Апрель в Белграде

После последнего урока русского на третьем этаже Алена вылезает из толпы и проскальзывает в туалет. За две минуты этаж очищается, а за другие три — начинается урок второй смены. Шумит только вода из-под крана. Она умывается, пьет воду, пытается придти в себя и найти кислород хотя бы в холодной воде, и закрывает кран. Полотенца тут нет, поэтому вытирается рукавом куртки, которую успела надеть в кабинете. Зеркало игнорирует. Выходит в уже очищенный от людей коридор. Абсолютная тишина. В такой тишине всегда кажется, что кто-то схватит тебя за шею или выпрыгнет из-за угла. Бедные дети, которые просидят тут до половины восьмого вечера! Алена спускается по ковровым лестницам вниз, справа учительская, но она заворачивает за угол налево, и идет по коридору до следующей лестницы. Ее шагов совсем не слышно.

Ее саму никогда и нигде не слышно.

За следующим углом — угадайте что? Ковровая лестница. И по ней нужно спуститься, как ни странно. Издалека слышно эхо взрослых голосов, которые остаются проигнорированы. Зря. Когда Алена заворачивает за угол, она тут же кивает сама себе, и разворачивается обратно на сто восемьдесят. Шагает быстрее к первой лестнице, в сторону учительской. Обратно. Обратно! Надо бегом обратно. Куда угодно. Как маленький неуклюжий пингвин, который бежит к своей маме. Руки сжаты в маленькие кулачки.

Бляблябля…

Разговоры поднимаются на второй этаж к ней. Уйдите, уйдите, уйдите…

— Ларина.

Да, это ее фамилия. А Вы, кажется, Травкин? Какое совпадение: от Вас-то я и бегу.

Алена застывает и несколько секунд уверенно смотрит вперед. Уверенность растворяется. Закрывает глаза. Как он ее узнал? По вечной куртке болотного цвета? По хвосту? По желанию съебаться от него? Может быть по запаху жертвы, он таких любил сжирать с косточками…

Травкин убеждается, что она послушно возвращается к нему, а сам — возвращает внимание разговору с коллегой. Пара секунд, чтобы закончить, и они прощаются. Мужчина уходит туда, куда попыталась убежать Алена. Возьми меня с собой, кто бы ты ни был.

Так мило, наверно. Стоять посреди коридора в полной тишине. Даже если две секунды. Слишком интимно. Алене надо домой.

— Здравствуйте, — кивает она, пока часто сглатывает. Хватит стоять. Она идет к лестнице, которую он к счастью, не перекрывает. — До свидания.

Он стоит близко к лестнице, как знал. Как знал, что придется подойти. Он не закрывает проход своим телом, лишь только делает шаг в сторону и слегка приподнимает руку. Расслаблено и лениво, конечно. Алена прирастает к земле, дернувшись, ведь его рука могла удариться ей в живот. Травкин стоит сбоку и дышит прохладным мятным дыханием (все-таки, он — ветер). Кажется, синий орбит. Нет-нет, синий самый сильный; после него внутренность рта горит.

Больше похоже на щадящий зеленый орбит, но сейчас он вообще не жует жвачку. Культурный. Куда он ее засунул? За зубы? Так делала Алена на уроках.

— Куда собралась?

Впервые в жизни он уделяет внимание только ей. Не телефону, не другому человеку, а ей. И смотрит на нее. Без иронии. Минуту назад с иронией, а сейчас — спокойное серьезное лицо.

— Домой, — она бросает на него нерешительные, рваные взгляды. Порванные им, вообще-то. Новый факт в копилку: на него сложно смотреть вблизи. Мысли разлетаются, а мозг отказывается их собирать в кучу

Травкин два раза цокает, после чего закатывает глаза.

— У тебя хор.

Взгляд вновь падает на Ларину.

А хор уходит в жопу, простите.

Травкин явно только что пришел из дома. Сумка на плече, бежевая куртка, наверняка холодная кожа после улицы. Наверняка, Алена не о том думает.

Несколько сантиметров дистанции не достаточно. Нужно еще — метр или два. Улица или две. Встретимся в следующей жизни или через две? Это неправильно, стоять напротив него, да еще не смотреть в глаза, будто бы она виновата в чем-то. Виновата, возможно. Алена злится, но ему со злости ничего сказать не может.

Поэтому говорит уверенно то, что в праве сказать уверенно:

— Я не хочу петь.

И они продолжают стоять в давящей тишине, будто бы за этой фразой будет что-то еще. Будто бы за ними двоими всегда было что-то еще, молчание всегда не просто так, светские беседы всегда прикрытие, и они только сейчас начинают искать это… что-то еще… Но он не отвечает. И они стоят. Он — с поднятой рукой в роли шлагбаума, она — перед этой поднятой рукой, стеклянными глазами смотрит вперед. Чувствует вину, которую он ей навязывает глазами. И если честно? Да, ей страшно. Она пока не знает, от чего, но ей точно страшно стоять и чувствовать его наглое, именно наглое, мятное дыхание. Она же сказала: она не умеет с ним функционировать. Из нее щас дым пойдет.

Он молчит. Недолго.

Вскидывает брови. Она это видит; и видит, как он на выдохе отходит к дверям зала, около которых они все время стояли. Достает ключ и открывает.

— Почему? — спокойно задает вопрос спиной к Лариной. Через секунду он исчезнет в хоровом зале, так и не дождавшись ответа. Он ведь задавал его из вежливости. Сначала он делает вид, что ему есть дело, а потом передумывает, закатывает глаза и исчезает за линией горизонта.

А ты стой и думай: это было настоящее или мираж?

Сложно. Почему? Вопрос заводит уверенные мысли Алены в тупик. Что значит почему? Здесь не должно быть никаких вопросов! Она просто не хотела петь. А почему? Такое чувство, будто она сама не задавала себе таких вопросов. Быть в хоре с Травкиным — это то, чего она не хотела, а петь… ей это нравилось, временами. Вечерами. Зависит от компании. Так что она неправильно выразилась.

Взгляд находит вопросительный взгляд учителя.

— Я спрашиваю: почему? — произносит он тверже и громче. Все-таки дело есть?

— Я не знаю, — говорит первое, что приходит в голову.

— Ты адекватная? — он все никак не может войти в зал. Дверь заклинивает. Он несколько раз дергает ее, напрягается, чуть-чуть согнув колени, и открывает. Теперь он может просто зайти внутрь, а она — может валить.

Ларина удрученно вздыхает, позволяя взгляду отдохнуть на высоком потолке.

— Я просто не понимаю, — и почему-то идет за ним, ведь они не закончили разговор.

— Что не понимаешь? — он звучит так безжизненно и равнодушно, что хотелось прыгнуть ему обезьянкой на спину и начать орать какую-нибудь идиотскую песню на ухо, чтобы он проснулся и среагировал.

Словно он прожил несколько похожих жизней, и еще одна такая — ему осточертела.

Еще одна такая девчонка — не интересна. Должна быть.

Зал огромный. Красные стулья по-прежнему стоят на местах. Сквозь окна просачивается яркий белый свет. Алена никогда бы не подумала, что будет стоять в зале одна в луче солнца. Под прожектором. С Дмитрием Владимировичем. Как в реалистичном сне, а ослепляющее солнце как знак, что она вот-вот проснется.

Почему же сон такой длинный?

Учитель бросает черную сумку на один из стульев в первом ряду, а она не просыпается от громкого звука. Все еще стоит в проходе и смотрит на него, как на прослушивании. Это, наверно, ее предназначение: стоять и молча смотреть на него, пока он делает вид, что не видит.

Ей нужно высказать то, что ее больше всего бесит. Жизненно необходимо. Только бы набраться воздуха.

Воздуха в его зале нет.

Вдыхай свою смелость, давай. Он такой же мудацкий учитель, как и половина гимназии, давай, ничего особенного.

— Вы берете только лучших. Ух, вот это бомба.

Ну, понятно. В переводе: «Зачем Вы взяли меня?».

Травкин уже сидит в светло-голубой рубашке за роялем, который обычно не трогает. Сидит неправильно, то есть вообще не повернут к клавишам. И вообще, он просто любит отнимать у рояля стульчик и сидеть где-то рядом, откладывая на блестящую поверхность стопки нот.

Но когда Алена выдала бесценный аргумент, он останавливается.

Он кладет все бумаги обратно на рояль, до конца их не разобрав. Ногу на ногу, пальцы в замок на коленке, и пристальный, но одновременно безразличный взгляд на нее, как на полную дуру. Она мгновенно чувствует себя такой.

Идиотиной.

— Откуда ты знаешь, — он рассасывает ей каждое слово, как на приеме у логопеда, — кого я беру в хор?

Он бил так больно.

Правдой.

И правильными вопросами, от которых Алена могла молчать и пытаться открыть рот. Она просто рыба, выброшенная им на песок. С губ слетает прерывистый выдох от того, как прямо и бесстрастно он смотрел, посвящая свое драгоценное время только ей. У него на лице же написано: «Ты заебала меня». И интонация такая же. Но он почему-то так не говорит.

Ей становится стыдно и отвратительно в ту первую секунду тишины.

Она ведь не знала. Она просто слышала, много чего слышала о нем и предполагала…

На деле, ее прочный замок из знаний — не сундук, а карточный домик, а его мятное дыхание с легкостью его рушит…

— Откуда тебе вообще что-то известно, Ларина?

Он решает продолжить добивать тем, что поднимается на ноги. Для эффекта хватает ближайшую бумажку с рояля, которой мог размахиваться.

— И хор скучный у тебя. И песни скучные, — он говорит по нотам несуществующей песни, словно читает стихи. Растягивает последний слог и тянет вверх. — Еще ни разу не была на репетиции и уже ноешь: «Ы-ы-ы, он берет только лучших, помогите, мне страшно», — он делает кислое лицо и максимально низкий голос. Алена опускает подбородок и пытается съесть свою улыбку. — Ало, — голос возвращает свой привычный лед. Он стоит не особо близко, но наклоняется, чтобы помахать бумажкой у нее перед носом. — Я не шучу. Для начала сделай что-нибудь, хотя бы один шаг и потом делай выводы.

Никто лучше хуже Травкина не отчитывает. Он любит брать тебя за затылок и окунать в твое же дерьмо, пока ты не начнешь захлебываться им. Пока не поймешь, кто виноват. И потом — он прав. Пусть лучше он будет прав, потому что мысли Лариной слишком густые и душные, и ей давно тяжело дышать.

Своей мятной жвачкой он прочистил кислород.

И он, наконец, начинает жевать ее, когда Алена поднимает взгляд. Пафосно и показательно.

— Учи, — тыкает бумажкой ей чуть выше груди, и Алена вынуждена взять ее в руки, перевернуть, и прочитать название старой песни Toto — Africa. Взгляд беглый, восхищенный, голодный, никак не мог насмотреться на ноты и на слова под ними. Радостно-грустный взгляд, если такие бывают. Будет глупо сказать, что ей нравится песня.

Она голодная, но она не будет жрать его песни.

Он ведь для нее это устроил? Нет, срать он хотел с самой высокой вышки на то, чтобы ей угодить.

Она лишь еще раз поднимает взгляд, чтобы что-то сделать. Чтобы посмотреть на Травкина, который садится обратно на стульчик, но не ждать от него ответа или взаимного взгляда: ей просто нужно посмотреть на него для себя.

Ненавидеть его выдуманный образ у себя в голове было легче.

А ненавидеть в жизни… она его не ненавидела. Он вызывал все самое неприятное в Алене, но не ненависть.

Он делает хуже. Заставляет осознавать.

А в какой цвет красить осознание — решение Алены.

За спиной открываются двери, и в зал заливается активная, шумная болтовня. Репетиция в 15:00 все еще в силе.

Ларина оборачивается и вздыхает, когда видит толпу хористов. Неуверенно держит перед собой листочек с нотами.

Какими-то странными способами он поднимает ее самооценку. Кричит тебе в лицо: «Прием, Хьюстон. Ты — не дерьмо, пока я не назову тебя им.». Нет никакой загадки и, нет, мир вокруг Лариной не крутится. Травкину что, делать больше нечего, кроме как мстить Лариной до конца учебы? Ему было слишком влом, чтобы пытаться.

А ей просто понравилась песня.

Но она ни за что об этом не скажет. Уходит. Растворяется в толпе.

Красивая песня

Мария: Камилла с Леной говорили о тебе.

Вода выливается обратно изо рта, стекает на подбородок, но Алена быстро вытирает ее кулаком и еще быстрее тычет по экрану. Главное, не забывать смотреть под ноги.

Алена: Что говорили?

Мария: Про твое имя в списке.

Алена: Жопы загорелись?

Мария: Не знаю. Они думают, что Травкин пошутил или типа того.

Милена: Ален, Камилла и Лена говорили что-то про тебя.

Алена выходит из дома не с такими мыслями и не с таким отстраненным выражением лица, с каким заходит к стоматологу. Стоит переступить порог, и она оказывается не там, где хочет. Стоит переступить порог четвертого года гимназии — и она оказывается не там, где хочет. Западня. Взгляд окидывает маленькое и уютное помещение, все с теми же цветочными стульями, но видит каменные стены и высокие потолки. Бесконечно длинные коридоры и толпу учеников, сквозь которую приходится протискиваться. Чем дольше ты дергаешься, тем быстрее закручиваются вокруг тебя узлы, будто ты действительно можешь задохнуться.

Ей должно быть страшно.

Она должна испугаться разговоров о ней, потому что она никогда не была достойна упоминания своего имени в змеином кружке Камиллы и Ленки.

И ей страшно, ведь дорога перестает быть асфальтированной. По сторонам больше нет сербских полей.

Повсюду что-то не то.

Но ей почему-то приятно. Пусть ей будет приятно, а им — не очень.

Пусть их сожрет любопытство, но Ларина не желает им смерти или бытовых, раздражающих неудач. Ей приятно, что им в кои-то веки неприятно. Ей приятно, что они пачкаются об ее имя и тратят на серую мышь время. Приятно, что им двоим делать больше нечего…

Но теперь она чувствует нож, упирающийся в бок. Сплетни.

Куда они приведут? Ее или их? Да какая разница… Им вдруг становится интересна Ларина, потому что она коснулась их золотой короны. Их, сука! Золотой! Короны! Какая-то тупая Алена Ларина приходит на прослушивание в последнем году, и Травкин ее берет. Ничего личного, их просто бесит факт.

Хотя… очень лично.

— Привет, Ален. Садись.

Елена не меняется с прошлого раза. Короткие, от природы прямые, каштановые и мелированные волосы; ухоженная челка; белая одежда с розовыми кармашками на штанах и майке. Постоянные белоснежные улыбки, как у куклы. Сейчас она без перчаток, и Алена спокойно может увидеть (снова), что она не носит кольцо. Однажды, она состроит теорию заговора. Проанализирует каждую деталь и соединит важное красными нитками, но пока что она спокойна.

Елена говорит меньше, но если и говорит, то про двух мужчин-клиентов. Фоновые истории быстро надоедают, и Ларина решает фокусироваться на жужжании аппаратов, представляя в голове, как они выглядят и какого они цвета.

Открывать глаза у стоматолога — нарушение какой-то традиции.

По лестнице от ресепшена до пыточной комнаты постоянно кто-то шастает: то одна ассистентка, то вторая, то та пухлая брюнетка с самого ресепшена. Шаги слышно отчетливо.

И Алена, как всегда, привыкает к обстановке и перестает замечать звуки нижнего этажа, пока не…

— Лен, ну.

Интересно функционирует ее мозг. Как мозги вообще работают? Алена не узнает его голос моментально; наверно, медленные осознания хуже всего. Она ощущает покалывания в плечах и на затылке, но она не понимает — почему. Из-за голоса, явно. Но чей? Две-три секунды… она перебирает голоса учителей.

Почему-то учителей. Знает, что чей-то учительский, но голос Травкина автоматически блокируется.

Так чей голос ты заблокировала?

Она и так не находит силы двинуться в розовом кресле, позволяя телу замерзнуть от холода собственных мыслей.

— Мы заканчиваем… — отвлеченно тянет она ответ голосу снизу, не отрываясь от работы.

Ларина все равно сидит спиной. Он и жену толком не может увидеть, не то что ее.

— Я подожду внизу.

Интонация, с которой он произносит слова на сербском, еще нежнее и расслабленнее. Еще больше, как игла, которая залезает тебе под кожу и остается там. Пусть не ждет внизу, окей? Пусть едет на своей гребанной машине домой, потому что Алена через окно не планирует десантироваться.

— Постучи зубками. Классическая процедура.

— Нормально?

— Да.

— Тогда на сегодня все. Подожди меня внизу, я запишу тебя на следующий раз. Так, с окна будет больно падать или?..

Натянув болотную куртку, она ощущает тепло. Когда она вдыхает, больно улыбается и начинает спускаться по лестнице, пустыми и наигранно увлеченными глазами пялясь в телефон — ей становится жарко. Вдыхает и не может вдохнуть.

Шаг.

В мыслях эти сообщения. Камилла и Ленка смотрят на нее. Где-то у окна, как они всегда стоят и нагло смотрят, с улыбочкой. Они ждут, когда она задумается и споткнется. Когда выпрыгнет в окно. Как мешок с дерьмом полетит вниз, к нему. Она сама от себя ждет. Нет, хер ему.

Девчонки на ресепшене нет. Она ускоряет шаг на последних ступеньках и не оборачивается, зная, что за спиной диван.

На котором сидят. И ждут. Так принято. Она оборачивается, затаив дыхание и замечает пустой белый диван. Нетронутый злом. Глаза прикрываются от всепоглощающего облегчения. Кто знает, может, он решил подождать в машине? На пороге? Сесть тихо не получается, потому что диван издает непонятные звуки. Алена даже не облокачивается на спинку, оставаясь сидеть на диване как примерный ученик.

Только сейчас она прислушивается к колонке, играющую радио, и слышит знакомые ноты. Теперь слова. Боже, да, «Total Eclipse of the Heart»! Если бы не сериал «Хор», она бы ни за что не обрадовалась и не начала напевать песню. Ее невозможно не петь.

Особенно на припеве, когда Бонни Тайлер начинает голосить. А еще в самом конце инструментальный проигрыш. Ее рука плавно двигается в воздухе, а взгляд стоит на месте и ничего перед собой не видит. Пытаясь написать, нарисовать, предугадать следующие строчки.

— Красиво, — его голос звучит так же решительно и громко, как в хоровом зале. Наверху чистятся инструменты и слышатся сербские разговоры с ассистентками. Он не пытается что-то скрыть, потому что знает, что нет нужды. Неудобные ситуации его избегают за двадцать километров, потому что он сам — неудобная ситуация. — Красивая песня.

Алена сглатывает заранее: как только спустилась с лестницы, но сейчас приходится опять сглотнуть. Останавливает руку и моментально улыбается, замораживая свое выражение лица. Обычно так встречаешь учителей вне гимназии, школы, универа, которые внезапно появляются из-за угла.

Он, сука, что, прятался в туалете?

— Простите, я Вас не заметила, — Ларина без шуток нацепляет приятно удивленную улыбку и поднимается. Из уважения к старшим, видимо. Он делает пару медленных, прогулочных шагов к ней. Так обычно ведутся разговоры, на расстоянии пару метров.

До этого он стоял у ресепшена. А вышел он из туалета.

— А я тебя не понимаю, — он отводит взгляд, вспоминая. Стоит, не смотрит на нее своим недовольным и уставшим взглядом; губы поджаты, руки держит в карманах. — Я думал, что понял, но, — нижнюю губу кусает в размышлениях, — по-моему, ты издеваешься, — и он опять не шутит.

— Это просто песня, я просто…

— Я не про сейчас, — быстро и нагло перебивает он ее с полузакрытыми глазами. — Про репетицию. Ты ушла, не предупредив. Это некультурно.

Некультурно не тихо уходить, а все поведение Лариной вместе взятое. Некультурно вешать учителям лапшу на уши, да и вообще: кому угодно вешать. И Травкин задело, как человека, а не как учителя. И он не шутит. Шутя, он меняет интонацию на более шутливую и оставляет взгляд серьезным для достижения юмористического эффекта. А тут все его появление серьезное.

Будто бы он сидит тут и ждет не жену, а…

Они выглядят странно, или так кажется Алене. Разговаривать с учителями в общественных местах кажется дикостью, словно вы можете говорить о чем угодно. Так и выходит: они говорят о чем угодно, но приходят к одной вечной проблеме. Проблеме и года нет, но она кажется вечной со вчерашнего дня.

Как он только умеет обливать грязью! Алене снова надо в душ.

— Да, я… — настоящее выражение лица возвращается. Бегающий взгляд и нервозное движение челюстью. Травкин плюхается на уже помятый диван после Алены, — должна была сказать, извините, но потом в зал пришли оста…

— Не надо передо мной извиняться.

Проблема его серьезности в том, что даже к ней он привыкает. Что и серьезные ситуации воспринимает наплевательски. Что таких дур у него был целый вагон и что разбираться с еще одной ему лень, но его обязывает профессия. Травкин тянется за сосательной конфетой на столе, и его черная куртка громко шуршит.

— Извинись лучше перед собой, — говорит он конфете, пока ее разворачивает.

Она тоже хочет конфету, поэтому жадно цепляется взглядом за серебренный поднос. Нет, она не возьмет. Это бы порвало между ними натянутую струну. Блять, да она бы выглядела еще более дурой, чем есть сейчас. Но у нее такое кислое лицо. Конфета бы исправила положение дел.

Хватает первую попавшуюся и торопливым, спотыкающимся шагом вываливается из клиники.

— До свидания, — бубнит себе под нос.

— До свидания, — но дверь уже наполовину захлопывается. Он откидывается на диван, забрасывая ногу на ногу и руку на спинку. Ртсутствующим взглядом ловит последние секунды не закрывшейся двери. Язык толкает конфету то к одной щеке, то к другой. Дверь надоедает. Он достает телефон и листает новые сообщения.

Шаги по лестнице и женский смех. Вся орава спускается. Травкин растягивает обертку от скуки и любопытно смотрит на спускающихся девушек. Видимо, пора на выход.

Елена, еще с искрами в глазах и румяными от смеха щеками, идет прямо к Травкину.

— А где Алена? — спрашивает она с остатками смеха, как будто только что закончила рассказывать анекдот.

— Понятия не имею. Это что, новый стоматологический прикид?

— Нравится?

***

Школа начинает давить разной херней и ставить подножки на самых неожиданных местах. Внезапные устные ответы по географии и истории в один день, ну кто так делает? Математика на следующей неделе, но математичка болела две недели, и непонятые классом темы ее не интересуют. Хотя, если подумать, подножки были ожидаемы.

Ларина просто устает.

Надо же, и ботаничку довели.

По четвергам у них с другой половиной класса один совместный урок. Информатика. Остальные уроки у них проводятся на английском, а у кучки непопулярных детей, в числе которых Алена — на сербском. Билингвальные классы всегда такие странные.