Агапэ

— Пойми, дурья твоя башка, — внушал по-отечески Игнат, присаживаясь рядом в минуты отдыха, — для Бога, даже если Он есть, мы все пылинки. Видал, как мужик зёрна в землю бросает? Скажешь, он каждое зёрнышко в лицо знает? Какое-то птица склюёт, какое-то в земле сгниёт, — мужик плакать не будет. Хлеб всё равно уродится. Хочешь себя так же чувствовать? Сором или пылинкой какой?

Ивану от этих мыслей было грустно. Не хотел он быть ни соринкой, ни пылинкой.

— Не так нужно жить, не так, — горячился Игнат, — за жизнь, за счастье своё бороться нужно.

— С кем?

— Со всеми, — жёстко отрезал он, — и с буржуями, и с генералами вот этими, которые нас на смерть посылают, и с попами…

— А с попами почему?

— Кровь поповская взыграла? Эх, перевоспитывать тебя ещё нужно… Потому что попы завсегда назад тянуть будут, в прошлое, со своими правилами и заповедями, которые только буржуям на руку. Нет, у нас другое учение будет, настоящее! Мы рай на земле строить будем, для всех. Чуешь, какая жизнь тогда наступит? Справедливая, честная…

Повернул Иван свою реку в новое русло. Русло было пока тесное и каменистое. Но ведь и в рай тесен путь — вдруг вспомнилось из прошлой жизни дьячка. Да, не всё было гладко в новой жизни, но он — Иван, — сильный и способный. Справится.

За поворотом показалось внушительное трёхэтажное здание из красного кирпича. Это и был Военно-революционный штаб. Дров не хватало, поэтому во всех кабинетах было холодно, однако Игнат сидел на подоконнике в одной форменной рубахе, подчёркивающей его широкие плечи, и что-то чиркал в блокноте. Увидев Ивана, оживился.

— А, блудный сынок явился — не запылился. У нас дел по горло, а ты всё где-то шляешься. Я, между прочим, за тебя перед товарищами поручился. Ты помогать мне будешь или нет?

Ивану краска бросилась в лицо.

— Буду, конечно, я… это… в деревню ездил. Вот, харчи привёз.

Он поставил на стол полотняный мешок с сухарями и салом.

— Харчи-и-и? Это хорошо, — потеплевшим голосом протянул Игнат и тут же, что-то вспомнив, чиркнул в листок. — Давай, Ваня, садись за стол и пиши…

— Чего писать-то?

Перенеся драгоценную ношу на стул, он с готовностью присел за тяжёлый дубовый стол и взял в руки перо.

— Чисто писать могёшь? Ах, да… ты же у нас дьячок… Ладно, не пыхти, пиши лучше… Заявление на имя Бориса Израилевича Краевского. Прошу выделить в Нижегородскую чрезвычайную комиссию мне следующих товарищей: Михайлова, Брунько, Завидовского… Записал? Та-а-ак… Ну-с, а ты-то пойдёшь в мой отряд?

— Пойду, — хрипло ответил Иван, — я ж тебе сразу сказал.

— Ишь, какой прыткий, — неприятно усмехнулся Игнат, шевельнув чёрными усами, будто таракан, — у меня служить должны самые лучшие, самые преданные революции товарищи. Ты у нас кто в прошлом? Дьячок, служка церковный. А с церковью нам точно не по пути.

— Игнат, ты же меня знаешь! — вспыхнул Иван, бросая перо. — Небось в окопах не очень-то интересовался, кто я был в прошлом.

— Да пойми, парень, не могу я ошибиться.

Игнат тяжёлым шагом подошёл поближе и пронзил Ивана глубоко посаженными карими глазами. Возле крупного носа и чуть раскосых глаз бывшего рабочего словно засела угольная пыль. От этого лицо его никогда не было белым, как у Ивана, а серым, землистым. Подбородок и щёки Игнат старательно выбривал, а вот чёрными усами, видать, гордился, периодически поглаживая их большим и указательным пальцем.

— Чем же моё прошлое тебе мешает?

Придвинув ещё один стул, Игнат уселся напротив.

— Вот, например, товарищ Ленин в своих статьях всегда указывал, что Советской России не по пути с церковью. Читал это?

— Где я мог читать? — покачал головой Иван. — Это ты в газете работал, а не я.

— Чудак-человек, газеты ведь для людей печатают… Ну да ладно… Я-то хоть Пречистенские курсы закончил, а ты приходскую школу. Грамоту разумеешь, да не ту, что нужно. Так вот… Ежели придётся нам попа как контру арестовать, не отступишь?

— Не отступлю, — чувствуя, что бледнеет, ответил Иван.

— А если ценности какие из храма на нужды революции изъять нужно будет? По-твоему это как? Святотатство?

— Это не по-моему, а по-церковному.

— Пусть так… Ну что, смогёшь на такое пойти? Ведь ты же верующий?

— Смогу. Не верю я в Бога.

— Ладно, Ваня, — усмехнулся Игнат, поднимаясь, — пиши в заявлении и свою фамилию. Беру тебя. Давай дальше…

Но дальше писать не получилось. Их прервал робкий стук в дверь. Игнат зычно разрешил, и в кабинет, осторожно ступая и оглядываясь, будто опасаясь шпионов, вошла пожилая женщина. На голове у неё была зимняя серая шляпка и такого же мышиного цвета старое пальто. Обведя глазами Ивана и Игната, она сразу обратилась к последнему.

— Господин… то есть, простите, товарищ…

— Товарищ Воробьёв, — представился Игнат. — Вам чего, гражданочка?

— У меня для вас документы.

В руках помимо дамской сумочки у неё была пачка, завёрнутая в почтовую бумагу и перевязанная бичёвкой.

— Что за документы? — заинтересовался Игнат.

— Вы уж простите меня… товарищи, а только мне кажется, что вас это может заинтересовать.

— Да вы сядьте и расскажите толком, — велел Игнат, — кто вы, что вы…

Дамочка послушно присела напротив Ивана, но смотреть продолжала только на Игната, безошибочно определив в нём старшего.

— Зовут меня Эльвира Михайловна, я учительствовала в пансионате для девочек. Так вот… снял у меня комнату офицер.

— Офице-е-ер? — протянул Игнат, прищурившись, — когда ж это было?

— Так летом. Да… Можно воды?

Иван метнулся к другому столу и налил в не очень чистый стакан воды. Дамочка подозрительно обсмотрела стакан, но сделала глоток.

— Рассказывайте, рассказывайте, — потерял терпение Игнат, — так что же этот офицер? Живёт ещё у вас?

— Нет, осенью он как-то спешно уехал и, видимо, забыл вот эти бумаги. Там и фотографии, и приказы какие-то, я, честно говоря, не разбираюсь. Просто подумала, вдруг вам это пригодится?

Иван по знаку Игната уже развернул бичеву, и на стол высыпались разнородные бумажки напополам с фотокарточками.

— Ладно, спасибо за бдительность, гражданочка. Можете быть свободными, — Игнат недвусмысленно открыл дверь.

Когда та вышла, Игнат небрежно поворошил пачку.

— Не знаю, что нам может здесь пригодится, но ты всё-таки просмотри — вдруг что-то стоящее будет. А я пока к Краевскому схожу. Давай заявление.

Вздыхая, Иван принялся сортировать бумаги. В одну стопку письма, написанные мелким, неразборчивым почерком. Здесь наверняка ничего интересного — как здоровье, как дети, как родители… Так… теперь приказы Временного правительства. Тоже старьё… Фотокарточки были в основном семейные — дети с родителями да новобрачные. Видимо, действительно, этот офицер спешил, раз всё бросил. А это что за отряд?

Иван заинтересованно рассматривал многоликую карточку с царскими офицерами, ища знакомые лица. Конечно, никого он не знал. Солдат из окопов приглашали в лучшем случае в баню да на молитву. Даже обедали частенько в траншеях… Однако лицо чернявого поручика с тонкими усиками в последнем ряду всё же привлекло внимание. Неужто Громов?

В военно-революционном комитете царских офицеров не было, но в милицию, да и в отряды Красной гвардии их брали. Проверяли, конечно, точно ли поддерживают новую революционную власть, но всё ж без них было не обойтись — солдаты не могли заменить опытных командиров. Бывший поручик Громов был как раз одним из них — командовал отрядом красногвардейцев, и в штабе Иван иногда встречал его.

Почуяв добычу, Иван принялся особо тщательно изучать оставшиеся бумаги. Так… это что за расписка? Привычный к церковной вязи, Иван без труда разобрал круглый с украшениями почерк записки, гласившей, что купец Башкиров выделил на нужды белого подполья семнадцать тысяч рублей…

— Семнадцать тысяч? — глупо глядя в пустоту окна, повторил Иван, — да куда ж пошли эти деньжищи?

Ещё покопавшись, он получил ответ — на вербовку и отправку людей в ряды генерала армии Лавра Корнилова.

Дверь резко открылась.

— Ну, пляши, друг, Краевский подписал, хоть и сомневался… — помахал бумагой перед носом Ивана Игнат, — ты чего это? Спишь?

— Игнат, — сипло начал Иван, — у нас в штабе предатель.

— Что-о-о?

— Вот смотри…

Воробьёв озадаченно постукивал узловатыми пальцами по столу.

— Если он предатель — это одно, а если — нет? Мы не можем так, с кондачка, арестовать его. Придётся в Москву телеграфировать, — задумчиво произнёс он. — А ты молодец, Ванька! — он тяжело хлопнул Ивана по плечу. — Не зря всё-таки я за тебя попросил. Если вычислим предателя, считай — кожанка твоя!

В коридоре послышались быстрые шаги, замершие возле их кабинета. Иван посмотрел на дверь, ожидая стук, однако дверь распахнулась бесцеремонно.

— Товарищ Воробьёв? Кирилл Мигулькин в ваше распоряжение прибыл, — бодро рапортовал низенького роста, черноволосый, под стать Игнату, крепыш.

— В моё распоряжение? Это хорошо… И откуда ты такой прибыл, Мигулькин? —усмехнувшись, спросил Игнат.

— Партия прислала… это… с завода я.

— С какого завода-то?

— Фельзера, — вздохнул Мигулькин, нещадно мня в руках видавшую виды кепку. — Это… латыши в свою Ригу уехали, изробились, так сказать, ну а мы… значит… вот…

— Изробились, это что? — встрял Иван.

— Вот что значит, Ваня, ты не рабочий класс, не понима-а-аешь, — прищурился Игнат, — изробиться — это, можно сказать, надорвались латыши.

— А “значит вот”? — насупился, не сдаваясь, Иван, — по-русски-то умеет он говорить? Закрыли, что ли, завод?

— Ага, надысь закрыли, — с готовностью кивнул Мигулькин, всё ещё стоя возле двери и не понимая, что ему делать, — так что? Берёте… это… к себе?

— К себе жёнку берут, а мы должны подумать, товарищ Мигулькин, подходите ли вы нам? — напустив строгости, ответил Игнат.

— Подхожу, подхожу! Я, знаете, какой это… дюже толковый? Всё могу!

— Читать, писать умеешь?

Крепыш почесал в затылке.

— Умею, но… это… я лучше руками, чем глазами. А у вас курнуть нету?

Игнат похлопал себя по карманам.

— Проходи, садись… Махорка есть. Ты откудова будешь? Местный?

— Не-а, я… это… с Тулы, — Мигулькин оторвал кусочек газетки и ловко свернул папироску, — мы, туляки, здесь на вес золота, — подмигнул он Ивану. — А вообще, насчёт грамотности… Слыхали, как про нас говорят? Туляки народ грамотный, даже пряники писаные едят. Так берёте меня к себе, товарищ Игнат?

— Ладно, берём тебя в команду на испытательный срок. Посмотрим, понаблюдаем. Иван введёт тебя в курс дела. Давайте до конца разберите бумаги и соорудите пожрать. Ваня, ты вроде харчи привёз? Во… фартовый ты, Кирюха Мигулькин, сразу на пир попал.

— Ага, — туляк широко ухмыльнулся, обнажив крупные жёлтые зубы, словно лошадь, — я точно фартовый.

— Ну-ну… Жизнь покажет.

Мигулькин был примерно одного возраста с Иваном, но больше походил на Игната — такой же крепко сбитый, с грубыми, шершавыми руками да широкими плечами — и смотрелся ему словно младшим братом.

“А ведь он видит, что понравился Игнату, — ревниво подумал Иван, — ишь, как скалится… Ну ничего, посмотрим, каков ты в деле.”

Когда Игнат ушёл, Иван скупо рассказал, откуда взялись документы и фотокарточки, и Мигулькин рьяно схватился за оставшиеся бумаги.

— Слушай, а ты сам-то кто будешь? Какого происхождения? Пролетарского? — мимоходом спросил он.

Глаза его смотрели с прищуром, будто оценивающе. Иван набычился.

— Тебе-то что? Боишься, что я этот… буржуй?

— Да не-е, на буржуя ты не тянешь, хотя… руки у тебя больно белые, как у барышни.

— У меня отец священник был, а я дьячком служил… У тебя все вопросы?

Кирилл ухмыльнулся.

— То-то я думаю, кого ты мне напоминаешь? Молодого монашка. А я, между прочим, частушки пишу, и про вашего брата тоже. Хошь послушать?

И не дожидаясь согласия, тут же фальшиво спел:

Нет на свете озорнее

Толстопузеньких попов,

Они грабят, обдирают

Деревенских мужиков!

Ивану кровь бросилась в голову. Недолго думая, он перегнулся через стол и схватил за грудки Мигулькина. Однако тот был сильнее и в ответ крепко схватил его за шею.

— Чего взбеленился-то? Папашеньку узнал? — ухмыляясь в лицо, прошептал крепыш.

Пошарив рукой по столу, Иван нащупал чернильницу и замахнулся… Голову Мигулькина спасла распахнувшаяся дверь. Они оба повернулись. В дверях остолбенело стоял Игнат.

— Вы чего? С ума, что ли, сошли? Чего не поделили-то?

Иван молча отстранился, а Мигулькин, поправив рубашку, оскалился:

— Товарищ Игнат, а чего же вы меня не предупредили, что у нас поповский сынок служить будет? Я ему стишок, так сказать, а он драться… Зачем нам такой-то?

— Какой, товарищ Мигулькин? — строго спросил Игнат, садясь за стол.

— Ну, это… непролетарского происхождения.

— А затем, Кирилл, что в новой России не будет больше классов, все будут равны. Понятно тебе? Или ты хочешь, как при царе, классовое общество?

Мигулькин, пряча глаза, буркнул:

— Ничего я не хочу… Бросается на людей… не дьячок, а собака бешеная.

— Вот что, братцы, отставить ссоры! Собирайтесь-ка на задание. Из Москвы телеграмма пришла — обыск поедем делать. Офицер этот, что у нас служит, сейчас где-то за городом, а мы должны по-тихому у него доказательства поискать и произвести изъятие. Если найдём — молодцы, а нет — будем дальше копать. Контра он, печёнкой чую, — поглаживая усы, задумчиво произнёс Игнат.

Глава 4

Однако тайного обыска не получилось — в квартире бывшего поручика их встретила жена — испуганная маленькая женщина, одетая чисто, но в явно поношенную одежду.

— Из дворяночек небось, — выдохнул в ухо Ивану Мигулькин.

Всю дорогу, что они ехали в кузове грузовика до квартиры, он балагурил, смеша своими частушками, большей частью матерными. Иван поначалу было насторожился, не коснётся ли тот опять скользкой темы его происхождения, но у Мигулькина и на другие темы был немалый запас. Особенно про девок.

— Я смотрю, ты прям знаток женского полу, — вытерев слёзы то ли от встречного ветра, то ли от смеха, заметил Игнат.

— А то, — Мигулькин подбоченился, — я и женат был.

— А жена-то где? — спросил Иван.

— Так кто ж её знает? Я на войну, а она с лавочником каким-то спуталась, да и сбежала. Детей у нас не было — пущай катится, — беспечно махнул он рукой. — Я другую найду.

Видимо, худенькая жена бывшего поручика ему понравилась, потому что Мигулькин вмиг стал похож на кота.

— Вы присаживайтесь сюда, вот и стульчик подходящий…

В комнате царил полумрак. Вещи лежали не на своих местах — будто хозяева готовились к отъезду и решали, что взять с собой. В подтверждении Иван увидел в углу открытый чемодан с небрежно наваленными вещами.

— Скажите, гражданочка, — подошёл к женщине Игнат, — а где у вашего мужа документы?

— Я не знаю, — испуганно пролепетала та, не отрывая взгляд от блестевшей в полумраке кожаной куртки Игната, — у него есть архив, но там в основном старые фотографии и письма от матери.

— Покажите, пожалуйста, — вежливо попросил Игнат.

Иван поражался его преображению — никакого напора, сама вежливость…

Покопавшись в архиве Громова, Игнат присел на кушетку и погладил усы.

— Тут нет того, что мы ищем… Гражданочка, принесите водички, а лучше соорудите нам чайку.

Та ушла на кухню.

— Сложно искать, не зная, что мы ищем, — тихо заметил Иван.

— Да хоть что, Ваня, — устало ответил Игнат, — вот ты расписки нашёл, но они двухмесячной давности. Громов может отвертеться — скажет, мол, это в прошлом. Нужны свежие документы. Где они могут быть, а? Не с собой же он таскает… Если их подполье работает, то у Громова и архив должен быть здесь. Но где?

Мигулькин стал резко выдвигать ящики комода, но там было только бельё.

— Может, в чемодане? — заглянул он, однако безрезультатно.

— Архив должен быть не на виду, — протянул Иван, — хотя у них одна комната, думаю, должен быть тайник.

— В полу, что ли? Кирюха, а ты что думаешь, туляк? — наклоняясь, спросил Игнат.

Мигулькин пожал плечами и машинально поправил накренившуюся большую картину какого-то художника. Та почему-то вставала на место туго — будто ей что-то мешало.

— Игнат, а не здесь ли тайник? — сдавленно позвал крепыш.

Мгновенно сообразив, Игнат подскочил сначала к двери и закрыл её, потом бросился помогать уже пыхтевшему с тяжёлой картиной Мигулькину.

— Ваня, ну-ка выйди на кухню да задержи бабу, — велел он, увидев тайник, — ставь сюда картину-то, Кирюха… О, да тут дверца…

Иван скривился, но возражать не стал.

Женщина на кухне уже сделала чай и поставила на поднос три чашки.

— Подождите здесь, пожалуйста, — попросил Иван, — товарищ Игнат… то есть товарищ Воробьёв хотел бы осмотреть комнату без вас.

Мертвенная бледность разлилась по её лицу, и Иван почти пожалел, что Мигулькин нашёл тайник.

Вскоре раздались тяжёлые шаги товарищей.

— Вот чай, как вы просили, — сдавленно предложила хозяйка.

Однако Игнат даже не повернулся к ней.

— Пошли, Ваня, мы всё…

Выйдя на лестничную площадку, он достал из-под куртки пачку листков и, оскалившись, многозначительно показал Ивану.

— Списки офицерья у нас и в Москве. Подполье оттуда тянется. И расписки тоже здесь.

— Вы, господа, всё пишите расписки, чтоб денежки по ним же получать, но невдомёк вам, буржуинам, что из-за них вас могут расстрелять, — потирая руки, вдохновился Мигулькин.

Игнат даже приостановился на ступеньках.

— Это ты сейчас сочинил?

— Ага, — выпятив грудь, кивнул крепыш.

— Молодец, талант!

— Нет такого слова — буржуин, — мрачно заметил Иван.

— Завидуешь? Духовного звания, так сказать, а завидуешь. Грех это, — показывая неровные зубы, протянул крепыш.

— Да пошёл ты, — отвернулся Иван, вдруг почувствовав тоску.

Ему явно не нравилось ни то, что они делали, ни компания напарника. Мигулькин, когда улыбался, становился похож на глупую лошадь, однако лошадью, которую вот-вот забьют, почему-то ощущал себя Иван.

Вечером в тот же день поручика Громова арестовали. Игнат потирал руки от удачи.

— Такое дело раскрыли… Ишь, контра… Прям в сердце, можно сказать, забралась к нам… Краевский к награде обещал представить.

— Товарищ Игнат, так может, мы это… того? — ухмыляясь, Мигулькин недвусмысленно пощёлкал по горлу, — отметим, так сказать?

Игнат мгновение смотрел, не мигая.

— Хорошее предложение… А у нас и закусон есть, да, Ваня? Доставай…

К богатому по нынешнему времени столу подтянулись чекисты и с других отделов. На минуту забежал Краевский, выпил, кратко поздравил, почему-то косясь на Ивана, и быстро убежал. Мигулькин стал душой компании, травя без остановки то анекдоты, то частушки собственного сочинения. Ребята гоготали, а Ивану вдруг показалось, что он снова на фронте, и на сердце вползла смертная тоска. Самогон не помогал — веселее не становилось. Будто почуяв его состояние, Игнат подсел рядом и приобнял за плечи.

— Чего приуныл, Ваня? Можно сказать, герой, а рожа кислая.

— У меня не рожа, а лицо, — огрызнулся он, повышая голос из-за гогота за соседним столом.

Игнат сверлил его тёмными глазами совсем близко. Сквозь сизый дым от папиросок лицо его было едва видно.

— Да, браток, непривычно тебе с нами, понимаю. Хоть и повоевал ты, потянул солдатскую лямочку в окопах, а дух поповский в тебя въелся сызмальства. Как ты будешь служить-то у нас? Тебе ж все здесь чужие. Зачем ты здесь?

— В люди выбиться хочу — вот зачем, — пробурчал Иван, — жениться хочу на… одной… А она за бедняка не выйдет.

— Эх, Ваня, если б ты не был так похож на моего сыночка да ума поменьше было бы, то и не взял бы я тебя в свой отряд, — Игнат снял руку с его плеча и потянулся за стаканом, — нет, не взял бы… Видишь, ты всё о земном, о матерьяльном, так сказать…

— А вы о небесном, что ли? — ухмыльнулся Иван.

— Нет, мы… об идее, понимаешь? Нам небо не нужно с вашим Богом, нам земля нужна, но с нашими законами и идеями.

— К-какими же идеями? — тоже глотнув мутного самогона, спросил Иван.

— Идеей справедливого мира. Ладно, не боись, я из тебя сделаю человека… Ты вроде у нас гра-а-амотный… Небось и Достоевского читал? — вдруг пьяно выдохнул Игнат прямо в лицо Ивану.

Иван от неожиданности отпрянул.

— Кого?

— Чо смотришь? Думаешь, я книжек не читал? Читал, ещё как… После революции пятого года в Трубецком бастионе, в одиночке сидел до суда. От тоски всё перечитал… Эх, Ваня, не понимал твой Достоевский…

— Почему он мой-то? — пьяно стукнул по столу Иван.

— Тише, тише… Почему твой? Ну не твой, ладно… Хотя нет, твой, поповский. Моего любимого Раскольникова-таки к покаянию, так сказать, привёл… Тот сначала, конечно, сильно проявил себя — гадину-процентщицу топором зарубил, а потом слабину дал.

— Так тебе Раскольников нравится?

— А тебе нет, что ли? Ты хоть читал книжки-то или всё в своих церковных талмудах копался?

— Читал, — огрызнулся Иван, — пограмотней тебя буду. В церковных книгах разобраться — не фунт изюму съесть. И чем тебе этот убивец полюбился?

— Он же настоящий революционер, Ваня! Правильно он рассуждал, ох и правильно… Я даже, помню, выписал для себя, чтобы разобраться хорошенечко. Ведь как он своем Разумихину и следователю этому, Порфирию (тоже, кстати, занятный старикашка, ловко допрашивает!) излагает, мол, преступления великих людей относительны и многоразличны… — Игнат на мгновение замолк и мысленно посмаковал эпитеты, — и требуют они разрушения настоящего во имя будущего. Чуешь? Мы-то то же самое говорим. Во-о-от, без разрушения никуда. А Раскольников дальше идёт: “Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь…”

— Так и написано? — засомневался Иван, — ты наизусть, что ли, шпаришь?

— Я ж говорю тебе, дурачок, заучил в одиночке сидючи… Что мне там делать-то ещё было? Хоть с Раскольниковым поговорил… Умный был парень. Только не пришло его время, эх, не пришло, вот и не поддержал его никто. Софья — ещё та дурочка, из-за папаши на панель пошла. Да-а, времечко такое было… Ну ничего, мы новый мир построим. И Раскольниковых нам нужно побольше — первосортных, так сказать, людей.

— И как же определить, кто первый сорт, а кто второй?

— Да очень просто, — Игнат оскалился, показав крупные желтоватые прокуренные зубы, — кто не согласен терпеть эту жизнь, борется, тот и достоин лучшей жизни, а кто терпит… Знаешь, как таких блатные называют? Терпилы. Ты-то кто, Ваня, есть ли у тебя силушка внутри?

— Есть! Я не терпила, — со стуком ставя стакан, отрезал Иван.

— Верю, верю, не зря я на тебя глаз положил ещё там, на фронте… По виду ты тихий, а внутри зверь в тебе, точно как у Раскольникова, да и у меня, — усмехнулся Игнат. — Поэтому ты и глаза прячешь. Ну-ну, не вскидывайся, это твоё дело. Даже лучше, что не раскрываешься всякому. Только я тебя всё едино читаю… Сразу заприметил, что ты Мигулькина ко мне заревновал. Так ведь? Так… Но он тебе не соперник и не враг. Враг у нас один — контра… Сделаю я из тебя человека, Ваня, гадом буду, но сделаю. Ты мне заместо сына. По родному отцу-то не скучаешь?

Иван вспомнил ушедшего в вечность старичка. Будто в другой это жизни было…

— Вспоминаю, да редко. Как на фронт ушёл, так мы больше и не свиделись. Отец Елизарий его схоронил.

— Елизарий… Это кто? Поп ваш деревенский?

— Да, — неохотно подтвердил Иван.