Вождь седовласых

Глава 1

Павел Андреевич сидел на упакованных коробках с вещами и оглядывал пустую квартиру. Почти всю мебель уже вывезли, остались только кровать в спальне, диван в большой комнате, который ему не пригодится, и кухонный гарнитур.

Всю ночь он бродил по своей трёхкомнатной квартире, в которой много лет прожил со своей женой Любой. Два года назад Павел Андреевич похоронил её, но до сих пор эта боль не отпускала его. С одной стороны, он был рад сменить обстановку, но с другой –ему не хотелось уезжать из этого обжитого места, где каждый квадрат площади имел свои воспоминания, да что там воспоминания, ему казалось, что он прирос к этой квартире и пустил корни.

Он тяжело вздохнул и опять посмотрел на фотографию, которую держал в левой руке. Это был их последний снимок на праздновании её дня рождения. Через месяц он овдовел, а на фото она смотрела на него любящим взглядом и улыбалась. Он невольно вспомнил, что она всегда была улыбчивой. По молодости её улыбка была соблазнительной, позже, когда родился сын, улыбка стала нежной, любящей, а в последние годы она улыбалась душой, так казалось Павлу Андреевичу. При любых жизненных обстоятельствах её искренняя улыбка, то лукавая, то озорная, то грустная, то ободряющая, всегда была гарантом, что всё будет хорошо. Конечно, жена могла быть и жёсткой, и строгой, но никогда не могла долго сердиться и обижаться. Махнёт непроизвольно рукой в сторону объекта раздражения, обязательно пойдёт в ванную, умоется под сильной струей холодной воды и выходит уже с улыбкой на лице. И как будто солнце взошло и тучи развеялись.

На свой последний день рождения Любаша приготовила шикарный ужин – всё, что любили близкие. За праздничным столом её сердечно поздравляли. Сначала он сам произнёс нежные слова, а потом поздравил сын Сергей. Он очень был похож на мать и даже говорил чуть протяжно, как она, правда, при этом постепенно повышал голос, наверно, чтобы все его внимательно слушали, оно и понятно, ведь он был руководителем большой фирмы. И его внешний вид соответствовал должности: прямой взгляд карих глаз, широкие плечи были расправлены, и казалось, что его шея с достоинством держит его умную голову. Роста Сергей был среднего, короткая стрижка тёмных волос обнажала на затылке намечающуюся лысину, уши и нос были немного крупноваты, но, когда он улыбался, его глаза светились, и это располагало доверием к нему. Покушать он любил всегда, но вес держал в норме, и всё же к 45 годам уже разрастающийся животик стал предательски давить на пуговицы рубашки, хотя это не портило его внешнего вида, а даже придавало сыну солидности. Когда заостряли на этом внимание, он слегка похлопывал себя по животу и с удовольствием говорил, что это разрастается гастрономическая любовь жены и мамы к нему. Люба любила на него смотреть в эти минуты и очень гордилась им, а когда он ласково и торжественно превозносил роль матери в его жизни, то у неё всегда слезились глаза. Сын и отца также почитал, но маму он выделял особенно.

Ночь прошла. Было около семи утра. Внук Дима обещал приехать к 10 часам, чтобы перевезти деда в свою однокомнатную хрущёвку. Дед сам предложил поменяться, когда узнал, что жена внука беременна. Молодые были очень довольны обменом, а пожилому человеку было в радость предоставить им более комфортные условия для проживания.

Павел Андреевич понимал, что ему тяжело будет привыкнуть к новому месту, а может и вовсе не приживётся, но успокаивал себя тем, что поступил правильно. Он посмотрел на пустую стену. Светлое пятно на потемневших от времени обоях напомнило ему о любимой картине жены, которая висела на этом месте. Они вместе купили её пять лет назад у местного художника. Сюжет был простой, но жена увидела в нём глубокий смысл:

– Смотри, мужчина и женщина уже в возрасте, стоят на фоне цветочного павильона, в витринах которого красуются шикарные букеты, а он ей дарит простые полевые цветы. Как символично, ведь сейчас, когда много прожито, ценишь именно самое простое, но очень душевное, особенно в отношениях, – сказала она тогда.

«А куда они дели эту картину? – подумал он. – Зря я, наверно, полностью доверил им перебрать вещи и перевезти их. Надо будет спросить про неё».

Дима приехал на полчаса раньше обещанного и с порога стал задавать вопросы:

– Ну, что, дед, готов? Привет. Как настроение? Вижу не очень. Не переживай, у тебя там будут подружки, – и, заметив укоризненный взгляд деда, продолжил менее напористо: –Ладно, это я просто так. Я имел ввиду твоих соседок. На первом этаже, как раз под твоей квартирой, живёт баба Лара, твоя ровесница. Ей тоже, по-моему, 70 лет. Сплетница ужасная и, к тому же, злая на весь мир. По ее мнению, все воруют, пьют и разваливают страну. Передач насмотрится по телеку и обсуждает целый день на лавочке с бабой Клавой. Та живёт на третьем этаже. Она, правда, более спокойная и даже приветливая. Как они вместе общаются–не знаю. Есть ещё какие-то тётки в другом подъезде, но про них ничего не знаю. Сам разберёшься. Уверен, они тебя без внимания не оставят.

Павел Андреевич молчал и зачем-то переходил из одной комнаты в другую и обратно, пока внук снабжал его ненужной информацией. Входная дверь была открыта, и в квартиру зашли два рослых парня.

– Что выносить? – спросил один из них, и, получив указание, они принялись за работу.

Когда все вещи вынесли, Павел Андреевич протянул ключи внуку.

– Дима, живите счастливо. Я рад, что вам теперь не будет тесно. Как Соня?

– Спасибо, дед, – внук обнял деда. –Пока всё нормально. Отвёз ее только что в консультацию. Ещё пять с половиной месяцев ждать. Дед, вот скажи, почему так? Женщина вынашивает ребёнка. Ей нужно много уделять внимания и поддерживать её. У мужчины ведь в этот период нервы на пределе, он выполняет все её желания, старается ей угодить во всём, а о нём почему-то никто не беспокоится. Мне кажется, что это именно тот период, когда муж полностью переходит в подчинение жены и становится подкаблучником.

– Это ещё ягодки, – улыбнулся дед, – когда родится ребёнок, тогда тебе ещё придётся взять на себя ответственность за близких.

–Спасибо, успокоил, – засмеялся Димка. –Ну да ладно. Сейчас надо успеть здесь всё подготовить. Мы поживём пока у родителей. Квартиру тебе помыли. Всю мебель расставили, так что, как говорят, «заходи и живи». Остались только твои коробки с вещами, но их вы с мамой разберёте.

– Спасибо, – ответил дед и тяжело вздохнул.

На улице их ждали Сергей с женой.

– Привет, папа. Всё нормально?

– Да.

Сын помог отцу разместиться на переднем сидении, и они поехали. Дима сел в свою машину и, отъезжая от подъезда, успел крикнуть:

– Я скоро буду. Соню к вам отвезу и приеду.

Оля сидела на заднем сидении и с сочувствием поглядывала на свёкра, который пытался храбриться в разговоре с сыном. Он сидел, чуть наклоняясь вперёд, и немного втягивал голову в плечи. Его волосы были только наполовину седыми, в основном по вискам, а остальные как мелированные. Пролысин никаких не было, даже наоборот, если бы онне предпочитал короткие стрижки, то копне его густых волос можно было бы позавидовать. Роста Павел Андреевич был выше среднего, а телосложение его можно было назвать теловычитанием. Худощавый, с немного впалыми щеками, правильными чертами лица и голубыми глазами, даже морщины не изменили его какого-то мужского внутреннего шарма. При общении с ним всегда чувствовалось его внутреннее достоинство и то, что ему можно доверять. Раньше он много улыбался и шутил, а сейчас, когда остался один, стал более молчаливым и замкнутым. Хотя с маленькими детьми Павел Андреевич всегда общался с радостью. В эти моменты казалась, что он сам становился ребёнком, и дети всегда тянулись к нему.

Он был хорошим педиатром, и даже после выхода на пенсию ему часто звонили домой мамочки его бывших пациентов, чтобы проконсультироваться или просто поздравить с праздником. Его жена Любаша работала психологом, но на заслуженный отдых они решили выйти одновременно.

Они как-то быстро переключились на другие возможности этого возраста: часто гуляли; читали; смотрели телевизор, обсуждая некоторые программы; раз в год обязательно ездили в санаторий; дружили с соседями. К себе особого внимания от родных не требовали, понимали, что у тех и так забот хватает. По телефону общались с ними почти каждый день, но встречались не чаще двух раз в месяц и по праздникам.

Когда Павел Андреевич остался один, то родные стали посещать его два раза в неделю. По воскресеньям приходили Сергей с женой. Оля занималась кухней, а мужчины обсуждали всякие новости. А по средам – Дима с женой, которая помогала по хозяйству. Когда Соня забеременела, внук звонил почти каждый день и консультировался по поводу самочувствия жены, пока у той не прошёл токсикоз.

Особенно внимательной к Павлу Андреевичу была Оля. Она рано похоронила своих родителей и считала его своим родным человеком. С ней легко было общаться, она никогда не повышала голос и всё время хлопотала – то по хозяйству, то в заботах. Когда Павел Андреевич впервые увидел её, то подумал, что она ещё ребёнок, хотя ей было уже 22 года. Маленького роста, худенькая, светло-русые волосы чуть ниже плеч, она собирала их в хвостик и закалывала заколкой. Резинки она не любила, а вот заколки были её страстью. Это облегчало выбор подарка для неё. Она радовалась им как ребёнок. Её большие зелёные глаза расширялись ещё больше, и блаженное выражение лица вызывало у всех умиление. Конечно, бывало, но очень редко, когда она «раздавала оплеухи», за то, что, как говорят, «допекли». Её выражение лица становилось жёстким, цвет глаз менялся на тёмную зелень, и тогда с ней спорить или что-то доказывать было бесполезно, лучше переждать, когда она выскажет своё негодование. Оля следила за модой и старалась следовать её течению, но без экстравагантности и ярких оттенков, тем более что работала она в государственных структурах, где существовал определённый дресс-код. Со временем она сменила причёску, теперь у неё была красивая объёмная многослойная стрижка до плеч с небольшим осветлением волос. Заколки отошли в прошлое, а новой страстью её стали броши. С подарком для неё опять не было проблем, и она, как и прежде, искренне, по-детски радовалась новому украшению. На её косметическом столе стояли две больших шкатулки, в одной – заколки, в другой – броши. Оля любила их перебирать, особенно когда надо было восстановить душевное равновесие.

– Павел Андреевич, я вам приготовила еду, думаю, дня на три хватит. Всё в холодильнике. Если что захотите ещё, то скажите, я принесу.

– Спасибо, Оля. Много ли мне надо? То, что ты наготовила, мне за неделю не съесть.

– Прекращай, отец, кушать надо хорошо, а то сил не будет.

– А на что они мне?

– Не хандри, ты нам нужен. За здоровьем правнучки надо будет следить, а то сейчас дети какие-то хилые растут. А там, даст Бог, и на замужество её благословишь,– повернувшись к отцу, заботливо и тепло проговорил Сергей.

– Ну, это ты загнул, – улыбнулся Павел Андреевич, и в его глазах сверкнули искорки, – значит, девочка будет.

– Да-а-а, – с удовольствием протянул сын,– внучка!

И все трое удовлетворённо улыбнулись.

Заморосил дождь. Июнь заканчивался, но тепла ещё почти не было. У солнышка, видимо, не было настроения, и оно особенно не пригревало. Остановились на светофоре возле рынка, и Павел Андреевич обратил внимание, как быстро переходили дорогу люди, даже пожилые женщины с ведёрками спешили продать свой выращенный урожай.

«Ничего не меняется, все куда-то торопятся, у всех какие-то дела и интересы, – подумал он, – а я как то солнышко – ни осветить, ни согреть не могу».

Оставшийся путь проехали молча, видимо, каждый задумался о своём.

– Ну, вот и приехали, – сказал Сергей, подъезжая к подъезду.

Павел Андреевич приезжал раньше к внуку, но сейчас всё воспринималось по-другому. Двор был небольшой и тихий. Высокие деревья и палисадник добавляли ему уюта. В жару, по-видимому, здесь было прохладно. В доме всего два подъезда, и весь двор был «как на ладони» с любого вида. На лавочке, под балконом новой квартиры деда, сидели две женщины с раскрытыми зонтиками, которые, видимо, прожили со своими хозяйками не один десяток лет, и выглядели они одинаково выцветшими. Павел Андреевич вышел из машины и направился к подъезду, следом за невесткой, которая уже держала в руке запасные ключи от квартиры. Сын достал из багажника две сумки и последовал за ними.

– Значит, ты и есть Димкин дед? – вдруг раздался грубоватый голос одной из женщин.– Теперь будем соседями. Познакомиться надо.

Павел Андреевич вздрогнул от неожиданности. Сам он был человеком общительным и обязательно при случае представился бы, но сейчас ему очень не понравилась эта фамильярность. Он быстро пришёл в себя, подошёл к женщинам с высоко поднятой головой и, глядя на них сверху вниз, ответил таким же тоном, одновременно разглядывая женщин:

– Отчего же не познакомиться с местными авторитетами. Разрешите представиться: дед Димки. А вас как величать?

Женщины не ожидали такого ответного напора и на секунду притихли.

– Я Лариса Степановна. Соседка снизу, – ответила полноватая женщина в ярком цветастом платье, поверх которого была надета шерстяная кофта коричневого цвета того же возраста, что и зонтик. Весь фасад этой женщины украшали крупные бусы на шее. Эти бусы напоминали мелкие абрикосы на нитке, как на празднике урожая. Губы у бабы Лары были неровно подкрашены помадой розового цвета, видимо, она пользовалась ей редко. Обута она была в растоптанные чёрные туфли, а синие носки поднимались под подол платья. Пучок давно не крашенных волос был закручен на затылке в маленькую шишечку, а седые корни обрамляли широкое лицо, покрытое морщинками. Жёсткий взгляд почти чёрных глаз выражал одновременно и вызов, и смущение.

Её вид рассмешил нового жильца, но он догадался, что они принарядились к встрече с ним. Вторая женщина сидела тихо, с опущенными глазами. Она была худее первой, но всё равно с лишним весом. На ней были однотонного синего цвета юбка и голубая тёплая вязаная кофта, застёгнутая на все пуговицы до самой шеи. Её туфли были более женственны и помоложе. Волосы на голове были совершенно седыми, аккуратно коротко острижены и открывали её маленькие уши, в которых красовались маленькие золотые сережки. Руки её были более ухожены, чем у подруги.

– А вас как величать, милая барышня? – обратился Павел Андреевич ко второй женщине, не меняя интонацию.

– Она Клавдия Петровна, – ответила за неё подруга.

– А она что, немая, или вы за всех отвечаете?

Клавдия Петровна покраснела и разозлилась одновременно.

– Я умею разговаривать, и ответить на ваши колкости смогу, – сказала она с вызовом, открыв свой беззубый рот.

– О, да у вас проблемы, – съязвил новый сосед и замолчал, сдерживая себя, чтобы не рассмеяться.

– Да, проблемы. Вот зубы вставлю и укушу.

Её лицо раскраснелось уже не от смущения, а от неловкости ситуации, и она мысленно пыталась себя успокоить.

– Папа, ты не очень приветлив, – вступил в разговор сын, наблюдая за перепалкой отца с соседками.

– Да, ты прав, – ответил он, осознавая свою бестактность, – извините меня. Ещё поговорим. До свидания.

Женщины посмотрели ему вслед, чуть склонив головы, и интуитивно признали своё поражение. Их дерзкие выражения лиц менялись медленно, как на замедленной съёмке, сначала– растерянность и сожаление, а потом – покорность и подчинение. На пьедестале авторитетов двора безоговорочно, негласно, без всяких голосований, без единой пролитой капли крови, сменился предводитель. Женщины осознали, что их вольное и надменное отношение к жителям дома теперь будет зависеть от участия или неучастия нового соседа. Против него они не пойдут, хотя побороться ещё попробуют.

Глава 2

Оля открыла квартиру и прошла вперёд. Прихожая была маленькой, и, чтобы не толпиться, все сразу прошли в комнату. Павел Андреевич огляделся. Слева у стены, граничащей с прихожей, стоял двухстворчатый шкаф, к нему перпендикулярно примыкала кровать с тумбочкой у изголовья, на которой находились небольшая настольная лампа и фоторамка. Напротив кровати было окно с дверью и застеклённым балконом. От тумбочки, вдоль третьей стены, расположился шкаф с книгами. Он был с откидной крышкой посередине, которая заменяла письменный стол. Рядом стоял стул. Далее – кресло с торшером и маленьким журнальным столиком. Напротив находился телевизор на тумбе. Весь интерьер и шторы были в тёплых песочных тонах. Посередине лежал коричневый ковер с бежевым рисунком.

Павел Андреевич подошёл к креслу и, глядя поверх него на висевшую на стене дорогую ему картину, улыбнулся. Затем он прошёл до кровати, присел и, взяв с тумбочки рамку с фотографией жены, нежно погладил её дрожащими пальцами. Все стояли молча, давая ему возможность осмотреться и ждали от него либо одобрения, либо нарекания.

Дед поднял свои влажные глаза на родных и тихо сказал:

– Спасибо, мне всё нравится. Хорошо, что кровать напротив окна. Буду с луной разговаривать, – лукавая улыбка появилась на его устах, – и телевизор лежа можно смотреть.

– Ну, слава Богу, – проговорил Сергей, выдыхая сдержанный в лёгких воздух.

Оля улыбнулась и обняла свёкра. Можно было расслабиться. Ждали Диму. Он приехал, когда уже разобрали вещи, приготовили обед и собирались садиться за стол. Внук быстро помыл руки и, потирая их, пристроился к столу:

– Как есть хочется. Мам, что там у тебя? –заглядывал он в тарелки и буквально выхватывал еду из рук матери.

– Да, успокойся ты. Куда торопишься? Развёл тут суету, – упрекнула его Оля и хлопотала возле свёкра.

– Дед, как дворовые девчонки? Сидят на лавочке наряженные, но злые. По-моему, ты их обидел. Я у них спросил про тебя, а они только рукой махнули и отвернулись от меня.

– Наш дед, – засмеялся Сергей, – уже познакомился с ними, только не очень учтиво.

– Правильно, – буркнул Димка с набитым ртом, – пусть знают своё место.

– Что ты болтаешь? Какое место? – ответил раздражённо Павел Андреевич. – Женщины как женщины. У каждой своя жизнь за плечами, и, похоже, несладкая.

– Ладно, ладно, я шучу.

Родные ушли через два часа, и в новой квартире повисла тишина: незнакомая, угрюмая и тяжёлая. Павел Андреевич прилёг на кровать, устремив свой взгляд в окно. Балконная дверь и створки балкона были открыты, слышались голоса людей с улицы и озорной смех играющих во дворе детей, но всё это было как в другом мире, который находился за густой пеленой пустой тишины. Послышались раскаты грома, и сильные капли дождя застучали по козырьку балкона. За окном потемнело, а сильный свежий ветерок колыхал белоснежный тюль. В воздушном потоке эта лёгкая ткань, надуваясь как парус, влетала в комнату.

Павел Андреевич свернулся калачиком, погладил свои ноющие колени и задремал. Проснулся он через три часа. Наступили сумерки. Он вышел на балкон и просидел там весь вечер и всю ночь, наблюдая за качающимися от ветра ветками деревьев, которые, казалось, пытались побыстрее высушить свои мокрые листочки. Мыслей никаких не было, но какое-то давящее чувство в груди напоминало ему о его страданиях.

Прошла неделя. Он ни разу не вышел из дома и всё время сидел на балконе. Из разговоров двух ему уже знакомых женщин на скамейке он узнал обо всех жителях дома. Кто бы ни входил в подъезд или ни выходил из подъезда, какая бы машина ни подъехала, баба Лара никого не пропускала в своих обсуждениях, а баба Клава, пыталась ей иногда возражать, но быстро затихала и только поддакивала. Особенно они злорадствовали об одной женщине, тоже пенсионерке, с первого подъезда, которая всегда ходит одна и ни с кем не общается. Павел Андреевич, анализируя описанный ими портрет, сделал предположение, что эта Зинка (отчество они не упоминали),выглядит опрятно и держит себя с достоинством, что, по-видимому, и раздражало бабу Клаву и бабу Лару.

Ещё он был в курсе всех их болячек, источником которых были высокие цены на продукты, на коммунальные услуги, и, конечно, виновато во всём этом безграмотное правительство, в котором сидят одни шарлатаны. Так, невольно новый житель этого дома был заочно познакомлен со своими соседями. Оказывается, что этажом выше живет замученная, худая и нервная мать-одиночка Танька, на которую смотреть страшно. Четыре года назад её, беременную, привёз какой-то парень и больше не появлялся. С тех пор эта молодая женщина «крутится» как может. С ней на площадке – в двухкомнатной – семья из трёх человек. Там проблема: сын – хулиганистый подросток. На четвёртом этаже живёт одинокий художник, лет 65, очень мрачный и ворчливый. Ни одной картины его никто не видел. На пятом этаже – молодожёны. Остальных Павел Андреевич не запомнил. Он, сидя на балконе, уже стал узнавать описанных жильцов.

Татьяна действительно была худенькой, высокой девушкой, видно, что уставшей, но всегда ласковой со своим сыном, который сильно кашлял. Утром она вела его в садик, а вечером обратно. Она быстро проходила мимо сидевших на лавочке женщин и старалась на них не смотреть.

Первый раз увидев подростка Сашку, Павел Андреевич невольно улыбнулся. Его внешний вид действительно был необычен. Это был высокий, стройный парень, половина волос на голове выбрита, вторая – окрашена в зелёный цвет. Иногда носит бандану. Чёрные с прорезями джинсы держались на бедрах. Чёрная футболка с изображением черепа была на два размера больше и на ветру развевалась как пиратский флаг. Шею подростка украшали несколько металлических цепей. Они также были и на штанах, провисая от пояса до кармана. На левой коленке, прямо поверх джинсов, была повязана красная маленькая ткань в форме косынки. Его внешний вид был одним из поводов ссоры с родителями, которые всегда были прилично одеты и приветливы со всеми.

«Скорее всего, он хороший парень и просто пытается самоутвердиться и скрыть свою неуверенность за счёт одежды, – предположил Павел Андреевич.– А то, что он грубит родителям и знаменитым бабушкам (те так даже демонстративно плюют в его сторону),то это просто его защитная реакция».

Художник Эдуард, с виду не такой уж и мрачный, даже один раз помахал ему рукой, глядя на балкон, в знак приветствия нового жильца.

Молодожёнов пока не видел, а может просто не обратил на них внимания, ведь жителей в доме немало. Зато он узнал соседку из первого подъезда, которую так не любят баба Лара и баба Клава. Худенькая женщина невысокого роста, пепельного оттенка волосы, подстриженные до середины шеи, аккуратно зачёсаны назад. Она была одета в серый строгий костюм, на ногах – синие туфли на низком каблуке, а в руках она держала синюю сумку. Женщина выглядела ухоженной. Её медленная походка была с небольшим прихрамыванием на правую ногу. Глядя на неё, Павел Андреевич подумал, что ей очень бы пошла тонкая, аккуратная трость.

Наступил новый день. Павел Андреевич сидел на балконе и любовался солнечными лучами, скользящими между деревьями, а один даже пытался заглянуть в его квартиру.

– Нет, ты сначала на меня обрати внимание, – тихо проговорил мужчина и, подставляя своё лицо солнечному теплу, улыбался.

Вспомнилось, как жена умела наслаждаться такой же ситуацией. Любаша немного поднимала лицо к солнцу, медленно прикрывала глаза и замирала. Мужу казалась, что её кожа начинала светиться, и она вот-вот взлетит, настолько она становилась расслабленной и воздушной. Ему хотелось взять её за руку и помчаться с ней в небесные дали. Когда жена открывала глаза, то их цвет был янтарным, а выражение лица блаженным.

Павел Андреевич застонал и открыл глаза. Как же он страдал без неё. Воспоминания полностью поглотили его жизнь и не позволяли думать о чём-нибудь другом, хотя все его убеждали, что жизнь продолжается, и пора ею наслаждаться. Он никогда не отвечал на такие советы, да и как им можно объяснить, что большая часть тебя исчезла, а оставшаяся способна жить только воспоминаниями.

Познакомились они на почте. Весь день моросил дождик. Август всегда дождливый, зато радует то, что нет уже июльской изнуряющей жары. Мама отправила Пашу получить посылку от бабушки, которая часто присылала им гостинцы с юга. Войдя в небольшое помещение почтового отделения, он занял очередь и задумался о наболевшем.После окончания института вот уже месяц как он работает участковым педиатром в детской поликлинике. Профессию он выбрал сознательно и детей любит, но ему не нравится, что его одного отправляют по вызовам на разные участки. Паша пытался прояснить этот вопрос, но ему ответили, что, во-первых, не хватает врачей, а во-вторых – он же мужчина. «Нет, я не позволю так со мной обращаться, – мысленно рассуждал он, – завтра же решу этот вопрос с заведующей поликлиникой».

– Молодой человек, предупредите, пожалуйста, что я за вами.