По ту сторону окна

В то лето, когда мне было десять

За дверью – дверь, за шагом – шаг,

Тропинкой в лес, через овраг.

По шпалам прямо, у реки…

Если боишься, то беги.

За шагом – шаг, за шагом – шаг,

Тропинка, лес, потом овраг.

Что там такое у реки?

Беги, пожалуйста, беги.

За шагом шаг, за светом мрак,

Тропинка, шпалы и овраг.

Свою душонку береги,

Совет услышь мой и беги.

Из разинутого рта багажника торчали три огромные сумки, набитые одеждой, подарками и едой. Зачеты были сданы, впереди маячили экзамены. А пока я, как и все студенты, могла облегченно выдохнуть и отметить Новый год с семьей.

Мама убежала «на секундочку», забрать что-то еще. С тех пор вот уже десять минут мы с папой стояли у машины, перетаптываясь с ноги на ногу. Я чувствовала, что еще чуть-чуть и мои зубы застучат.

Наконец, дверь подъезда распахнулась и показалась раскрасневшаяся мама в болоньевой куртке нараспашку и с огромной клетчатой сумкой в руках. «Господибожемой», – прошептал папа себе под нос.

– Мы просто едем к бабушке, а не съезжаем! – заметила я.

– Я принесла коньки! Нам понадобятся коньки.

– Их можно взять напрокат.

– Вот еще! Деньги тратить!

Мы с папой обменялись многозначительными взглядами. Он вздохнул и принялся запихивать еще одну сумку в багажник. Затем мы расселись по местам и поехали.

Подруга прислала новую партию грустных плачущих стикеров. Она считала, что злые родители против воли утащили меня к бабушке, где непременно будет невыносимо скучно. Но я сама хотела поехать. Несмотря ни на что, место, в котором жила бабуля, запомнилось мне добрым и таинственным. Казалось, я оставила там что-то важное, без чего жизнь была уже не такой интересной. Все эти восемь лет меня тянуло туда. И вот, наконец, мне было позволено вернуться.

Когда многоэтажки сменились домиками, я прилипла к окну. Всматривалась в дорогу, деревья и заборы, надеясь узнать их. Иногда казалось, что вот-вот за поворотом я увижу громадные деревянные качели, которые мы с Юрой обожали в детстве. Или соседский домик на дереве, в который тихонечко забирались, когда темнело, и я мечтала, что у меня когда-нибудь будет такой же.

Но когда машина остановилась, я даже не сразу поняла, что мы уже приехали. Бабушка поменяла хлипкий деревянный забор на железный, неестественно зеленый, а рядом с ее домиком вырос большой кирпичный особняк, который, наверное, был очень дорогим и просторным, но разочаровал своим появлением. Мама легонько толкнула меня плечом:

– Софи, не зевай.

Не столько из-за количества людей, сколько из-за маминых сумок в прихожей было тесно. Бабушка, вышедшая к нам в цветастом халате, поправляла бигуди и причитала:

– Ох, я даже не переоделась, думала, вы позже будете. А что же столько сумок? Я же вам тут наготовила!

– Мы ей говорили, – усмехнулся папа. Мама показала ему язык.

– А дайте же мне на внучку посмотреть! – бабушка протиснулась ближе ко мне. – Софа, какая ты красавица. А что же волосы розовые? Это модно, да? И ты такая… взрослая.

Я улыбалась и кивала. Бабуля взяла меня за руку и повела показывать комнату. Она извинялась за беспорядок, который, мне казалось, только она сама и видит. Хвасталась, что в спальне есть телевизор, пусть и старенький. С гордостью показала ковер в комнате, такой же цветастый, как и ее халат. А я слушала вполуха и с жалостью замечала, как бабушка постарела. Она медленно ходила и неловко прихрамывала на правую ногу. Ее глаза будто стали более блеклыми, а вокруг губ собрались морщинки. Но она все еще улыбалась искренней, нежной улыбкой, и почти наверняка не знала, насколько это ее красит.

Она все говорила и говорила, и голос ее дрожал от волнения. Как у ребенка, ее чувства в этот момент ясно проступали на лице, в речи, в жестах. «Наверное, она сожалела все это время», – думалось мне. При том, она что-то выискивала в моем виде, как ей казалось, незаметно.

Все в порядке, бабушка. Со мной уже давно все в порядке.

Когда я разложила вещи и спустилась вниз, зашли бабушкины новые соседи из того серого особняка – молодая семейная пара, прикупившая себе дом еще и где-то в солнечной Испании. Они уезжали туда на праздники и о чем-то договаривались с бабулей. А я сидела в углу и злилась на них и их здоровый дворец. Бездушный и чужеродный, он не видел наших тайников, не слышал о положительной и отрицательной магии этих мест, не ведал даже об особенном камне, сокрытом прямо в его тени. Он был мертвым великаном, и от его вида меня подташнивало.

Мы поужинали, и остаток вечера я бродила по дому, рассматривала фигурки на полках, листала альбомы с семейными фотографиями, с грустью подмечала вторжение незнакомых вещей в дом моего детства. Как жаль, что меня не было здесь почти восемь лет.

К ночи все разбрелись по комнатам. Бабушка трижды приходила ко мне, волновалась, как я устроилась. Даже зачем-то притащила настольную лампу.

– Все в порядке, – заверила я ее. – Ложись скорее спать.

Может, она хотела еще немножко посидеть со мной, сказать что-то, но не находила причин и не знала, как подступиться. Но мне отчего-то совсем не хотелось ей в этом помогать.

Она растеряно пожелала мне спокойной ночи и ушла. Через полчаса из ее комнаты уже доносился размеренный храп, а я все никак не могла уснуть.

В бабушкином доме для меня все было пропитано ностальгией. Я скучала по детству, по тем дням, что провела здесь. И мне казалось, что в то состояние вернуться невозможно. Я с этим смирилась, как мы миримся с неизбежным течением времени, с тем, что закадычные друзья детства зачастую так и остаются в детстве, и мы продолжаем идти вперед уже без них. Но сегодня мне чудилось, будто нечто потерянное, забытое давным-давно сейчас совсем рядом. Еще чуть-чуть, и я смогу вернуть это.

На кровать прыгнул кот. Я лежала с закрытыми глазами, но чувствовала, как он устраивается у меня под боком.

«За дверью – дверь, за шагом – шаг», – вдруг прозвучало в моей голове. Детская считалочка. Такая знакомая. Но что же там было дальше?

– За дверью – дверь, за шагом – шаг… За дверью – дверь…

Я шепотом повторяла эти слова снова и снова, но продолжение все никак не вспоминалось. Слова разрастались, разбегались по стенам и отражались от них. Стены вторили мне, шепот шелестел вокруг и обволакивал меня. Я медленно просочилась сквозь реальность и растворилась во сне.

Утром было свежо из-за морозного воздуха, который проник в комнату, несмотря на то, что оконные рамы были предусмотрительно заклеены бумагой. Проснувшись, я долго лежала с закрытыми глазами, дышала ощущением безмятежного детского утра. Внизу, на кухне, родители о чем-то переговаривались, бабушка громыхала тарелками. Вот он, канун нового года. А мне снова десять.

– Зачем ты сделал это? – плакала я.

– Зачем?.. – раздался задумчивый голос.

Я вздрогнула. Наваждение рассеялось, я не успела поймать его за хвост. Жаль.

После завтрака бабушка продолжала судорожно хлопотать, словно решив все дела, накопившиеся за год, переделать за день. А мы отправились на каток. Мама выглядела довольной, когда мы обулись в привезенные из Москвы коньки. Она была права: они пригодились. И мы с папой великодушно решили не говорить ей, что цена коньков в прокате составляла всего двести рублей с носа.

На катке, к моему удивлению, даже играла музыка, причем, казалось, плейлист составляла толпа незнакомых людей с разными вкусами. Тут вам и Земфира, и Битлы, и Сердючка, и не знаю уж чей агрессивный рэп. Даже рождественские песни к случаю подобрать успели. Как говорится, все включено.

За дверью – дверь, за шагом – шаг, тропинкой в лес, через овраг.

Каток находился возле леса. Летом он, конечно, был вовсе не катком, а футбольным полем, куда мы забирались, когда грубые, тощие и губастые подростки, вдоволь наигравшись, расходились. Темнело быстро, но мы приноровились бросать свой детский надувной мячик под светом фонаря. Мы…

За дверью – дверь, за шагом – шаг, тропинкой в лес, через овраг.

Если подняться на трибуны, самое крайнее сиденье будет отмечено крестом. В мои десять я нацарапала его ключом. Под этим стулом мы оставляли сюрпризы друг другу и незнакомцам. Мы всегда следили за людьми, которые сидели на этом особом месте. Некоторые даров не замечали, а другие удивлялись.

Я поднялась, чтобы проверить. Часть сидений давно заменили, но этот сектор остался нетронутым. Словно наш крест защищал его от вмешательства времени. Я провела по кресту пальцами.

Перед глазами возник давно позабытый душный июньский день, когда мы с Юрой нашли под этим сиденьем нетронутую бутылочку газировки. Видимо, кто-то забыл ее, но нам казалось, что это дар кого-то таинственного, что газировку оставили специально для нас. Хотя этот дар и не шел ни в какое сравнение с тем, что мы позже нашли у реки, да и о магии мы еще ничего не знали, но, возможно, в тот миг впервые ощутили дуновение волшебства.

Я быстро выпила свою половину и отдала остаток Юре, а он умудрился все вылить на себя. Стоял жутко несчастный, весь липкий и, очевидно, осознавал, как ему попадет от мамы. Но сказал лишь:

– Прохладненько.

И я расхохоталась. Все смеялась и не могла остановиться. В итоге он и сам стал смеяться, глядя на меня. Так мы и стояли: я смеялась над ним, а он надо мной.

Веселый момент я теперь вспомнила с легкой грустью. Ведь Юре тогда так и не довелось попробовать газировку.

Я стояла возле избушки с арендой коньков и ждала, когда мои вдоволь накатавшиеся родители, наконец, переобуются. Кот ткнулся носом мне в руку, а затем скрылся на дереве, ссыпая вниз снег с сонных веток.

Как же странно, думала я, тридцать первого декабря не резать салаты, не топтаться в очередях магазинов, а спокойно кататься на коньках и гулять с родителями, наслаждаясь морозным воздухом и бабушкиным малиновым чаем из термоса. Кажется, будто мы выпали в какой-то временной разлом, где нет места суете, и мы впервые можем не спешить. Мне чудилось, что все это происходит не со мной: наша семья была вовсе не из тех, что может себе позволить чинно прогуливаться в такой день.

Должно быть, такое возможно только тут. Здесь сохранилось что-то, давно выветрившееся из Москвы, да и всех других городов мира, но чудом оставшееся именно тут. Не время, нет. Субстанция более густая, волнительная. Здесь она невидимой патокой покрывала землю, смешиваясь со снегом, растворялась в морозном воздухе, искрилась в тускнеющих под давлением ночи полосах света.

За дверью – дверь, за шагом – шаг,

Тропинкой в лес, через овраг.

По шпалам прямо, у реки…

Шаг, еще шаг. Словно ведомая волшебной мелодией гамельнского крысолова, я шла туда, в сторону лесной тропинки. Мне бы только пройти там, как когда-то. И хоть одним глазком взглянуть…

– Софи!

Отец схватил меня за руку. Я повернулась, рождественская музыка брызгала радостным потоком, люди смеялись, где-то через дорогу вспыхивали искры салюта. Мама смотрела на меня настороженно.

– Ты нас… не слышала? Все хорошо?

Я осторожно вывернулась из папиной хватки.

– Я… Все в порядке. Просто засмотрелась на…

Я кивнула в сторону леса, но так и не закончила предложение.

Дома было жарко, что-то булькало в кастрюльках на плите, а бабуля сосредоточенно резала овощи в большую миску. Едой пахло так многообещающе, что я резко почувствовала, насколько проголодалась. Угадав мой голод, бабушка сжалилась и поставила передо мной тарелку с кусочком приготовленного ею пирога. Я была готова поклясться, что вкуснее ничего не ела в своей жизни.

Пирог меня успокоил, больше не тянуло вытащить из холодильника первую попавшуюся кастрюлю и начать руками черпать ее содержимое. Так и видела, как бы бабушка причитала, а я бы рычала зверем. Папа прикрыл бы собой бабушку и маму и выкрикнул:

– Не делайте резких движений! Оно насытится и уйдет само!

Пока я улыбалась собственным мыслям, сидя на краюшке кресла, дабы не придавить спящего кота, папа притащил в дом двухметровую живую елку. Весь первый этаж сразу же пропах лесом. Когда споры о размещении дерева угасли, бабушка приволокла огромную коробку, доверху набитую украшениями. Здесь были чудные рыбки-прищепки пятидесятых годов, раритетные стеклянные шишки, уродливые снежинки, которые я в детстве вырезала из картона и такие же жуткие бусы из бумаги. А еще бантики, шарики, четыре гирлянды, из которых только одна работала, и много другого добра. Выбрав банты и пластиковые шарики, я стала усыпать ими елку.

– Софа, а что же ты шишки не вешаешь?

Я взглянула на кучку облезлых шишек из тонкого стекла.

– Они старые. Боюсь, кот их разобьет.

– Какой кот? Шишки вешай, они же должны быть.

– Железный аргумент, – оценила пробегавшая мимо мама.

Ель, наконец, приняла праздничный вид, и я отошла в сторону, гордо представляя свое творение на суд общественности.

– Я бы добавил красненького, – подал голос папа.

– Зачем? Тут все в синем цвете.

– А как же шишки? – не унималась бабушка.

– Отлично, получилось, Софи! Ничего больше добавлять не нужно, – поддержала меня мама. На том и разошлись.

Однако в течение вечера елка подрумянилась красными шарами, а затем тут и там вдруг выросли шишки. Таинственные силы решили вмешаться в мое творчество.

Я взялась было помогать бабушке накрывать на стол, но она отослала меня в комнату. Видимо, я больше мешала, чем помогала. Поднимаясь, услышала, как за неплотно прикрытой дверью разговаривают родители.

– Она опять! Опять! – восклицала мама.

– Успокойся. Ты себя накручиваешь, – отвечал папа вполголоса, и я представляла, как он обнимает ее за плечи, а на лице фирменное выражение «ребенок, не плачь».

– Не надо было приезжать!

– Надо, конечно. Мы давно хотели, и Софи тоже. Мама так нам рада! Все будет хорошо. Столько лет прошло.

– Прошло. Но кажется, будто только вчера мы…

– Тише, тише.

Добравшись до комнаты, я легла на кровать и уставилась в потолок. Знакомое чувство: родители обсуждают что-то, во что тебя посвящать не собираются. Тебе десять, а вовсе не восемнадцать.

Эта тема была табу. Видимо, родители думали, что я сорвусь, устрою истерику, едва кто-то упомянет Юру. Но я никогда не забывала этого короля бабочек, и мысли о нем вызывали лишь ностальгию и легкую грусть. Я уже пережила это, и моя жизнь продолжалась. Жаль, родителям это было невдомек.

Опустив руку с кровати, я зарылась пальцами в мягкую шерсть кота. Лежала и шептала что-то, не вслушиваясь, не вдумываясь, на автомате.

За дверью – дверь, за шагом – шаг,

Тропинкой в лес, через овраг.

По шпалам прямо, у реки…

Если боишься, то беги.

Бабушка звала всех к столу, перекрикивая телевизор, то и дело вспыхивающий смехом. Я вынырнула из полудремы и поднялась. Шерстяной хвост задел мои щиколотки.

– Ну, кажется, пора вниз?

– Пора.

Бабушка – кулинар от Бога. Я вновь зверем набросилась на еду, а родителям пришлось оправдываться, почему они «ребенка» голодом морят. Кот забрался мне на спину, удобно устроившись между мной и спинкой кресла. Так что куранты я слушала сидя.

– Ну что же ты горбишься, Софа! – возмущалась бабушка, подкладывая мне третью порцию своего фирменного оливье с мясом и солеными огурцами.

Мне не хотелось объяснять, и кот, видимо, почуял это. Недовольно поворчав, спрыгнул куда-то за диван. На радость бабуле я выпрямилась.

Салют мы шли запускать под бабушкины причитания. Она боялась всех хлопушек в мире и искренне не понимала, что в этом может быть веселого. Однако папа накупил целую сумку всякого добра и отступать не желал. Так, слушая бабулины смиренные вздохи, мы добрались до поля.

Через полчаса бомбардировки, когда в моей руке догорал четвертый бенгальский огонек, я замерзла и уже была солидарна с бабушкой: не так уж это было и здорово. Но папа был полон решимости израсходовать весь свой боевой запас за один раз, и мама его в этом активно поддерживала, правда, в основном, на словах.

Стоя в отдалении, мы с бабулей смотрели наверх и синхронно вздрагивали от каждой вспышки. Мне вспомнилось, как мы с Юрой тем летом носились по этому полю, пытаясь запустить в небо его самодельного воздушного змея. Погода была безветренная, и только раз тот действительно гордо взмыл ввысь, совсем ненадолго. Мы до вечера пытались повторить триумф. У меня затекла шея, потому что все время смотрела вверх, хлипкие косички почти совсем расплелись, а ноги устали из-за беготни. Но нам казалось, что это дело величайшей важности.

Судьба змея была предрешена в тот момент, когда мы решили запустить его у реки. Вода забрала бумажное создание навсегда, но, забегая вперед, мы не успели как следует огорчиться: именно тогда мы и нашли разлом.

Вечерело, небо над рекой будто разукрасили баллончиками с краской. Розовый, оранжевый и сиреневый, смешиваясь, отражались в воде, медленно пожиравшей змея. Он уплывал, бессильный перед течением, и мы шли за ним вдоль реки.

– Это наш долг, проводить его в последний путь, – сказал тогда Юра.

Если бы он знал, что за этим последует, то, наверное, никогда бы такого не сказал. А может, вообще бы не вынес змея из дома.

Мы продолжали шествие, пока не наткнулись на мерцающее дерево.

Теперь, восемь лет спустя, мне хотелось узнать: стоит ли оно еще там? Или, может, его уже срубили? Я тихонько отделилась от семьи и раньше, чем успела сообразить, что делаю, уже подходила к реке. Дорога была вовсе не такой далекой, как мне помнилось. А дерево было не таким уж и большим. Но даже теперь, сухое и застывшее в зимней спячке, потерявшее часть своих волшебных бусин, оно казалось мне таинственным. Я села на корточки и провела пальцами по выбоинам, размером с рублевую монету. Кое-где цветные стеклянные шарики, наверняка похищенные у несчастных аквариумных рыбок, еще сохранились. Стекляшки потеряли свое былое сияние, так впечатлявшее меня в прошлом.

Тогда мы долго стояли с Юрой околдованные и не решались подойти. Почти от самых веток до земли дерево расходилось на две части, как пальто, а полы его блестели разноцветными шариками. Приблизившись, мы осторожно потрогали их, а затем, не сговариваясь, заглянули в разлом.

– Тут кто-то есть! – прошептал Юра, отшатнувшись. – Мельтешит что-то! Видела?

Я покачала головой и стала прощупывать то, что скрывалось во тьме дерева.

– Сено какое-то, – заключила я. – И… ой!

Я отдернула руку.

– Что там? Что?

Юра беспокойно подпрыгивал у меня за спиной, надеясь разглядеть то невероятное, что я нащупала.

– Теплое и… Как будто…

Я подползла ближе и обеими руками залезла в разлом. А затем вытащила оттуда кота. Большого черно-серого полосатого кота, который явно спал и был несколько сбит с толку таким внезапным вторжением в его личное пространство.

Дерево у реки стало нашим излюбленным местом. Там, под сеном и веточками, мы с Юрой прятали все свои детские секреты. Для этих нужд я утащила из дома самую красивую металлическую шкатулку с узорами, которую мама потом обыскалась. Видимо, шкатулка была не из дешевых, но я справедливо рассудила, что нам она нужна куда больше, а украшения мама может хоть в пакете хранить.

Важной особенностью разлома было то, что рядом с ним на нас густым туманом окутывала лень. Тело становилось тяжелым, двигаться не хотелось. Так мы лежали на травянистом выступе, болтали или что-то напевали. Юра считал, что магия таким образом напитывала нас.

В середине июля мама внезапно решила, что мне необходимо каждый день два часа читать литературу из школьной программы. Я восприняла эту идею без энтузиазма, особенно потому, что она не разрешала мне брать книги к реке. Но канючить не стала и, смирившись, откладывала чудеса на попозже. Поэтому какое-то время Юре приходилось либо топтаться у нашей калитки, либо ждать меня у разлома.

Однажды я сильно припозднилась, а когда пришла к дереву – увидела, что Юра сидит с закрытыми глазами, а вокруг него порхают бабочки. И не одна или две, а больше дюжины.

– Как ты это делаешь? – поразилась я.

Юра открыл глаза, блестевшие в свете солнца как зеленые стекляшки на нашем дереве, и улыбнулся.

– Это моя магия.

Я не сомневалась, что это действительно магия. С утра и до самого захода солнца мы сидели у дерева и ждали, когда произойдет нечто необычное. Но магия не так проста: она никогда не показывалась на глаза по нашему желанию. Зато могла виться вокруг, окружать магическим шепотом. Тогда чудеса происходили, но мы не могли разглядеть их даже перед самым носом. Поэтому мы всегда внимательно вслушивались и вдумывались: «А не происходит ли чего необычного?».

В награду за наше терпение, магия показалась нам. Я тоже пробовала призвать какую-нибудь симпатичную живность, но получалось приманивать только комаров. Так Юра стал королем бабочек, а я наловчилась убивать кровососов налету.

Однако долго сидеть у разлома нельзя, я и теперь хорошо это помнила. Когда мы находились там дольше положенного, магия превращалась в отрицательную. Но отследить момент получалось редко. Мы заметили, что в такие дни вещи рвутся и ломаются, все валится из рук и обязательно что-нибудь болит хотя бы у одного из нас. Мы ссорились с родными, а я даже однажды ударила бабушку. Так отрицательная магия влияла на нас.

Осторожно разгребая снег, я стала прощупывать почву. Знала, что шкатулки там уже нет, ведь перед отъездом спрятала ее у Юры, а принести ее обратно было бы некому. Знала, но отчего-то все равно надеялась нащупать металлический резной бок. Ведь это бы значило, что король бабочек жив.

– Софи! – крик заставил меня вздрогнуть. Я обернулась: отец быстро шел в мою сторону. По его виду я поняла, что он ищет меня уже долго.

– Ты! – крикнул он громко. Я снова вздрогнула и поднялась на ноги. Подойдя ближе, он гневно посмотрел на меня. Видимо, вид у меня был испуганный, поскольку он смягчился.

– Ты хоть знаешь, как мы все испугались? – его голос звучал устало.

– Чего? Чего вы испугались?

Отец вздохнул, но не ответил.

– Пойдем-ка домой, Софи.

Мы шли молча. Время от времени я смотрела на отца, и мне становилось немножечко стыдно. Но я знала, что скажи я, куда направляюсь, меня бы никто не отпустил.

Бабушка с мамой сидели на диване в гостиной прямо в куртках, угрюмые. Делали вид, что смотрят телевизор. Я прошла мимо них и поднялась в свою комнату. Никто не сказал ни слова.

«Отрицательная магия», – пронеслось у меня в голове. Я снова пересидела у разлома.

Закрыв за собой дверь, подошла к окну. Луна светила так ярко, что я отчетливо видела двор, посыпанный снегом, неподвижный и затаивший дыхание до утра. Он походил на мои воспоминания, замороженные на восемь лет, но начавшие таять и оживать здесь. Из кармана джинсов я достала стеклянный шарик и поднесла к глазам. Помутневший за эти годы, но все еще различимо сиреневый, он слегка поблескивал в лунном свете. Мое ворованное волшебство.

Я перевела взгляд на подоконник и улыбнулась: в детстве мне нравилось ключом (специально обученным, как говорил папа) царапать здесь что-то на память. Надписи все еще были тут. Рисунки, даты, имена. Но одно слово заставило меня нахмуриться. Пронзительное, болезненное воспоминание всколыхнуло мою душу. Что-то оставленное много лет назад дрожало в моей памяти, вот-вот готовое вспомниться. Я прошептала:

– Странник.

– Вспомнила, наконец?

Я обернулась. Шерстяной хвост задел мои ноги. Воспоминания закрутились вихрем, а я была Дороти, которую ураган уносил в страну Оз.

Вечером, когда гордый змей канул в быстрых водах, я, тяжело дыша, тащила свою громадную находку домой. А Юра без умолку рассуждал:

– Просто так коты в норы не забиваются. А у него что за нора? Ты видела? Волшебная! Наши коты в домах живут или на помойках вон. А этот – этот явно не из простых. Должно быть, он пришел с той стороны разлома, с магической. Только вот не ясно, зачем. Может, это колдун-оборотень? Так мой дед всегда говорит про черных котов. Что они оборотни или помощники ведьм.