Седьмая тень

Он шел по темному коридору туда, откуда недавно прилетела его душа. Его била мелкая дрожь, в голове пульсировала дикая боль, тошнота подкатывала к самому горлу, он боялся, потому что не знал, что его ждет там, в конце этого коридора…

Он все время думал, почему это произошло именно с ним, почему именно в этот день, а не в какой-нибудь другой, почему именно так, а не по-другому. Ведь он часто бывал и в других более опасных ситуациях, и умудрялся выкручиваться. Как будто кто-то незримый хранил его от бед, не давал ему умереть раньше назначенного срока. А теперь этот срок пришел, и этот кто-то незримый отвернулся от него, не помог, а может, не захотел больше спасать?..

Кто он теперь? Дух? Призрак? А ведь самое интересное, он никогда об этом не задумывался, да и не верил в «жизнь после смерти», так это кажется, называется? И что ему делать дальше, в этой «другой жизни», он не имел ни малейшего представления.

Когда он летел поэтому же коридору в прошлый раз, впереди был свет, и уверенность, что его ждет радость и покой. Сейчас все было наоборот. И теперь он не летел, а шел, можно сказать на ощупь, словно пробираясь сквозь хлам коммунальной квартиры. И даже ощущал этот терпкий, густой запах чужих жизней.

Куда он должен идти? Зачем?..

Он до сих пор не мог понять, что случилось с ним, и куда он отправлен теперь.

Он не видел там ничего, кроме слепящего света и белых теней, слышал их голоса, но не понимал смысла их слов. Да, честно говоря, он и не вслушивался в них. Ему казалось, что они обращаются не к нему, а просто разговаривают между собой.

И вот голос, глубокий, ясный, уверенно произнес, словно вынес приговор:

– Назначаешься ее тенью.

Почему-то в этот момент он осознал, что эти слова относились именно к нему.

– Найди ее, и будь рядом, пока не получишь знак, – приказал голос.

Дальше все в его мозгу затуманилось, он силился разобрать еще что-то, но не мог этого сделать. Обрывки фраз, древняя латынь, звуки музыки, голубой огонь, блики какого-то озера…

Когда его сознание немного упорядочилось, он попытался сделать выводы:

«Первое – он умер.

Второе – его назначили каким-то «ее духом», нет, – «тенью».

Третье – он должен ее найти и быть рядом.

Четвертое – он должен получить какой-то знак.

Пятое – ему показали отрывки фильма, (или это был не фильм?), но зачем, он не знал».

На этом ход его мыслей прекратился, и как только он сделал это умозаключение, сразу оказался в этом коридоре, с мыслью, что надо идти назад.

Он в очередной раз наткнулся на какое-то препятствие, имеющее цилиндрическую форму. «Может титан для воды», – мелькнула мысль (ему очень хотелось пить).

«Странно», – подумал он. «Если я тень, – значит, у меня нет тела, почему же я испытываю дискомфорт, натыкаюсь на предметы, думаю, вижу, слышу. А может быть я жив? Почему тогда меня назначили чьей-то тенью, ведь тень не может быть материальной?»

Сейчас ему хотелось лечь, закрыть глаза, уснуть, а проснувшись, ощутить, что это всего лишь дурной сон.

Но он знал, что это не сон, он знал, что все происходит именно с ним, и он должен сделать что-то, чтобы обрести покой и радость по другую сторону коридора.

Глава 1 «На равных условиях»

Как долго она об этом мечтала, и как часто ей снился сон, что этого никогда с ней не случиться. В этих тревожных снах она теряла паспорт и ее не допускали на экзамен, а когда она спрашивала можно ли прийти завтра, отвечали – «нет! Набора больше не будет»; или давали экзаменационный билет, в котором она не могла разобрать ни одного слова, и тогда она просила подсказать ей, хотя бы на каком языке составлен этот билет, и слышала в ответ: – «посмотрите на нее, она даже вопрос прочесть не в состоянии». В такие моменты она просыпалась в холодном поту, сердце ее бешено колотилось, и казалось, что сейчас оно выскочит из груди. Положив на него ладонь, она начинала его уговаривать успокоиться, объясняя ему, что это всего лишь сон. После таких кошмаров, она обкладывала себя учебниками, и с остервенением повторяла формулы, решала химические уравнения, зубрила биологию, учила латынь.

Это была ее единственная возможность вырваться из ненавистного интерната и начать новую жизнь. Со временем обзавестись своей комнатой, а еще лучше отдельной квартирой. Где она будет совсем одна, никто не будет ей мешать читать, где она будет неспешно пить чай с малиновым вареньем, мечтать или философствовать на разные житейские темы. А еще, непременно, она разведет на окне фиалки и герань, повесит на окошко в кухне кружевные занавески и в тон им покроет стол скатертью. А еще у нее будет пушистый, рыжий кот с зелеными глазами, он обязательно должен быть большим и ленивым. А когда она будет приходить с работы усталая, но счастливая, он должен будет встречать ее, тереться у ног и весело мурлыкать. Но все это будет в другой жизни, в которую она так стремиться попасть.

И вот первый шаг в направлении счастья сделан. Она студентка медицинского колледжа. У нее в руках ключ от комнаты № 8 студенческого общежития. Осталось в нее войти, и начнется новая жизнь, такая радостная и долгожданная.

Дверь оказалась не запертой, комната маленькой и пыльной, в ней было три железных кровати с провисшими сетками, на двух из которых в виде завернутых рулетов лежали матрасы. На одной из кроватей матрас был развернут, на нем восседала тоненькая девушка с белокурыми длинными волосами, и розовыми надутыми губками. Взгляд ее был отрешенным направленным в одну точку. Рядом с ней стояли не распакованными две спортивные сумки и три пакета.

– Привет! Я Лена Самохина, – не поворачивая головы, сказала белокурая девушка.

– Тоня Белова, – ответила входившая.

У нее была одна старая сумка, с потрескавшимися ручками. Ей ее дала сердобольная медсестра в интернате. Эту медсестру Зою Михайловну, Тоня уважала и любила больше всех из всего обслуживающего персонала.

– На какой факультет поступила? Опять не поворачивая головы, спросила Лена.

– На фельдшерский, а ты?

– На фармацевтический, будь он не ладен, с досадой в голосе ответила Лена.

– Ты что не рада, что поступила? – с удивлением спросила Тоня.

– У меня папа фармацевт, мама фармацевт, дедушка фармацевт, и братец тоже. Только он уже институт заканчивает. У нас своя фирма и сеть аптек «Чародейка», слышала наверно? – после небольшой паузы добавила Лена.

– А, недавно дед открыл еще одну лабораторию, – это мечта всей его жизни. Ну и естественно у меня не было выбора, этот вопрос решился без учета моего мнения и желания. Моя фамилия произвела впечатление на декана и ректора, так что все остальное было чистой формальностью.

Только теперь она повернула голову в сторону так и стоявшей у порога Тони. Провела по ней оценивающим взглядом, и даже не спрашивая, а больше утверждая, заключила:

– А ты сама, своими знаниями… Молодец, у-ва-жаю, – выделив последнее слово, протянула Лена.

– Спасибо – кивнула Тоня.

– Ну что стоишь? Проходи, занимай местечко, какое нравиться.

Тоня прошла в комнату, поставила сумку на перекосившийся стул, стоящий у кровати, развернула матрас и села напротив Лены.

– Как тебе царские апартаменты? Обведя взглядом комнату с покосившимся шкафом, отошедшими обоями, облупившимся столом и старым холодильником, спросила Лена.

– Нормально, – пожав плечами, отозвалась Тоня, – мне приходилось жить и похуже.

– Ну, да, я так и подумала. И после небольшой паузы продолжила: – А мне вот в первый раз довелось попробовать окунуться в мир простых людей. Дед считает, что каждая личность обязательно должна пройти закаляющую социализацию. Предки от него очень зависят, а потому потакают его маразматическим капризам. Я могла преспокойно поступить в медицинский университет, или в академию, у отца там связи, причем в своем городе, а не в этом богом забытом «Мухосранске». Так нет, «Леночка должна сама пройти свой путь взросления, осознать свое место в обществе, научиться взаимодействовать с людьми», – сев в картинную позу и изменив свой голос на баритон с хрипотцой, заключила она.

Тоня впервые за долгое время искренне улыбнулась, но не потому, что Лена очень смешно спародировала своего деда, а потому что представила, как эта «Нежная Лилия» (так ей почему-то захотелось назвать Лену), покинула золотую оранжерею с многочисленными садовниками, которые тряслись над ней потакая каждому капризу, и оказалась на только что удобренном поле, среди сорняков и пьяных колхозников, которые не знают, что им с ней делать, и зачем она им тут нужна.

– Максим, это мой брат, – пояснила Лена, – хотел отдать мне свою машину, он уже три года на ней ездит, ему все равно отец новую обещает купить, когда он получит диплом. Так, нет и тут драгоценный дедушка вставил свое веское слово, опять переходя на баритон с хрипотцой, пропела Лена: «Девочка не должна выделяться среди обычных студентов, они должны быть на равных условиях». И вот я теперь на равных, думаю, дедушка очень доволен, – с ноткой ненависти добавила Лена.

– Ну, ничего, жить можно, – заверила ее Тоня, – помоем окна и пол, подклеим обои, какие-нибудь шторки соорудим, на стол скатерть купим или веселенькую клеенку, и будет вполне уютно.

С облегчением вздохнув, Лена заулыбалась, видимо успокоившись, что есть кто-то, кто знает, что нужно делать и как.

Тоня сбегала за тряпкой и ведром к коменданту, а когда вернулась, третья кровать тоже была занята, но хозяйки вещей в комнате не было. Лена сидела все в той же позе и явно нервничала.

– Что, у тебя появилась конкурентка? – напрямик с иронией в голосе спросила Тоня.

Лена рисовано повела плечом, и вздернув вверх курносый носик ответила:

– С чего это ты взяла? Просто какая-то напыщенная стерва, я таких насквозь вижу. Она сюда приехала подальше от родительской опеки, охмурять мужиков, и выпячивать на показ свои прелести. Все это – она кивнула на сумки с пакетами, – бутафория и мишура. Поверь мне, я очень хорошо разбираюсь в людях.

– А, обо мне, что ты можешь сказать? – с вызовом спросила Тоня.

– О тебе? – с небольшой паузой произнесла Лена – ну, например, что ты явно из многодетной деревенской семейки, обделенная вниманием и заботой, целеустремленная, всего в жизни добиваешься сама, ни на кого не надеешься, и не ищешь легких путей. Некий образ «некрасовской женщины», которая коня наскоку остановит, и в горящую избу войдет, но только если ей это для чего-то будет нужно.

Тоня была немного поражена попаданием Лениного высказывания, единственная неточность состояла в том, что ее «семейкой», был городской интернат, ну это в прочем не имело большого значения.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась еще одна девушка. Ее Тоне почему-то захотелось назвать «Чертополохом», но не с точки зрения красоты и окультуривания растения, а с точки зрения ощущений, которое она произвела на нее. По сравнению с «Нежной лилией», она была живая, яркая, необычная, с тонкими чертами лица, смуглой кожей, копной каштановых вьющихся волос, большими карими глазами. В ее движениях читался вызов и полная уверенность в себе. У Тони мелькнула мысль, что, скорее всего, Лена окажется права в отношении их соседки.

– Привет! Я Светлана Иванова, – представилась «Чертополох». Тоня про себя отметила, что имя ей совсем не идет, уж больно простое.

– Тоня Белова – протянула она ей руку.

– Елена… Самохина… – с показной паузой между именем и фамилией отозвалась «Нежная лилия».

В руках Света держала вымытые фрукты: яблоки и груши, она протянула их девушкам, и не обращая внимание, на Ленин тон, сказала:

– Угощайтесь, очень вкусные.

Когда фрукты были съедены, началась генеральная уборка комнаты. Но ею занимались в основном Тоня и Света. «Нежная лилия», только делала вид, что принимает в ней участие. Фактически она совершала по комнате хаотические движения, которые напоминали движения слепого жонглёра на арене цирка, который не знал, чем он может помочь воздушным гимнастам под куполом.

К вечеру, когда порядок был наведен, окно и холодильник сияли, вещи были сложены в отремонтированный шкаф (о ремонте мебели позаботилась Света, она быстро организовала группу парней, которые готовы были на все, лишь бы угодить красавице), и даже покрашен стол. Света вынула из своей сумки бледно-розовую, шелковую ночную сорочку с оборочками, разрезала ее пополам, что-то с чем-то сшила, причем так искусно (работа в ее руках кипела и даже завораживала), затем вставила тесьму и соорудила на окно очень симпатичные занавески. Тоня отметила про себя, что именно о подобных она мечтала, живя в интернате.

Гуляя по окрестностям своего городка, она часто сама не зная почему, оказывалась возле небольшого аккуратного домика, с побеленными стенами. Домик летом утопал в зелени и цветах, а зимой в пушистом снегу. На его окошке с расписными ставнями были видны фиалки разных цветов и кружевные розовые занавески. Иногда рядом с фиалками восседал рыжий кот с зелеными глазами. И Тоне казалось, что в этом доме живет счастье. Правда хозяев она никогда не видела, но представляла одинокую пожилую женщину в светлой косынке и кружевном передничке. Тоня подолгу бродила около этого домика в надежде увидеть его обитателей, и даже забиралась на плакучую иву, которая росла рядом, но все ожидания были четны. Этот живописный уголок всегда манил ее, словно там была какая-то тайна, не дававшая ей покоя. Этот домик, рядом с которым протекала мелкая речушка, с гусями и утками часто снился ей, и тогда она решила, что когда-нибудь у нее тоже будет уют и тихое счастье.

Пока Тоня предавалась воспоминаниям и мечтам, Света готовила «праздничный ужин», из пакета на стул, покрытый страницами из модного глянцевого журнала (так как стол высыхал после покраски), она выставила овощи, зелень, вареный в мундире картофель, жареного цыпленка и бутылку шампанского с одноразовыми стаканчиками.

– Ну, что давайте пировать, – приглашая к столу девушек, сказала Света.

После физических упражнений, связанных с уборкой комнаты, есть хотелось очень сильно. Но Тоне было неловко, что она в отличие от Светы, не подумала о провизии. Но глядя на Лену, которая быстро примостилась на кровать по центру выставленных угощений, и явно не испытывая угрызений совести, присела рядом на старый скрипучий стул. Света, ловко откупорив бутылку шампанского, разлила пенящийся напиток по пластиковым стаканчикам и провозгласила:

– За знакомство!

– За равные условия, – растягивая слова, произнесла Лена.

– За новую жизнь, – добавила Тоня.

После ужина, Лена легла на кровать, и стала разглядывать свои ухоженные ногти, а Тоня со Светой убрали остатки пищи, вынесли мусор.

– Давайте, организуем поочередное дежурство, – предложила Света.

– Завтра готовлю, убираю в комнате, мою пол и посуду я, послезавтра Тоня, ну а потом ты, Лена, – тоном, не терпящим возражения, добавила Света.

«Нежная лилия» и глазом не повела в ответ, и сделала такой вид, будто ее это вовсе не касалось. Света многозначительно посмотрела на Тоню, та только пожала плечами и стала укладываться спать.

Сначала Тоня долго лежала без сна, просто с закрытыми глазами, мысли ее были сосредоточены на плане предстоящего дня. Послезавтра начинались первые занятия, нужно было узнать расписание, купить тетради, ручки, блокнот, снять со своего счета деньги, заглянуть к Зое Михайловне (теперь они будут видится редко), купить продукты (скоро ее очередь готовить)…

Тут ход ее мыслей поплыл по другому руслу: мы не договорились с девчонками, как будем покупать продукты, в складчину или поврозь, у нас нет нормальной посуды, скатерти, и других бытовых вещей, надо будет завтра с утра обсудить этот вопрос. В интернате она об этом не задумывалась, там был завхоз, воспитатели, повара, технички. Нет, конечно, ей приходилось мыть посуду и полы в классе, стирать свои вещи, но готовила она только на уроках обслуживающего труда и то под руководством учителя. Наверное, надо будет купить какую-нибудь книгу, о здоровой и полезной пище, решила Тоня. Потом она силилась подумать еще о чем-нибудь, но усталость и сон оказались сильнее, и этот поединок выиграли.

Ночью ей снился странный сон: она видела черного человека без лица, в свете яркой луны, который выходил из беленого домика с фиалками на окне, и бродил как на ощупь, вокруг плакучей ивы, будто искал там что-то.

Глава 2 «По аналогии»

Роман Антонов был одаренным молодым человеком. Учеба давалась ему легко, он мог замечательно играть на скрипке и фортепьяно, рисовать и разбираться в электронной технике. В совершенстве владел несколькими языками, подавал спортивные надежды в легкой атлетике и волейболе, обладал прекрасной памятью, но по сути, был ленив и неусидчив. Ему быстро надоедало одно занятие, и он переключался на другое, затем на третье и так могло продолжаться до бесконечности. Если бы не родители, он не закончил бы музыкальную школу, да и учебу тоже бы наверняка забросил.

Он был единственным, поздним ребенком в семье. Родители сдували с него пылинки, старались во всем угодить, таскали его по всевозможным кружкам и спортивным секциям, организовывали праздники, заваливали подарками. И чем больше они проявляли заботы и рвения в его воспитании и образовании, тем сильнее в нем это вызывало протест. Он завидовал своим сверстникам, которые были предоставлены сами себе, за которыми по пятам не бегают родители и не пичкают витаминами, фруктами и другими полезными на их взгляд продуктами.

Больше всего в своем упорстве его раздражала мать, Ирина Петровна. Она была учителем химии и биологии, невысокая слегка полноватая женщина с прямыми соломенными волосами и голубыми глубоко посаженными глазами. Она тряслась над ним, как над грудным ребенком:

– Ромочка, ты должен обязательно хорошо питаться, у тебя может образоваться язва.

– Ромочка, одень теплые носочки, ты можешь простудиться.

– Ромочка, не сиди допоздна за компьютером, ты испортишь зрение.

– Ромочка, не водись с дворовыми мальчиками, особенно с Юркой Кондратьевым. Татьяна Ильинична не очень лестно отзывалась о его родителях. Он курит, выпивает и вообще он хулиган и задира.

– Рома сиди за столом ровно, не сутулься, это может привести к сколиозу.

Эти ее бесконечные наставления вызывали в нем бурю эмоций, он старался не грубить матери, и поэтому при первой возможности вырывался на свободу по каким-нибудь вдруг образовавшимся неотложным делам.

Отец Ромы, Иван Геннадьевич, был человеком приятным и добрым, но всегда шел на поводу у жены. Во всем старался ей угодить, и поэтому смотрел на окружающее ее глазами. Иногда Роме казалось, что он не имеет своего мнения, и его Рому, он любит не потому, что он его сын, а потому, что его любит мать. Когда Ромка был маленьким, он иногда спрашивал у отца разрешения, можно ли ему куда-нибудь пойти или заняться чем-то, но тот отвечал – «если мама разрешит», или – «сейчас узнаю у мамы». Тогда Рома понял, что к отцу подходить с какими быто ни было вопросами бесполезно, что в семье все решает мать, и как она скажет, так и будет. Хотя надо отдать матери должное, она умела выдавать свои идеи, за идеи отца, и он этого даже не замечал. А она, сделав, что-нибудь на свое усмотрение, (причем наперекор желанию и вкусу их с Ромкой), потом целую неделю восхваляла их, – какие они молодцы, как угадали с цветом и фактурой, какой у них замечательный вкус, и так далее и тому подобное. Что в конечном итоге, они с отцом, начинали верить в то, что это была их идея, и именно они, все это подобрали и соорудили.

Рома любил своих родителей, но часто совершал поступки, которые они, мягко говоря, не одобрили бы.

Подолгу сидел за компьютером, играя в разные «стрелялки», так называла их мать, общался с виртуальными друзьями и подругами в Интернете, выходил на запрещенные родителями сайты. На вопрос – чем он занят, – отвечал без тени смущения – что готовит реферат или выполняет контрольную работу. Дружил с Юркой Кондратьевым, часто бывал у него в двухкомнатной квартире, пропахшей сигаретным дымом и перегаром.

Родители Юрки были алкоголиками, отец некогда военный начальник не смог найти себе иное применение в перестроечные времена, и после сокращения из армии запил. Мать, которая всю жизнь просидела дома на содержании мужа военного, привыкшая к «рогу изобилия», и не утруждающая себя какой быто ни было работой, поначалу пилила мужа за бесхарактерность и никчемность, но позже смирилась, и стала вместе с мужем пропивать его пенсию. Но деньги быстро заканчивались, приходилось брать в долг у соседей и знакомых. А когда отдавать стало нечем, они поменяли четырехкомнатную квартиру в центре областной столицы, на двухкомнатную, в другом городе.

У Юрки был старший брат Павел, который большую часть своей жизни проводил по тюрьмам, и младшая сестра Даша, которая напоминала Роману гадкого утенка.

В этой старой квартире с запыленными окнами, разбросанными вещами и горой немытой посуды, Ромка находил некую романтику. Нельзя сказать, что ему это нравилось или он испытывал восторг по этому поводу, но это не вызывало у него отвращения и раздражения.

Он сравнивал свою стерильную квартиру, где все было подобрано в тон и сочеталось друг с другом, с захламленной Юркиной, и мечтал о чем-то третьем, где чистота и порядок будут сочетаться с хаосом и безвкусием.

Юрка был веселый и простой в общении парень, у которого идеей фикс было, как разбогатеть и добиться успеха, не прикладывая усилий. Он бил фонтаном утопических и бредовых идей и считал себя гением. Ромка предпочитал не вмешиваться в его рассуждения, даже если они были очевидно абсурдными, он наблюдал со стороны, и ждал развязки, как зритель, пришедший на спектакль в театр Драмы и Комедии.

Иногда они компанией в несколько человек выпивали вино или пиво в беседке соседнего двора (в целях конспирации от Ромкиных родителей, дабы сохранить их нервную систему от потрясений). Общались с девчонками, ходили на дискотеки и в кино. Но все это было для Ромки Антонова чьим-то чужим – не его. И чувствовал он себя в этих компаниях посторонним, хотя все считали его «своим парнем», «весельчаком и балагуром».

Он не был обделен женским вниманием, так как был выше среднего роста, атлетического телосложения, с темно-русой вьющейся шапкой волос, с большими, грустными, серыми глазами, эрудированным и приятным в общении молодым человеком. Одним словом, он был чертовски привлекателен и хорош собой. Девчонки разных сортов и мастей так и льнули к нему, как мухи к липкой ленте. У него было много приятелей, знакомых, друзей-товарищей, но, по сути, он был одинок в этой жизни, как будто, кто-то свыше ошибся в его предназначении. Ему хотелось сравнить себя со сложным точным прибором, который попал в руки ребенка-первоклассника и применяется им не по назначению.

Когда после окончания средней школы, встал вопрос, куда пойти учиться, чтобы «насолить» матери, которая прочила ему светлое будущее в министерстве иностранных дел, (спала и видела его консулом какой-либо иностранной державы, нанимала ему репетиторов по иностранным языкам), он поехал в областную столицу и сдал свои документы в медицинский институт, вдруг возжелав стать хирургом. Причем он не надеялся поступить туда, а после провала собирался объявить родителям, что пойдет служить в армию. Но судьба распорядилась иначе, он прекрасно сдал все экзамены и его зачислили.

Первое время мать проявляла недовольство, пытаясь внушить сыну, что это тяжелая, трудная и не благодарная работа, но потом смирилась и стала искать плюсы в этой профессии.

Ромку же прельщало то, что он наконец-то, вырвется из-под опеки родителей и начнет самостоятельную жизнь вдали от дома.

В комнате студенческого общежития они проживали втроем. Но виделись большей частью ночью в дождливые или холодные зимние вечера, когда выходить из теплой комнаты не хотелось. Все учились на разных факультетах и курсах, поэтому не пересекались на лекциях по общим дисциплинам. У каждого были свои друзья-приятели на факультете и в группе, и свободное время они предпочитали проводить с ними, обсуждая общие темы и злободневные проблемы.

Ромка Антонов был вхож практически во все компании института, и в каждой считался своим, не зависимо от курса и факультета. Его любили преподаватели, уважали студенты, он был само обаяние, но держался на вторых ролях, не любил напыщенных речей, ко всему относился с холодком и внутренней иронией. Никто никогда не мог с уверенностью сказать, что у него на самом деле в голове, что он предпочитает, как к чему-либо относится. Он никогда не с кем не откровенничал, зато все вокруг изливали ему душу, и «плакали в жилетку». Может быть, поэтому он и слыл прекрасным другом и хорошим собеседником, что умел слушать, и не давал советов и рекомендаций, как бы он поступил в подобной ситуации. В эти минуты он ассоциировал себя с церковным священником, отпускающим чужие грехи, а своих многочисленных приятелей-прихожан с грешниками на исповеди.