что вполне можешь полюбить.

Но почему хочется реветь, я не знаю. Возможно, из-за месячных.

Он водил ладонью по спине, чуть сжимая пальцы. Провел носом по лбу, поцеловал бровь. Когда пальцы сжали подбородок, поднимая лицо, я открыла глаза. Я могла отклониться. Могла отвернуть лицо. Так уже было.

В тот вечер он лишь прижал к себе, поцеловал лоб и сказал: «Прости». Тогда нам было по семнадцать. Я думала, никто не встречал такого понимающего парня. Но ответить взаимностью не могла. Хотя иногда хотелось.

Не веря, он наклонился. Осторожно коснулся губами губ.

Душно. Очень.

Я не умею целоваться. Стыдно, но не умею. Глупо и непростительно в моем возрасте.

Я думала лишь об этом, когда теплые мягкие губы касались моих. И когда он прижал меня к себе, впиваясь в рот, проникая языком.

Мадонна умолкла. Он не мог остановиться.

Заиграло что-то новое. Я чувствовала его возбуждение. И свое.

Когда мы вернулись к столику, глаза бугая были залиты по ватерлинию. Девчонки вернулись с танцплощадки, и Олежек сидел между ними. К тому месту, куда я была впихнута вначале, возвращаться не хотелось, и я не собиралась.

Лешка не отпускал. Когда мы сели, держал крепко за талию, прижимая к себе. Не сводил взгляда. Снова предлагал уйти. Я мотала головой, отворачиваясь. На его лице крупным почерком были написаны все желания. Олежек замолк, когда мы вернулись. Поняли все, кроме чужих девчонок. Понял бугай. И у него были другие планы. Стало не по себе. Животный страх наползал при взгляде на него.

Наверно, стоило уйти. Когда Андрей сдвинулся в сторону нашей лавки, я попыталась сдвинуться к краю. Лешка обернулся.

– Пойдем? – повторил в третий раз.

За те несколько минут за столом он больше ничего не произнес. Я кивнула. Нужно уйти. Если этот Дрон наберется, ожидать можно самого неприятного.

Я выбралась из-за стола, взглядом поискала сокурсников на танцполе. На переднем плане их не было. Когда обернулась к столику, сердце спрыгнуло в матку.

Лешка сидел на месте. Бугай сжимал его запястье, лежащее на столе, и что-то говорил. Они смотрели друг на друга, почти упершись лбами. Олег напрягся. Девчонки молчали.

Когда подбородок Лешки дернулся в мою сторону – на выход, я сглотнула.

– Не надо, – прошептала сдавленно. Вряд ли кто услышал.

Лешка сдвинулся по лавке, не глядя на меня. Дрон за ним. Я перевела взгляд на Олега. Обернулась на охранника у выхода.

Нельзя их отсюда выпускать.

Снова обернулась на Олега. Он невысокий, коренастый, чуть полноватый. Он тоже привстал.

– Лид, отойди, – Лешка отодвинул меня рукой.

– Не надо, – попросила я. Не знаю кого.

До меня теперь никому не было дела. Я снова посмотрела на охранника, на Олега.

– Олег.

Он обернулся, остановившись.

– Сделай что-нибудь. Останови их, пожалуйста.

Я ухватила его за руку и сжала. Достаточно было посмотреть на спину бугая, чтобы понять исход.

Олег отцепил мою руку и молча направился к выходу. На негнущихся ногах я пошла за ними. Остановилась у охранника.

– Вы можете остановить драку?!

– Не имею права покидать зал! – ответил он, не глядя.

Лестница показалась длиннее и уже.

– Вы можете разнять дерущихся? – спросила возле рамки.

Меня смерили одновременно заинтересованным и безразличным взглядом. Если бы ноги не подгибались, я бы уже вышла. Достав на ходу кошелек, выгребла все деньги, кроме одной сторублевки. Протянула охраннику.

– Пожалуйста…

Уже не глядя на него, я шла к двери. Рамка пищала.

Они остановились недалеко от выхода. На улице тихо и тепло и я не верю в то, что вижу. Кажется, это кино. Они такие разные в свете фонаря. Шрек и Осел… посчитавший себя вправе отстаивать меня.

Они вцепляются друг в друга. Я смотрю на спину Олега, но он не вмешивается. За моей спиной захлопывается дверь. Потом еще хлопок.

Даже если у него не было выхода…

Я слышу удар и вздрагиваю, отводя взгляд. Мимо проходят, слишком медленно, два охранника. Виснут на плечах Андрея. Олег, будто пухлая балерина, плывет к Лешке. Только когда он, словно детеныш-коала, повисает у него на спине, я вижу кровь и начинаю смеяться.

Сначала тихо. Потом все громче и громче. В животе животный страх сменяется тянущей болью.

Я ржу.

Я сижу на корточках, потому что желудок сдался. Он перестал ныть. Он начал орать. Слезы текут по щекам, но я не могу остановить смех.

Все недоуменно смотрят на меня. А я сижу на коленях на грязном асфальте, вжимаю сумку в живот и реву и смеюсь одновременно.

Идиоты…

Какие же они идиоты!

Надо найти аптеку. Любой антацид. Сотки хватит на пяток пакетиков и обезболивающее.

Не отнимая от себя края сумки, врезающегося в желудок, поднимаюсь. Метро рядом.

– Лида!

Я не знаю, что происходит сзади. Мне все равно. Лешка догоняет через четверть минуты.

– Что с тобой?

Мне плохо. И день за днем я намеренно делаю так, чтобы стало еще хуже.

– Лида, что с тобой?

Я морщусь и оборачиваюсь. Я не хочу с тобой говорить. Для этого придется разжать зубы.

Увидев аптеку, иду к ней. Лешка волочится, как на привязи. Прямо у прилавка лакаю альмагель. Выйдя из аптеки, сажусь на ступеньки и сжимаюсь в комок.