Маэстро сидел за обеденным столом

Девочка добежала до фонаря, развернулась и побежала обратно – мимо маэстро. Шарик задергался еще сильнее, подскочил и вдруг начал отбивать такт – вверх, вниз, вверх, в сторону. Ветер подхватил его, закружил вокруг себя, и шарик запел веселую мелодию, звучную, в несколько аккордов, и маэстро вдруг захотелось затанцевать под эту мелодию, отбить каблуком все четыре четких такта: вверх-вниз-вверх-в сторону, вверх-вниз-вверх-в сторону… Шарик сыпал нотами на маэстро, тот достал блокнот из кармана, раскрыл, и на первом же листе начертил пять кривых жирных линий – нотный стан.

Скрипичный ключ криво лег на Соль и дальше как под диктовку: ля, до, ля, ми, ля…

И вот уже из маэстро вырывается это: то, что горело и клокотало внутри, наблюдая за шариком. Главное не потерять нить: вверх-вниз-вверх-в сторону, вверх-вниз-вверх-в сторону.

Строка за строкой выливается музыка, и маэстро слышит, как она растет: уже не только в шарике – все небо, земля и воздух пропитаны ей и сотрясаются от громовых тактов: вверх-вниз-вверх-в сторону…

Люди, которые вдруг начали появляться в парке, останавливались и, одни с ужасом, другие со смехом, оглядывались на маэстро, пляшущего посреди улицы с карандашом и блокнотом в руках. А вокруг маэстро все плыло и танцевало, и звучно так переливалась уличная гармония с гармонией его души.

Вдруг гром: последний такт завершен, нота нарисована. Карандаш треснул и сломался. Маэстро вздохнул и пробежался глазами по нотам.

«Нет, это не поймут. – подумал маэстро. – Это поймет только Теона, ведь…»

И даже не доведя свою мысль до конца, маэстро подскочил и побежал в сторону дома.

***

Остатки чая одиноко бултыхались на дне стакана, хлеб тонкими ломтиками лежал на тарелке перед Теоной, а сама хозяйка не отводила глаз от розовых кружочков нарезанной колбасы. Сегодня она решила не покупать колбасное варенье, а попробовать колбасу в чистом виде, как это всегда делал маэстро. Теона сидела со скрещенными руками, готовясь дегустировать продукт, который раньше она ела только в виде варенья. В таком положении Теона была уже около получаса: слишком непривычно выглядела колбаса. Теоне было страшно отравиться.

Она намазала масло на хлеб, а сверху аккуратно положила скользкий розовый кусочек. Как маленький ребенок, перед которым поставили тарелку с нелюбимым блюдом, оттягивает момент, когда его заставят съесть первую ложку, так же и Теона приготавливалась откусить кусочек от колбасы и все не решалась.

Но во уже она окончательно готова, открыла рот, уже скользкий кусок достал до языка, как вдруг дверь распахнулась и в комнату влетел маэстро, запыхавшийся, с карандашом между пальцев и такой счастливой детской улыбкой, словно ему только что выписали премию. Влетел – и сразу в угол комнаты, за пианино.

– Теона, милая, послушай! Послушай, что я написал! Сегодня… ты не представляешь, Теона!.. На меня вдруг как нахлынуло (ну, моя эта, болезнь сердца) так вдруг и сочинил. Нет, ты только послушай, Теона…

И пухлые, короткие пальцы, всегда напоминавщие окружающим сардельки, вдруг пропали, а вместо них появились легкие пальчики музыкального маэстро, и забегали по бледным клавишам фортепиано.

И с каждым тактом они бегали все быстрее и счастливее, и от их бега становилось все светлее в комнате. Окно было открыто, и по встречному ветру ноты скользили прямо на улицу, цепляясь своими кривыми хвостиками за занавески. Теона видела, как останавливались прохожие и заглядывали в окна, как люди разивали рты от удивления и как прерывались самые жаркие уличные споры. Мелодия все тянулась, и своей нескончаемой лентой обвивала всех людей, все дома, машины, автобусы, ромашки под окном маэстро… Она снова и снова повторяла куплеты, дублировала напевы, и от этих напевов внутри все сжималось. Она бегала муражками и давила на глаза, и у самых чувствительных выдавливала слезы. Слеза потекла и у Теоны: она была совершенно точно уверена, что это сон.

Музыка бежала быстро, размашисто и часто даже жизнеутверждающе, но одна маленькая нотка страха неизменно просматривалась то тут, то там, в следующем аккорде. Как с помощью смеха часто подавляются слезы, так вся эта четко выстроенная мажорная мелодия, казалось, нужна была только для маскировки этой маленькой страшной ноты, в которой и заключался весь ее грустный смысл.

Прошло около трех минут – целая вечность для тех, кто переживает эти внутренние испытания. Ноты становились все полнее и медленнее, пальцы маэстро уже не спешили как раньше. Последний аккорд сыгран – нависла тишина.

Глава 9

Первым ее нарушил чей-то свист. Он был таким неожиданным и высокочастотным, что вся улица: автобусы, люди, дома – разом вздрогнули, как от электрического удара и снова начали двигаться, кричать и кашлять как раньше, как будто только что их разгипнотезировал фокусник, а все, что с ними только что произошло – одна навязанная им галлюцинация. Но фокусника не было, а был маэстро, который все еще сидя за пианино, вытирал рукой крупные капли пота. Теона сидела рядом и не знала куда деть глаза, чтобы маэстро не прочитал по ним все то, что она сейчас ощущала. Но глаза сами собой останавливались на маэстро, примагнитивались к его толстой фигуре, и сейчас Теона больше всего боялась, что маэстро почувствует этот взгляд и посмотрит на нее, и тогда придется говорить. А что говорить?

Между тем улица начала реветь.

– Это он! Я видел его!

– …Нет, тот в тюрьме!

– Это его жена!

– Хулиган!

– Это который собаку отравил?

– … а еще играет!…

– Я в газете читала…

Случилось то, чего так боялась Теона: маэстро поднял на нее глаза…

– Разбойник!

– А-а-а-а-а!! Пустите!

…И говорить Теоне совсем ничего не хотелось, наоборот, она была бы счастлива, если бы это немое мгновение продолжалось вечно.

– Уголовщина!

–Замолчите! Гений!

Послышались ругательства и даже пинки, но до сознания маэстро их звук не долетал. Сейчас ему было не до чужого мнения.

Вдруг часы цокнули и разбудили Теону от этого сладкого сна. И вдруг как молнией по голове:

– Как… Почему ты здесь?

– Потому, что он сбежал – прогремел голос сзади.

Маэстро и Теона как по щелчку обернулись. В дверях стояла судья. Та самая судья, которая когда-то выносила приговор маэстро. И опять как тогда: ее взгляд – лезвие, а маэстро просто кусок мягкотелой субстанции. Теона взяла его за руку. Внутри у маэстро все клокотало.

– Здравствуйте, давно не виделись, неправда ли?

Маэстро и Теона молчали. Они поняли все.

– Хотя, вас, маэстро, мне приходилось видеть недавно. – Продолжала судья. – Хорошо играете. Ну, как вам на свободе?

– Зачем вы здесь? – огрызнулась Теона, хотя этот вопрос не требовал разъяснений.

Судья не ответила. Улица все еще гоготала, хотя большинство людей уже разошлось по своим делам.

– Кто-то из ваших слушателей, маэстро, назвал вас гением (снова смешок). Но я все же хочу, что б вы знали – обратилась судья к Теоне, – Ваш «гений», – не больше чем обыкновенный базарный вор. Он отравил собаку, вам это известно, и за это был посажен в тюрьму. Потом он сбежал оттуда. Точнее ему кое-кто помог, не знаете кто?

Судья еще пристальней всмотрелась в Теону. Тут же Теона почувствовала благодарный взгляд маэстро, но осталась все так же непроницаема.

Cудья покосилась на дверь, и Теона поняла, что все эти речи нужны были только для того, чтобы оттянуть время. На столе лежала тонко порезанная колбаса, которую никто не успел спрятать.

– Чем это у вас так пахнет? М, колбасой…

Судья ехидно улыбнулась и щелкнула пальцем. И этот жест, и эта улыбка высокомерно сказали Теоне: «Понятно, понятно все с вами. Ну ничего, это ненадолго. Скоро вас вылечат…»

Теона нервно посмотрела на часы. В этот момент маэстро подумал, что такой выдержкой, наверное, обладали только древние царицы.

Наконец, тот, кого ждала судья, появился.

Выпуская тонкой струйкой дым из своей пухлой сигары, в комнату вошел инспектор Усонов. В руках у него были гвоздики.

Равномерно топая, инспектор подошел к маэстро, стараясь не смотреть на Теону, которая прожигала его взглядом осуждения и ненависти:

– Вашу шпагу!

Маэстро засуетился и начал шарить по карманам:

– Секундочку…Теона, дорогая, ты не знаешь где наш…

Теона молча подошла к столу и взяла нож.

– Пожалуйста. – Она ехидно вручила нож инспектору, пытаясь поймать его суетливый взгляд.

«Предатель» – подумала Теона.

Судья все еще стояла в дверях с видом удовлетворенного хозяина, который наконец провожает засидевшихся гостей. Как будто она была хозяином дома, а Теона и маэстро – так, прислуга.

Подошли несколько тюремщиков и надели наручники на маэстро.

Теона что-то ему сказала, он промурлыкал в ответ. Судья задела хрустальную вазу. Маэстро увели.

За ним устремился Усонов, но Теона негромко окликнула его и, заметив его замешательство, грозовой тучей двинулась навстречу.

– Как это понимать, инспектор? Я передавала через вас еду и письма в камеру маэстро, а он все это время был на свободе?!

– Простите, – замялся Усонов, – За то, что я буду сопровождать его во время побега, судья пообещала большие деньги. Гораздо больше, чем предлагали мне вы.

– Судья? – Теона не верила своим ушам, – И устроила побег тоже она?

Инспектор приложил палец к губам и, оглядевшись по сторонам, кивнул.

Теона до боли сжала кулак.

– Но тогда почему вы раньше не сказали мне?..

Глаза стали влажные, как от росы, и эта влага вдруг потушила молнии, которыми Теона собиралась метать в инспектора. Роса осела круглыми капельками на ее щеки, как раньше оседала на книгу, которую Теона забывала на ночь в саду. Еще когда была маленькая. Тогда пальчики были короче и пухлявей и ими было легче перелистывать страницы. Страницы Теона закладывала крупными ромашками, которые срывала там же, в саду. Ромашки были крупнолистными и всегда с четным количеством лепестков, какие растут у Теоны под окном. Тогда она еще не гадала по ромашкам – не на кого было гадать. А сейчас…

Глава 10

Мухи рыскали по полу, рылись в остатках ужина и назойливо обращали на себя внимание маэстро, который лежал навзничь, упираясь взглядом в потолок камеры. Сильно болела голова. Маэстро лениво взглянул в окно. Не то дождь, не то снег. Дрянь какая-то.

Все время пока он спал, его одолевали кошмары. Был побег, снилась Теона, с такой ясностью, словно это было наяву. Снилась девочка с воздушным шариком. Снились ромашки, письмо от Теоны и ее конверт…

Дверь скрипнула. Грезы встрепенулись и разлетелись по разным углам камеры. Вошла судья.

– А, это вы, – зевнул маэстро и мысленно рассердился на то, что его опять побеспокоили только для того, чтобы убрать тарелку. Теперь это почему-то всегда делала судья, а не инспектор.

Скомкав салфетки и прогремев приборами, судья наконец протерла стол и готовилась выйти.

– Кстати, вас хочет видеть ваша жена.

– Теона? – проговорил маэстро, не отрывая глаз от лампочки, которая была матово-желтой, как воздушный шарик. (Маэстро даже пришла мысль, что шарики и лампочки в тюрьме красят одной краской).

– Когда она меня ждет? – спросил маэстро. Он был совершенно спокоен.

– Сегодня, в полдень – оттараторила судья и приготовилась выйти.

– Хорошо, я буду.

Дверь противно заскрипела, и вдруг через ее ржавый порог перелетела веселая мелодия и запорхала по комнате своими стройными гибкими аккордами: вверх-вниз-вверх-в сторону, вверх-вниз-вверх-в сторону…

Это играли в малом музыкальном зале – он как раз находился недалеко от камеры маэстро, и каждую среду, в полдень, маэстро вслушивался в игру дешевых пианистов, мысленно исправляя их промахи.

– Смотри-ка, – раздраженно начала судья, – опять вашу прелюдию играет. Как ее, «Воздушный шарик»?

– «Девочка с шариком», – поправил маэстро.

– Да без разницы. Который раз уже, второй или третий… Понравилась она нашему пианисту. Да и всем, кажется, нравится, вы не находите?

Судья начала теребить кольца. Маэстро молчал.

– А мне, знаете, – продолжила судья, – абсолютно не понравилось ваше произведение. Вот всем понравилось, а мне нет. Экспрессии маловато и никакого следования канонам… Все одни повторы. Я честно говорю, что не вижу, чем тут восхищаться…

Маэстро улыбнулся.

– Вот вы улыбаетесь, а я скажу, что люди, которым это нравится, совершенно не имеют вкуса!

Салфетка, которую держала в руках судья, начала бешено разрываться под напором ее мощных пальцев.

– Я тоже недавно написала кое-что… Но это никто не оценил! Почему?! Потому что есть ваши глупые прелюдии, которые воспитывают людей, не способных прочувствовать настоящую музыку. Понимаете вы это?!

Маэстро привстал, раздосадованный тем, что солнце добралось до его посели и начало разъедать глаза.

– Я понимаю одно, – начал маэстро, поправляя простынь и уже не отводя глаз от разгоряченной судьи, – я здесь именно потому, что мои прелюдии оказались лучше ваших.

Судья ничего не ответила, а только смяла разорванную в клочья салфетку и вышла из камеры, не забыв хлопнуть дверью.

Маэстро опять остался один. От бесконечного лежания уже ныла шея и наш герой решил пройтись к окну – а куда еще? Жизнь так сложилась, что теперь только через эту решетчатую дырку в стене он мог полюбоваться движением жизни, которое всегда останавливалось, стоило ему посмотреть обратно в камеру.

Снег радостно валил из темно-лиловой тучки, отражая, как зеркало, каждый лучик бледного солнца. Где-то на горизонте торчала антенна телевизионной башни; мимо тюрьмы прогремел набитый доисторический автобус; внизу, во дворе тюрьмы, усатый инспектор тренировал своих окочиневших подчиненных: «Вверх! Стоп! На месте! Прошу!»; человек в длинном пальто, похожий сверху на припудренный пончик, прошел мимо стражи и приветственно приподнял цилиндр; из-за его спины вышла девушка и, остановившись перед главным входом в тюрьму, начала глазами искать нужное окно. Это была Теона. Маэстро помахал ей, и она тот час же его заметила и заулыбалась.

Снег ложился ей на плечи, хлопьями застывал на непослушном каштановом локоне, вылезшим из-под шапки, а по камере маэстро все еще порхали гладкие теплые ноты его гениальной прелюдии: вверх-вниз-вверх-в сторону, вверх-вниз-вверх-в сторону…