Маэстро сидел за обеденным столом

Глава 1

Маэстро сидел за обеденным столом, приговоренный к пятилетнему заключению. Согласно закону, эту новость он узнал через посыльного, который пришел к нему в дом с букетом гвозди́к. «Вашу шпагу» – сказал посыльный, заранее зная, что шпаги у приговоренного нет и не может быть. Маэстро вытащил из левого кармана фартука нож и отдал гвардейцу.

Никто не кинулся на его шею со слезами, не целовал целый час на прощание и даже не поставил в вазу букет – в доме не было никого. Теперь уже точно и навсегда. Маэстро собрал вещи в кожаный чемодан с тощими лямками и, накинув его на плечо, последовал за гвардейцем.

Домики, старые и смятые как сигары в промокшей картонке (которую чьи-то неосторожные пальчики уронили в лужу прошлой весной), судорожно ползли в обратном направлении от главного входа в основное здание суда. Гвардеец остановился у самых дверей и коротким «прошу!» пропустил маэстро вперед себя.

Дверь была заперта. Маэстро подергал резные ручки чугунной семидясятифунтовой двери и окончательно убедился в неприспособленности сторожей к физическим законам этого мира.

Гвардеец ничего не понял. Через секунду, бурча что-то неразборчивое себе в усы, он доставал огромные, с чемодан размером ключи, которые, звеня и бренча всеми своими конечностями, вскоре были основательно вставлены в дверное отверстие. Гвардеец накинулся на дверь, но она не поддалась. Подбежали трое надзирателей и разом налегли на дверные ручки. Дверь не шелохнулась. Маэстро стоял и с молчаливым изумлением смотрел на потных гвардейцев, бьющихся головами о стекло.

– Подождите! Здесь! – крикнул посыльный и, с гордым видом цепного пса, побежал в полосатую будку. Через треть секунды он вылетел оттуда, чуть не выбив дверь, и, хватаясь за голову, помчался к черному входу за директором тюрьмы.

Директор – пончикообразный господин во фраке – примчался к месту происшествия с такой скоростью, словно преступление совершилось именно здесь. Белый платочек, который он достал из своего нагрудного кармана очень шел к его ванильному красному лицу (и, заметим в скобках, директор им очень гордился).

– Секунду, – сказал директор и налег на дверь вместе с гвардейцами.

Все это время маэстро рассеянно стоял на нижней ступени лестницы, даже не замечая, что его чемодан сполз с плеча и уже норовит шлепнуться в мутную гладь весенней лужи.

«Зачем директор топчется в грязи и не может додуматься повернуть эти ненормальные ключи? Зачем они в конце концов не проведут меня черным ходом?»

Но Маэстро сейчас же отогнал от себя все эти странные и неприличные мысли. Он любил искать великую логику мира в котором жил, но был настолько глуп, что нигде ее не видел. Он до покраснения сейчас стыдился своих мыслей и – боже упаси! – никогда бы не решился их высказать.

«С такими не в тюрьму – в больницу прямиком» – подумал маэстро и мысленно дал себе крепкую пощечину.

***

Суд состоялся, согласно закону, ровно через сутки после ареста. Маэстро сидел в клетке и виновато смотрел на хищных присяжных, размахивающих крыльями в разные стороны. В зал потихоньку вплывали люди: в одиночку, парами, тройками, одна семья была с собакой. Где-то за их спинами раздавался писклявый голос посыльного: «Сюда! Прошу! С собакой вперед!..».

Когда пышная напудренная публика наконец уселась, на ее головы со всего гробового размаху наступила тишина. Она порхала по залу минуту, а потом вдруг оступилась и тут же была задавлена залпом аплодисментов.

Это вошла судья. Самый почитаемый человек в городе, лучшая пианистка и главная домохозяйка – слились сейчас в одно должностное лицо (потому что ни в одном из десяти томов тюремных правил не говорится, чтобы судье нельзя было вести хозяйство и сочинять музыку одновременно). За судьей чинно следовали десять советчиков, у каждого из которых была в руках книга.

«Ну почему наша судья настолько не знает законов?..» – вдруг пролетело в сознании маэстро и он, второй раз за день, похолодев от мысли о сумасшествии, сознательно не утерпел и стукнул себя по носу кулаком так, что на него вдруг в предвкушении покосился доктор, стоявший в стороне около дверного косяка.

Оглашение приговора не заставило себя ждать. Уже через десять минут судья, сладко растягивая слова, произнесла, что гражданин такой-то, такого-то года рождения, приговаривается к пяти годам лишения всякой возможной и невозможной свободы за убийство пекинеса (при этих словах собака, находившаяся в зале злобно взрычала в сторону маэстро) и прочее, и прочее.

– Обвиняемый, хотите воспользоваться правом последнего слова?

Что сказать? Это была неправда, маэстро никого не убивал, и он это знал, так же как знал наверное, что ему никто не поверит скажи он сейчас это. Но он сумасшедший, это факт. Значит может и убивал. Ну что сказать? Сказать как есть.

Маэстро аккуратно встал, разгладив складки на брюках и тут же почувствовал на своей груди прицел сотни глаз. Где-то на заднем ряду чьи-то резвые пальчики поправили выбившийся локон и загородили глаза, которые явно желали остаться неузнанными. Неподалеку пыхтели пышные усы посыльного, и кухонный нож, торчащий из его кармана смотрел с таким презрением и ухмылкой, что трудно было поверить, что когда-то он был дворецким на кухне маэстро.

Таким же ножом был взгляд судьи, хотя, если подумать, им она режет еженедельно каждую мягкую субстанцию, такую как маэстро, так что по отношению к нему этот взгляд не был особенным.

Но маэстро по простоте души своей не выдержал этого лезвия, так что следующим словом произнесенным в зале суда было не то «воды», не то «доктора», а может и оба сразу.

Глава 2

За стеной надрывались чьи-то голоса, смешивались с кашлем и топотом, соединялись, и только потом бешено врывались в соседнюю камеру, где маэстро вот уже четыре дня считал мух. Наконец, он четвертый раз дошел до пятьдесят шестой и остановился. Целлофановый пакет был уже забит мохнатыми мумиями и нужно было достать новых пакетов и новых мух. К счастью, с этим в тюрьме проблем не возникало, и маэстро вскоре получил новую партию свежих насекомых, реактивно внедрившихся в его законное пространство через окно.

Когда число пойманных мух чуть превысило девяносто, стена, соединявшая его с соседней камерой уже начала рассыпаться от топота и голосов, но маэстро решил, что так даже лучше: больше камера – больше мух на квадратный метр.

На дворе было то прекрасное время, когда день еще не вечер, а вечер уже почти ночь. Ужин подавали как раз в этот период, поэтому маэстро назвал его самым чудным периодом за весь день.

«Прошу!» – заявил посыльный и оставил изысканное тюремное блюдо наедине с заключенным. Сегодня были макароны. Маэстро был безумно рад своему внезапному счастью и тут же почувствовал, что к нему снова возвращается прежний вкус его приторной жизни. Хотя, конечно, он в полной мере осознавал, что с его аллергией на пшеницу, мучное сделает из него мученика. Но он был рад, что не было альтернативы, ведь такая возможность полакомиться тем, к чему на свободе ни разу бы не притронулся.

Длинные и скользкие как змеи, макароны обвивали зубцы вилки и в таком удобном положении направлялись прямо в рот маэстро. Он зажмурился от небывалого наслаждения и отправил туда же черствый кусок превосходнейшего хлеба. Дальше был компот. Густой и безвкусный, он поразительно вязнул на зубах и делился своей непривычной субстанцией с непривередливыми вкусовыми рецепторами маэстро. Что касается десерта, то он был прекрасен как полет эклера, хотя вместо эклера в тюрьме предлагали только недоспелое яблоко.

Маэстро уже заканчивал трапезу, как вдруг заметил в окне мрачное одеяло ночи. Горы лежали, укрытые туманными простынями, подложив под хребты такие же свежие туманные подушки. Ветер обнимал волосы маэстро и, вскружив их, возвращался вместе с мухами на улицу через открытое окно, подумывая о том, чтобы принять на себя роль шального сквозняка, совсем забывая, что мухи не любят ветреных.

Маэстро был полностью согласен с мухами: ветреность была ужасной, – и он решил закрыть окно.

За эти несколько дней пребывания в тюрьме, Маэстро научился захлопывать ставни, не обдирая их о решетки, но сейчас что-то мешало этому механизму. Какая-то третья, лишняя деревяшка билась о стекло. Маэстро высунул голову в окно и посмотрел вниз – к его подоконнику была приставлена лестница. Земли не было видно – только темнота и деревянные рельсы, уходящие вниз неизвестно на сколько метров.

«А лететь далеко…» – подумал маэстро и содрогнулся. Железные прутья оконной решетки больно впились в его шею.

Лестница начала пошатываться. Внизу кто-то зажег фонарь и стал медленно подниматься. Маэстро видел, как при свете фонаря что-то блестнуло.

«Это нож, – решил маэстро, – меня хотят убить…»

Сторожи спали и его никто не мог видеть.

«Надо срочно что-то предпринять, иначе этот бандит быстро доберется до меня» – решил маэстро и попытался вытащить голову из решетки. Потянул – не выходит, повернул голову боком, другим – напрасно. Дальше ушей голова не проходит.

«Как можно было так засунуть голову, чтобы потом не высунуть обратно?»

Ситуация уже перестала казаться маэстро смешной: кто-то снизу стремительно поднимался по лестнице вверх и уже отчетливо было слышно, как он хватается за деревянные шпалы и дышит: развалисто и тяжело. И чем меньше становилось расстояние между ним и маэстро, застрявшим в окне, тем сильнее нарастало это кряхтение.

Был десятый этаж тюрьмы. Достигнув нужной высоты, ночной гость потушил свет – дальше лезть с фонарем было опасно. В темноте он выглядел как большое равностороннее пятно.

На секунду маэстро показалось, что подползающее существо сорвалось (это вполне могло произойти: звук падения просто еще не долетел), но, к грешному разочарованию маэстро, через минуту он снова услышал шелест одежды.

И тут маэстро не выдержал: он начал биться, прыгать, пытаться прокусить решетку, упираться ногами…

А пятно подползало.

Он прижал уши к голове, изо всех сил уперся в стенку и начал тянуть себя обратно рывками: раз, два и…

Пятно ползло.

Маэстро прыгал кузнечиком, танцевал твист и бил стены на сколько доставали руки, но голова все никак не лезла обратно в камеру, а видимо хотела подышать свежим воздухом отдельно от всего тела. Он натужился, зажмурил свои мелкие глаза и – раз – выскочил как пробка из бутылки и покатился по камере.

Как только маэстро перестал чувствовать себя лампочкой во рту у первоклассника, он вскочил и стал копошить свою постель в поисках укромного уголка. Потом вдруг осознав свое бессилие перед сверкающим лезвием ножа в руках ночного посетителя, залез под кровать и, как ребенок, заткнул уши.

Он слышал: в комнату зашли.

Глава 3

Небо надулось как и скоро должно было наконец лопнуть. Но пока этого не происходило, жизнь все так же текла и переливалась как раньше: из окон главной городской библиотеки непрерывным водопадом лились газеты прямо на голову равнодушным прохожим, в подвале каждого дома неизменно продавались и покупались самые дорогие квартиры, а у входа в продуктовый магазин рядом с домом маэстро красовалась все та же вывеска: «Без намордников не входить. Собак это тоже касается».

Эту надпись маэстро всегда вспоминал с недоумением. Не из-за абсурда (для сумасшедшего все вокруг абсурд – так сказал доктор), а из-за того что такие надписи развесили по городу именно из-за маэстро.

Однажды он решил зайти в магазин за колбасой, чтобы приготовить на завтрак бутерброд. Варенье из нее он просто ненавидел, но его ели все, и поэтому у плиты маэстро стоял обычно втайне от соседей, чтобы они не унюхали сырую колбасу на бутерброде и не вызвали скорую, как это было в прошлый раз.

В магазине было светло и дорого, как всегда, и маэстро сразу отправился к прилавку с товарами по акции. Выбрав свою любимую колбасу он хотел было идти на кассу, как вдруг с любопытством обнаружил, что на него молнией несется огромный рыжий пес. Маэстро не успел и моргнуть, как пес вцепился в его штанину и тут же разодрал ее в клочья. Следующей добычей для собаки была бы нога маэстро, если бы он не успел вовремя отпрыгнуть и покрутить у озлобленной пасти кулаком. И тут началась настоящая схватка: пес нападал сразу на все незащищенные позиции маэстро, а тот в свою очередь не упускал случая ударить по носу или хвосту нападавшего с бессвязными страдальческими криками.

Пока происходил бой, остальные покупатели продолжали все так же спокойно вбирать продукты по акции и, прищуриваясь, разглядывать мелкие и практически нечитаемые цифры на упаковках, которые по всей видимости были сроками годности.

Один мужчина, подойдя к прилавку с колбасой и увидев дерущихся, кисло поморщился от крика и повернулся к отделу с хлебом. Все это произошло в одну долю секунды.

Вдруг маэстро почувствовал, что силы и ловкость начинают его покидать. Он размахнулся и хорошенько приложил пса полукилограммовым куском колбасы. Пес покачнулся, но не упал, а наоборот, хорошенько встрепенулся и отойдя в сторону, уселся с умными глазами около сыров.

Как только произошел удар, все как по команде с визгами и проклятиями бросились на маэстро. Откуда-то из-за прилавка с овощами вдруг появилась хозяйка с еще одним, точно таким же белым пекинесом и, крича что-то неразборчивое, со слезами бросилась к собаке. Те, кто были рядом, толпились около пострадавшего пса, осматривая его со всех сторон и бросая ругательства в сторону маэстро за то, что он так адски обращается с животными.

Наш герой хотел было напомнить о своей разорванной штанине, но подумал, что вряд ли его поймут правильно, потому что таких недалеких как он не воспринимают всерьез.

Часто перед сном мозг саркастически напоминал маэстро об этой истории и он каждый раз до полуночи думал: должна ли его мучить совесть за этот поступок или нет? Если да, то почему она молчит? А если нет, тогда зачем его так яро осуждали все? В конце концов маэстро со скорбью приходил к мысли, что он не только глупый, но и лишенный совести человек.

Однажды, где-то спустя месяц после инцидента, память снова решила помучить маэстро. Но на этот раз он не растерялся и твердо решил разложить всю свою позицию по полочкам.

«Если все говорят, что я виноват, значит они говорят это не просто так, – размышлял маэстро, активно жестикулируя пальцами и временно откинув одеяло, – и значит я виноват. А если я этого не ощущаю – это уже мои проблемы. Не могу же я один идти против всех, в самом деле. Если люди (и особенно государственные люди) будут что-то предпринимать против меня, значит так надо и тогда уже совсем неважно понимаю я зачем они это делают, или не понимаю. Если бы хоть один человек в моей жизни хоть раз поддержал мою отделенную от всех позицию, я бы еще задумался: может все неправы в этот раз?.. Но такого не было ни разу. Вот например, если я зайду в булочную и попрошу эклер как на прошлой неделе… (от приятного воспоминания потекла слюна), но мне дадут пирожок с колбасой, то я ведь могу сказать…(зевок) что они неправы… Но они так не думают, потому что… (еще зевок) надо завтра зайти… и спросить эклер. Вкусно былоо…

И как всегда на таком кульминационном моменте своих размышлений маэстро незаметно погрузился в сон. Но зайти за эклером завтра ему не придется. Это была его последняя ночь перед арестом.

***

На такие мрачные воспоминания серое небо по утрам может навести кого угодно, особенно если это даже не небо, а потолок камеры. Но всю эту черно-белую кинопленку память маэстро провернула за какие-нибудь пару секунд, так что его утро так и осталось добрым и неиспорченным. Он с радостью подумал, что поспал подольше обычного и наверное его завтрак уже принесли, а значит будет приятный сюрприз.

Маэстро приподнялся на локоть (оказывается он спал на чем-то мягком, вроде соломы) и осмотрелся вокруг. Незнакомый лес приветливо зеленел, слегка покачиваясь от теплого июльского ветра, а небо… Да, это был не потолок тюрьмы, а хмурое дождливое и холодное небо, но для маэстро сейчас оно было приятней любой ясной погоды. Он пощупал свой лоб, а затем аккуратно ущипнул себя. Наш герой не ошибся – он был на воле.

Маэстро нагнулся и сорвал сочный стебель ромашки.

Любит – не любит, – любит – не любит – и так восемь раз. Не любит. Маэстро всегда попадались ромашки с четным количеством лепестков – такая видно была судьба. И хотя маэстро всегда шел судьбе наперекор, она явно не планировала добавить в его жизнь немного приятных неожиданностей. Точнее, она делала это крайне редко.

Одна из таких неожиданностей случилась однажды с маэстро через некоторое время после окончания школы. Он шел тогда по каким-то своим студенческим делам, кажется в библиотеку. Ему нужны были газеты для растопки камина, который маэстро никак не хотел менять на котел с порохом. Этот усовершенствованный вид отопления использовали уже лет тридцать даже в самых захолустных деревушках, но маэстро не хотел расставаться со своей головой и потому не спешил внедрять такие разрывные усовершенствования в свою очень даже успешную жизнь.

Итак, сняв с головы кепку, маэстро нагнулся к библиотечному фонтану и зачерпнул пару-тройку превосходных газет. Он уже собрался было отправиться в обратный путь, как вдруг с неизвестной высоты, с бурным шелестом вместо привычного плеска, прямо в фонтан упала чья-то большая фигура, обрызгав маэстро с ног до головы газетными листами.

Погрузившись с головой в печатную среду, фигура начала барахтаться и медленно тонуть, словно ее кто-то затягивал вниз. Недолго думая, маэстро подтянул штаны и нырнул на помощь. Тогда он был молод и ему это ничего не стоило. Мельком он разглядел, что чудом не разбившейся фигурой была девушка.

Глава 4

Есть только два случая когда бумага бывает острее ножа-дворецкого на кухне маэстро:

1) если написать на ней что-то про читателя,

и 2) если повернуть ее ребром и провести по коже.

В этот раз маэстро получил только физическое ранение, потому что под поверхностью газетных номеров трудно было разобрать какой-либо текст. Девушка же, которую вынес из фонтана наш герой не получила ни единой царапинки, но зато была без сознания. Вокруг тот час же столпился народ. Стали охать, а некоторые втихомолку радоваться, что девушка выпала из окна не на землю, а в фонтан, и это спасло ей жизнь. Начали приводить в себя, искать документы – нашли удостоверение библиотекаря. Так и есть: потянулась за книгой – выпала из окна. «Да уж, с кем не бывает» – подумал маэстро, стараясь внутри себя принять это как должное.

Пока девушку приводили в чувства, кто-то уже успел вызвать скорую. На вопрос примчавшегося доктора, кто из свидетелей может поехать с пострадавшей в качестве сопровождающего, маэстро не задумываясь выкрикнул «Я!» и, не дожидаясь разрешения, залез в кабину, где тут же устроился в уголке рядом с койкой еле дышащей девушки.

Так маэстро впервые побывал в больнице, впервые приносил цветы в палату (всегда ромашки и самые крупные), впервые игрался с резвыми пальчиками во время дневных прогулок, а когда Теону выписали, маэстро бегал каждый вечер под окна ее пятиэтажного дома то с букетом, то с котенком, то с билетами в цирк, и тоже впервые в жизни.

Позже маэстро шутил: «Восемнадцатого сентября по местному времени у библиотечного фонтана мне на голову свалилась моя первая большая проблема». Но он любил свою проблему и она, кажется, его любила, хотя все лепестки сорванных маэстро ромашек всегда говорили ему обратное. Но он видел, что ромашки говорят одно, а реальность – другое, и потому смотрел на гадание по цветам как на веселое недоразумение.

Но сейчас, сидя на соломе, вчерашний заключенный смотрел на последний лист ромашки, который оторвался на позиции «не любит» и уже глубоко верил в эти два слова, хотя из последних сил отгонял суеверные мысли прочь.

– Эй, что это я раскис, как вчерашний суп? – взбодрился маэстро и широко улыбнувшись, осмотрелся вокруг. – Чудо это, или моя галлюцинация, надо наслаждаться запахом свободы пока я тут. Сейчас встану и пойду наведаюсь в ту рощицу.

Время года стояло чудесное. Сосны тоже стояли чудесные, да и вообще всё, что было вокруг ласково приветствовало маэстро. Воздух наконец-то был чистый, не испорченный прелым запахом грязных носков и пота, которые всегда нагромождают атмосферу тюремной камеры, и без того перенасыщенную прошлогодними мухами.

Здесь, в сосновой роще было как в бутылке с лимонадом: свежо. Солнце только встало с туманной постели и начало просачиваться сквозь решето из сосновых игл. Где-то между ветвей соседнего дерева свистел соловей и трещала какая-то неизвестная маэстро птичка. Вдруг наш герой поймал себя на мысли, что слышал это трещание раньше, более того, он понял, что слушал его каждый день все прошлое лето. И позапрошлое тоже. Этот треск всплыл в памяти совершенно внезапно, и вдруг маэстро подумал, что вряд-ли когда-нибудь придавал значение этой птичке. А ведь он очень любил время от времени посещать разные зоологические сады, где разводили диковинных птиц. Он наслаждался их пением, совершенно забывая о той птице, которая пела ему под ухо каждый день, бесплатно, и ничуть не хуже.

Маэстро подкрался к сосне и раздвинул ветки, но даже в ее полупрозрачной кроне не мог отыскать свою певчую спутницу.

– Ладно, пусть останется для меня загадкой, – решил маэстро и не мог не улыбнуться при этой милой детской мысли.

Давно уже наступило время задуматься о том, каким образом он все-таки оказался на свободе и кто его спаситель. Конечно, пока маэстро любовался природой, эта мысль приходила ему на ум, но он отгонял ее, потому что ее разрешение требовало определенных умственных усилий, а маэстро сейчас абсолютно не хотел ничем озадачиваться. Вокруг стояло лето – главный враг умственного труда. Думать вообще ни о чем не хотелось. Но надо было.

Маэстро остановился, задрал голову и проверил тучи. Пока целы. А вот с памятью у него явно было не все в порядке. Либо тайный спаситель усыпил его и перенес сюда, либо маэстро напрочь отказала кратковременная память. Совершенно точно: последнее, что он помнил – это как он забрался под кровать с одной только мыслью, чтобы его не убил маньяк с фонариком, который карабкался по лестнице. Совершенно точно было и то, что спас маэстро именно этот человек с фонарем, потому что никого больше он потом не видел.

– А может я впал в летаргический сон и проспал свой срок заключения? В принципе, это было бы очень даже неплохо, но если подумать: сколько ценных минут своей жизни я истратил впустую! Интересно, если преступник будет спать весь срок своего заключения и проснется в день освобождения, его отпустят на волю? С одной стороны да, он же находился в тюрьме, а с другой… С другой стороны, если бы это было так, я бы проснулся в тюремной больнице, а не в поле.

Как ни старался маэстро напрячь свой мозг, но не мог вспомнить, чтобы слышал шаги в своей камере перед тем, как впал в это забытье. Зато его память сохранила интересные детали: во-первых, нож, который засверкал при свете фонаря так, словно был выплавленный из стекла, во-вторых, сам фонарь, сделанный, судя по всему, из металлического сплава (потому что только с таким тяжелым фонарем можно за пять минут проползти только один этаж), и, в-третьих кряхтение этого пятна. Такой страх забыть трудно. Судя по хрипу, это был человек очень тяжелый, да еще и с чугунным фонарем в руке.

Превосходно. Не понятно ничего.

Маэстро расстраиваться и не подумал. Скорее он подумал о том, где бы найти еды.

– А в тюрьме сейчас макароны…

К слову сказать, наш герой был превосходным стрелком из лука, снайпером можно сказать, но проблема была в том, что здесь вряд-ли можно было бы найти лиану для тетевы. Значит никто не запрещает сделать сеть и поймать какого-нибудь зайца.

Маэстро принялся ломать сосновые ветки и складывать их в свою широкую ладошку. Уже набралась целая охапка. Если отломать от очков маэстро стёкла, можно добыть огонь как от зеркала. А, ну, вообще-то можно и не ломать…

Немного прутьев, теперь связать их веревкой, на которой держались штаны маэстро, не забыть распутать непослушные пальцы из веревок, и получилось что-то наподобие сетки. Очень первобытно – маэстро не остался доволен. Теперь надо сесть в засаду и ждать. Не такая и странная идея: маэстро так в детстве соседнего кота в своих силках нашел.

Не прошло и пяти минут. В кустах зашуршало. Бесшумно, как только может ходить человек в жестких тюремных башмаках по хрустящей хвое, маэстро подкрался к кустам и застал зайца врасплох, накрыв его сеткой. Все, добыча в клетке! Стряхнув с себя листья и отодвинув куст, чтобы взглянуть на пойманного зверя, маэстро встал на ноги пораженный. Никакого зверька под сеткой не было. Точнее не было в том виде, в котором ожидал найти его маэстро. Под кустом был расстелен плед, на котором располагался горячий ароматный завтрак из яйца с ржаным хлебом, яблока, стакана молока и целой курицы. Рядом – коробок со спичками. Больше никого.