Хроники «Сиа»

4043 год,17 мая, 16:03

Дверь отъехала в сторону, Нина вошла и сразу прикрыла глаза рукой. Тартаева сидела за столом, к ней спиной. Стол стоял напротив большого, почти во всю стену, окна, через которое в маленькую, пустую комнату проникал целый океан солнечного света. Тартаева не обернулась, ее темный силуэт даже не вздрогнул, когда дверь закрылась и из динамика под потолком раздался хриплый голос дежурного медбрата: «У Вас пять минут, товарищ Островская!»

– Здравствуйте, Таня. – Нине почему-то казалось, что надо говорить как можно тише.

– Здравствовать… – голос Тани изменился, стал намного ниже того голоса, который слышала Нина на слушании. – Попробую…

Нина начала обходить стол, всматриваясь в заключенную. Она вся застыла в неподвижной позе: напряженная, ровная спина; обе руки лежали на столе, параллельно друг другу и были тоже напряжены, но кисти не сжаты в кулак, глаза не мигая смотрели на ослепительное солнце. Почти ничего не выдавало того, что над ней произвели Эксперимент, кроме еле заметного зеленоватого оттенка кожи и маленького красного бугорка на шее – как после укуса насекомого – следа от инъекции. На голове у Тани был белый платок, из-под которого торчали русые, неаккуратно подстриженные волосы. Одета она была в темно-синий комбинезон, слева на груди была вшита карточка с медицинскими данными.

– Ожидали увидеть чудовище с щупальцами?

– Не скрою, несмотря на опыт работы на различных инопланетных биостанциях, я не лишена предрассудков по поводу Эксперимента…

Нина прислонилась спиной к окну, сложила руки на груди и, наконец, представилась.

– Я – Нина Островская. Военный Бортмеханик. Мы с вами будем вместе работать в проекте «Рассвет».

– Очень приятно, – Таня сделала попытку улыбнуться – Кажется, я что-то о вас слышала… Правда… что-то с памятью…

– Не важно, что вы могли слышать обо мне. Я не составляю мнения о людях по слухам и по чужим мнениям, а только по их поступкам, – Нина не сводила глаз с Тани, наблюдая за ее реакциями на каждое ее слово.

– Что Вы хотите этим сказать? – реакций было немного, вернее сказать, кроме неудачной попытки улыбнуться, их вообще не было. Лицо было неподвижным, неестественным, каменным, как у статуи. Звуки исходили из слегка приоткрытого рта, сухие губы почти не двигались.

– Я была на слушании…

Таня сделала глубокий вдох.

– Позор. Мне стыдно, Нина. Не стоило… нам же вместе работать… Как же я смогу вам в глаза смотреть? Все осуждают, все так смотрят… такими глазами… Вот и у вас, наверное, такие глаза… правда я не вижу… почти вашего лица… вы спиной к свету… Подойдите, я хочу увидеть…

Нина на миг замерла, уставившись на свою тень, частично лежавшую на столе, частично на полу и пересекающую всю комнату. Затем повернулась так, чтобы как можно меньше ее лица оставалось в тени, и спокойно посмотрела на Таню.

– Хотя правильно. Вы правильно все сделали… Вы же должны знать, чего ожидать от такого существа, как я.

– Какого существа? Таня, за вас никто не решит, кем вам быть и ничто не помешает быть человеком…

Несколько хрипящих и стонущих звуков вырвалось у Тани. Нина вздрогнула. Заключенная стала медленно поднимать правую руку.

– Как ничто не помешало вам оставаться им на Суорсе в совершенно немыслимых условиях, – продолжила Нина.

Таня стянула с головы платок. Вместе с платком с головы на плечи и на стол упали пряди ее совсем недавно длинных и красивых, а теперь – безобразных, волос. Рука ее замерла. Взгляд медленно опустился вниз. И тут совсем неожиданно и резко Таня подскочила, издав дикий вопль, и бросилась в угол комнаты. Головой она уперлась в стену, тело ее судорожно трясло.

– Аааааа…гыхн..нггхааааааа….

Нина хотела подбежать к ней, но в комнату влетел медбрат, оттолкнул Нину и быстрым точным движением сделал инъекцию. Таня схватилась за шею и медленно съехала по стенке на пол.

– Я думаю, вам следует уйти, – судя по тону, медбрат не предполагал, а приказывал.

Таня подняла глаза.

– Зачем вы пришли ко мне, Нина? Зачем?

– Сказать только одно… на вашем месте, я поступила бы точно так же.

4043 год,17 мая, 21:17

– Я хочу видеть тебя, – голос Краснова звучал приглушенно, на заднем фоне слышался лязг, треск, крик, электронные монотонные голоса андроидов. Это фраза означала одно, сегодня он будет работать как проклятый, чтобы не сбиться с графика, но закончить раньше и, минуя все кордоны, проберется туда, куда нельзя, например, к Нине в лабораторию, сядет в углу на пластиковый стул и до позднего вечера будет смотреть, как Нина производит отладку приборов. Именно смотреть, не говоря ни слова, не помогая и не мешая, потому что он хочет «видеть ее» и все тут. И даже если Нина заговорит с ним, не факт, что он ответит – ведь он сказал «хочу видеть тебя», а не «говорить с тобой».

– Понятно, – Нина вздохнула. Она прислушалась к своим ощущениям и поняла, что уже почти привыкла. Прошло то самодовольное чувство, когда она, не стыдясь, хвасталась сама себе: «Сам Краснов… Эдуард. Величайший человек, настолько великий, что о его подвигах не знает человечество, а только верхушка да электронные файлы с пометкой «СИ_0». Краснов, о котором ходит только множество слухов и неоткуда узнать достоверную информацию… Именно он обратил на нее внимание…»

Да. Он ходил к ней. Смотрел. Говорил. О разных чудных вещах и нелепостях. Например, как в детстве, которое прошло у него в интернате на Пантоне, играя в одну игру с закрытыми глазами, он наступил на какого-то жучка… А потом понял, как это важно – жить с открытыми глазами. Бывало заставлял Нину слушать его всю ночь, несмотря на то что на следующее утро запланирован был вылет. «Я все время говорю важные и серьезные вещи, мне некому сказать другое». И Нина слушала, отмечая, как тает внутри нее эйфория, как стирается ореол величия с его образа в ее сознании, как потихоньку она подкрадывается к эмоциональному тупику.

Это ни к чему не вело, и ни к чему не могло привести. Потому что нельзя. Потому что служба превыше всего. Нине как раз больше нравилось говорить с ним, как с капитаном, серьезным, ответственным и сильным. Даже простые отчеты о состоянии оборудования, систем жизнеобеспечения корабля и тому подобное, которые она раз в сутки во время рейса в устной форме докладывала ему, ей были приятней, чем вечерние исповеди чудака Краснова. Наверное, потому что он ее слушал во время отчетов, серьезно и внимательно, и темные глаза его смотрели ей в глаза, а не блуждали где-то в своем измерении, как скорей всего будет сегодня…

Нина заметила, что уже некоторое довольно длительное время они молчат на связи.

– Ты еще тут?

– Да. Я пошел работать. Отбой.

И так уже больше года…

4043 год,17 мая, после полуночи

В это раз Краснов не пришел в лабораторию. Нина работала сначала с лаборантом, потом когда пришел конец смены, он поспешил удалиться, не закончив сборки – «Конец смены. Я не имею права работать!». И Нина осталась одна посреди кучи деталей. Пришлось запустить пару андроидов. Она их не очень любила… от того, что, по правде говоря, побаивалась, не смотря на то, что в разработке некоторых из них сама принимала участие и перепрограммировала каждого, который поступил в ее пользование. Страх был не без оснований… Случай на «Голиафе» рассказывают на лекциях по кибернетике. Когда под действием сильного магнитного поля, андроид-навигатор вышел из строя и переломал Нине ноги. Потом вместе с андроидом-врачом буквально вырвал сверхпрочную дверь в каюте, где она спасалась от них, и… принося извинения, принялся ее лечить.

«Все-таки с живой душой легче. Пусть даже с не очень расторопной и трудолюбивой».

Не пришел Краснов и в столовую, где Нина ела одна. Очень медленно ела Нина, гоня от себя мысль: «Неужели впервые не придет».

Отгоняла она ее вплоть до двери в свою комнату, но когда дверь закрылась за ее спиной, мысль эта накатила со всей силой противодействия. Она стала посреди комнаты как вкопанная. Обидно. Жалко. Тоскливо… Не то. А вдруг что-то случилось?

От размышлений ее оторвал писк «няни» – устройства на запястье, задача которого – следить за состоянием здоровья сотрудников «Сиа». Особенно вредными «няни» становились, когда близился вылет.

– Систематическое несоблюдение графика приводит к смещению биологических циклов, немедленно ложитесь спать Островская, иначе донесу в Центр!

Нина сняла и бросила комбинезон в отделение для чистки, забралась под одеяло и хотела подумать, что могло произойти с Эдуардом, но моментально задремала.

Проснулась она посреди ночи, от его взгляда. Все-таки пришел. Тенью сидел в углу комнаты. Нина приподнялась, включила свет над кроватью и вырвала его силуэт из темноты.

– Ты давно тут? – она потерла рукой лицо, чтобы прогнать остатки сна.

– Часа два… смотрел… устал за день… Работы было много сегодня, «Рассвет» получил новые задачи, но не оборудование… ну, ты знаешь… ты же оборудование это делаешь… Кажется, это могло прозвучать двузначно. Я ничего плохого не имел ввиду… – он не ожидал, что Нина проснется, говорил сбивчиво.

Нина молча смотрела на него.

– Не смотри на меня, – он закрыл рукой часть лица, которую ему уродовала уже не первый год неизвестная болезнь, поразившая на Суорсе при первой высадке. С болезнью этой пока никто не смог справиться, только приостановить. – Не смотри, я без маски… Натерла за день.

Нина не сводила глаз, и Краснов тревожно впивался в нее одним открытым глазом. В итоге она все-таки отвернулась в сторону.

– Я была на слушании сегодня. Виделась с Тартаевой. Сказала, что будем вместе на «Рассвете».

– Что скажешь?

– Будет тяжело. Она – сломленный человек.

– Ты даже представить себе не можешь, какими сильными бывают сломленные люди, Нина.

– Эксперимент… Знаю, мне не положено, но ты наверняка в курсе. Что на ней испытали?

Эдуард молчал.

– Эд, я должна знать. Мы не на зеленый Пантон летим, а в этот чертов ад на Суорсе. Если ты думаешь, что я как-то предвзято отношусь к Тане…

– Нет, я так не думаю. Зная тебя, я уверен, что ты поддержала ее при встрече… – Эдуард сделал еще паузу, Нина не стала прерывать его размышлений, через полминуты он продолжил, – Ген мутации… На ней испытали ген моментальной мутации, первую его стабильную версию, научный руководитель проекта – Квасова Анна Николаевна. Работы ведутся давно, многие уже перестали верить в этот проект. Анне было очень тяжело добиться права на Эксперимент…

– Что будет с Таней? Какие результаты?

– Это, Нина, как раз те новые задачи, которые предстоит решить во время «Рассвета». Больше, пожалуй, тебе не стоит знать.

– Понятно, – Нина отбросила одеяло, села в кровати и опустила голову. Перед глазами промелькнул образ Тани.

– Как интересно. Я проболтался. Так легко. Многие хотели знать, спрашивали, я уходил от ответа. А тебе проболтался. Ты делаешь меня слабым…

Нина привыкла, что он часто несет несуразицу, но тут не удержалась, резко посмотрела на него и удивленно подняла бровь. Эд растерялся.

– Кхм. Так вот… «Рассвет»… Начинаем мы через два месяца… ты знаешь… стартовать будем не с базы, со спутника – с Айоны… – Краснов говорил сбивчиво под пристальным взглядом Нины, которая щурила глаза и пыталась понять, зачем он произносит давно известную ей информацию, – Завтра, завтра… я выведу корабль на орбиту – надо провести некоторые работы… там… А оттуда сразу на Айону… и на «Сиа» не вернусь… Ну а ты через два месяца, за день до старта прибудешь. Без тебя все там отладим, ты тут нужней.

Он ерзал на стуле. Нина смотрела на него.

– Не смотри. Я без маски.

Нина не отворачивалась. Теперь он повернул голову в сторону. Дышал как паровоз, сжимал ладони, пытался что-то сказать, но выпадали лишь одни нелепые звуки. Потом как-то собрался.

– Через два месяца мы снова станем бортмехаником Островской и капитаном Красновым… Да. А сейчас последний день, когда я вижу тебя Ниной… Я хочу, чтоб мы были просто Эдом и Ниной… – он замолчал, прикусив нижнюю губу, и вдруг выпалил – Я уродлив! Я не могу тебе нравиться!

Краснов уронил лицо в ладони. Нине повезло, что он это сделал, так как она не смогла сдержать улыбки. Наконец-то ей стало понятно, если не все, то многое. Схлопнулось напряжение, так долго создававшее дистанцию между ними. Нина почувствовала, что перестала бояться, и даже призналась себе в некотором эгоистичном самодовольстве. Потом сосредоточилась на Эдуарде и стала серьезней, медленно встала, осторожно прикоснулась к его плечу. Эд вздрогнул, убрал руки от лица, посадил Нину на колени и крепко прижал. Так они сидели до самого утра и встретили рассвет под назойливый писк «нянь».

4047 год, 24 сентября, 8:23

Квасова, пошатываясь, вышла из лаборатории. Лицо ее стало белее халата. Следователь и трое военных из дежурного патруля смолкли, увидев ее. Всем стало как-то неловко, как бывает неловко окружающим, когда среди них появляется человек, понесший большую утрату, которую невозможно понять и представить простому обывателю.

К ней, в непонятном порыве смеси чувств, хотел приблизиться Вязов. Но она подняла ладонь вверх перед его грудью, и он стал как вкопанный.

– Пробники пропали. Демонстрации гена мутации не будет, – голос был напряжен, ей стоило больших усилий произносить слова ровно. Как только она это сказала, прозвучал общий сигнал, оповещающий о прибытии межгалактического лайнера, на котором была научная делегация.

Невидящим взором ученая обвела всех присутствующих и побрела, еле передвигая ноги по коридору.

– Анна Николаевна! – взволнованно крикнул Вязов. У этого сильного, огромного, молодого парня тряслись руки от волнения.

– Вся документация, все записи… Даже мышки ни одной не осталось… – пробормотала она себе под нос, не обращая на него внимания.

Вязов поджал губы, вдохнул глубоко и выдохнул. Потом по лицу его стало понятно, что он что-то вспомнил. Через несколько секунд лаборант скрылся за углом в другой стороне коридора.

Нина последовала за Квасовой. Что-то ей подсказывало, что трогать человека в данный момент не надо, но и оставлять одного очень опасно. Островская спокойно шла за ней в десяти метрах, Квасова ничего вокруг себя не видела. Люди, идущие навстречу ей, обходили ее издалека, боясь не то, что обратиться, даже взглянуть. Пробрела она и мимо Брюсова, главы «Сиа», которому через час надо было что-то сказать тысяче ученым, приостановившим свои разработки и прилетевшим в его научный центр, чтобы увидеть презентацию величайшего научного открытия. Брюсов провел взглядом Анну Николаевну, посмотрел на Нину, кивнул ей, мол – правильно, проследи за ней, и так и остался стоять, опустив голову.

Квасова вышла на улицу, наверное, даже не понимая, что сделала это. Пошла прямо по газону, на который тут же выскочили маленькие блестящие шарики – «садоводы», и стали разглаживать за ней траву, брызгать чем-то вокруг, один раскрылся и стал светить. Таким образом, следы Анны исчезли, но осталась целая вереница «садоводов». Нина пошла не по газону, а по тропинке, не спуская с Квасовой глаз. Анна дошла до места, откуда можно было увидеть, стоящий вдалеке лайнер, постояла пару минут и упала на колени. Нина не знала, что делать, подойти было неудобно, следить тоже – голова сама отворачивалась. «Садоводы» окружили ее и начали пикать воинствующе и галдеть: «Внимание, внимание! Нарушитель! Вы уничтожаете живое! Вы уничтожаете живое! Вы уничтожаете живое!». Анна ссутулилась и сидела неподвижно. Внезапно откуда-то взялся Вязов, тяжело дыша, он пробежал мимо Нины и понесся по газону к своему научному руководителю.

«Куда же ты! Не до тебя», – пронеслось у Нины в голове, и она последовала за ним. У «садоводов» случилась истерика.

– Анна Николаевна! Смотрите! – Вязов присел перед ней и протянул руку. Нина не видела, что это было, пока не обошла их сбоку. На широкой ладони младшего научного сотрудника сидела мышка. Маленькая, беленькая, с красными глазками, смотрела вокруг, нюхала воздух и не понимала, что она сейчас значит.

4047 год, 24 сентября, 9:32

…Брюсов стоял у трибуны в главной наклонной зале. Молчал и ждал, пока взволнованные разговоры не прекратятся.

– Почему задерживается презентация? Что же вы молчите! Геннадий Петрович!

– Уважаемая научная делегация, – выдавливая из себя слова по слогам, произнес руководитель научного центра. Все тут же смолки, – Мы понимаем, что вас оторвали…

Тут дверь в залу открылась и появилась Квасова с клеткой в руках, за ней следовал Вязов с большими контейнерами под мышками, затем Нина с кейсом.

Квасова энергично прошла в центр, стала справа от Брюсова. Обвела всех уже видящим, воодушевленным взглядом и произнесла:

– Геннадий Петрович! Оставим лишние речи и приступим к делу!

– Да, да. Пожалуйста, – сказал Брюсов, отходя в сторону, ничего не понимая, и протирая клетчатым платком пот со лба.

Нина поставила кейс на демонстрационный стол и ушла в зал. Когда она заняла свободное место, огромный экран за спиной Квасовой засветился, показывая поверхность стола. Презентация началась…

Ученый совет, ожидавший демонстрационный материал, испытал значительное неудобство, воспринимая Квасову на слух. Возникали возгласы, перепалки. В разговоре ученых Нина понимала только междометия и предлоги. Вязов стоял в стороне и молчал, но по нему было видно, что он сильно волновался и смялся под напором тысячи ученых претензий. Квасова же расцветала, чем больше у нее спрашивали, и легко парировала замечания.

В ней чувствовалась уверенность, которую многим хотелось сломить. Но потом, в конце, когда на их глазах у мышки в воде выросли жабры буквально за несколько секунд, и она продолжила свое беззаботное существование, стукаясь мордочкой о прозрачные стенки контейнера с водой, наступила гробовая тишина. Вязов поставил следующий контейнер. «Атмосфера Суорса» – пробормотал он, чем заставил Квасову улыбаться еще шире.

Мышка снова задышала своими легкими, оказавшись вне контейнера с водой. Квасова сделала ей укол и поместила в контейнер «Суорса». Началась мутация, все молчали и напряженно смотрели, кто на экран, кто на контейнер. Через несколько секунд в полупрозрачной розовой дымке бегала невероятно изуродованная мышь. Но бегала так же живо, так же тыкалась, как ни в чем не бывало, даже стала жевать какую-то зеленую гадость, налипшую на стенках контейнера. Начался невероятный шум. Через минуту Вязов извлек мышь из контейнера, на столе она снова стала нормальной, пережила еще один укол Квасовой и побежала по столу, как будто пытаясь спастись, чем вызвала смех у всех присутствующих, смех, который разрядил накаленную до этого обстановку.

Мышку на время оставили в покое, посадив в клетку. Квасову же в покое оставлять и не думали. Нина ушла. А с Квасовой разговаривали до вечера.

4047 год, 24 сентября, 18:43

Вязов носился по центру, забегал в отделы, одалживал аппаратуру. Все старались помочь, чем могли. Столкнувшись с ним в коридоре, Нина узнала об очередном эксперименте, который решили провести приезжие ученые. Они решили воспроизвести облако смерти, которое до сих пор составляло угрозу исследователям Суорса.

– Ты чего такой расстроенный? Все же хорошо! Или устал сильно? – спросила Нина.

– Да нет. Просто Крепыша жалко, – ответил Вязов и ушел.

Нина поняла, что за ночь, которую мышь провела у Вязова, он успел дать ей имя. Удивительно, как грубое нарушение трудовой дисциплины – никак иначе кражу подопытного образца назвать нельзя – спасло весь научный центр от позора.

«Ну что ж, Крепыш, крепись» – подумала Нина и пошла снова в наклонную залу, так как не могла пропустить такого события. Сразу всплыли воспоминания о Суорсе, о проекте «Рассвет», о том, как в это самое облако бросилась Таня Тартаева, как только проект закончился, и его назвали успешным. Вспомнился и прозвучал в голове голос ее, искаженный Экспериментом, но такой невероятно нежный, исполненный радости: «Никита! Я к тебе!».

С Никитой Полоцким они до проекта «Рассвет» исследовали атмосферные явления Суорса. Их исследовательская команда попала в бурю облаков смерти, на ее глазах погиб Никита и большая часть команды. Тартаева пыталась добраться до корабля, таща на себе, потерявшего в облаке ноги, старшего куратора группы, ее научного руководителя. Но тот понимал, если она его не бросит, то они погибнут вдвоем. Силой от нее отбиваясь, он приказал бежать. Таня цеплялась в него, но тот оттолкнул ее и сам упал в возникшее рядом, по тогда еще непонятным причинам, облако. По пояс разъеденный, он продолжал кричать: «Беги!». И Тартаева убежала. Ее осудили по самой постыдной статье в нашем кодексе «За трусость», обвинили в гибели величайшего ученого и приговорили к самой тяжелой форме наказания – Эксперимент.

С командой «Рассвета» она вернулась на Суорс, провела исследование датчиков, прогнозирующих появление облаков. И после удачного окончания экспериментов покинула корабль, при помощи одного из датчиков нашла еще одну бурю и, произнеся те свои последние слова, ушла из этого мира. Нина была категорически не согласна с решением суда, но прекрасно понимала, что если бы Тартаеву не осудили, то она все равно поступила бы так же. Никита и Таня должны были пожениться, если бы не тот роковой проект. Нина задумалась о чувствах этих двух смелых людей, и перед ее глазами всплыл Эдуард Краснов. Они не виделись с «Рассвета» уже почти полгода. Несколько коротеньких видеосообщений и общих фраз за это время и все. Можно ли к такому привыкнуть? Нет. Но можно просто устать. Что снова и начала делать Нина… уставать ждать, переживать и надеяться.

В зале вместо стола и трибуны был водружен блок с прозрачными стенами, внутри дрожала розовая дымка атмосферы Суорса. Некоторые ученые, как с центра, так и приезжие, следили за датчиками, что-то переключали на панелях. Интересно было наблюдать, как уже старые, седые ученые умы загорались энтузиазмом, бегали туда-сюда, когда за них могли бегать младшие научные сотрудники, вскрикивали восторженно, смеялись. Было видно, что в ходе беседы были разрешены все вопросы, недоразумения, скептическое отношение отошло, и эти умнейшие люди мира объединились в этот торжественный и волнительный момент. Те, кто не участвовал в подготовке эксперимента, разбились на кучки, и расселись в разных частях залы, обсуждая, кто чем занимается на данный момент. Как только в блоке возникло синее облако, их внимание тут же переключилось на него.

Вязов, погладил и поместил Крепыша в блок, тот мутировал и побежал. Ученые начали нажимать кнопки, облако стало расти. Крепышу некуда было деваться, и он в него попал. В доли секунды растаял и превратился черную лужицу. Вся зала ахнула. Затем черная лужица стала передвигаться в облаке. Начались разговоры.

– Сворачивайте облако, – приказала Квасова. Через минуту облако уменьшилось, черное пятнышко оказалось вне его действия.

Некоторое время ничего не происходило. Зала гудела. Но потом замерла, когда пятно, которое ранее было Крепышом, как будто закипело, и из него появилась сначала одна изуродованная мутацией лапка, потом следующая, а з тем и все подопытное животное вернулось в предыдущее состояние. Зала ликовала. К Квасовой полетели поздравления и похвала. Вязов в это время, не дожидаясь приказа, извлек Крепыша, подождал, пока он снова стал мышкой, сделал уколы, начал обхаживать его и поместил в клетку.

«Если бы не забота этого человека, если бы не его любовь к этим зверушкам, в конце концов, если бы не любовь Вязова к Анне Николаевне, Квасова сейчас бы не носила эти лавры. Интересно, она об этом задумается или нет…»

Через некоторое время Нина узнала, что Вязова лишили месячной премии за нарушение трудовой дисциплины. Нина хотела было возмутиться и поддержать лаборанта. Но тот по секрету сказал ей, что это для вида, чтобы уносить с собой что-то из лаборатории не стало обычным делом для сотрудников, а потом ему из-под полы дали десятикратную премию и Брюсов долго у себя в кабинете говорил спасибо. Нину это порадовало, еще больше она обрадовалась, узнав, что Вязов заказал статуэтку Крепыша, отлитую из дорогого сплава, и поставил у себя на рабочем столе. Брюсову это понравилось, и он приказал поместить ее в центральном холле. Теперь, кроме наград, гостей встречал, увеличенный раз в двадцать, Крепыш. Вот так вот в научно-исследовательском центре в один ряд с портретами выдающихся ученых стал памятник маленькой лабораторной мышке.

4047 год, октябрь

Вскоре торжественный дух научного прорыва исчез из коридоров «Сиа». Вместо него появилась звенящая, тревожная атмосфера. В центр по одному стали привозить людей, осужденных на Эксперимент. Вязов ходил бледный и молчаливый, Квасова агрессивная и грубая. Вязов приходил к Нине в комнату отдыха и беседовал. Нине было приятно, что ему становилось легче в ходе разговоров с ней.