- -
- 100%
- +
Пролог. Пергамент и осколки.
Зал Совета Пепельных Вершин всегда пах старым пергаментом и остывающим камнем. Сегодня к этому примешивался холод. Тот, что рождается в ложных словах заговорщиков, произнесённых шёпотом, но которые для меня прозвучат, как приговор.
Я стояла перед возвышением, выпрямив спину так, как учили с детства. Чтобы не сломаться под прицелом десятков злорадных взглядов.
Дариан сидел в кресле из чёрного дерева, оплётка которого повторяла изгибы драконьих крыльев. Его лицо было знакомо мне до каждой линии, до шрама над бровью, полученного в первой стычке с горными кланами. Но сейчас он смотрел на меня не как на жену. А как на предательницу.
— Мне доложили, — его голос повысился. В нём была та самая ледяная ясность, которая заставляла генералов замирать, а советников — прятать глаза, — что ты вела тайную переписку с лордом Кассианом. Что складские ведомости южного крыла показывают сильные расхождения в цифрах. Что драконы в Нижнем Гнезде отказываются принимать назначенных послов. Слов много. Все они сходятся в одном: ты играешь против трона.
Я не моргнула. Я знала эти книги. Знала каждую цифру, каждую подпись, почерк каждого из кладовщиков. Расхождения появились после смены управляющего — ставленника графа Ворана. Драконы не верили в предательство своих же сородичей, им проще было обвинить меня — человека. А послы боялись меня, потому что я единственная, кто помнил, как смотреть ящерам в глаза без трепета.
Но сказать это здесь, сейчас, означало бы вступить в болото, где правда тонет в интригах. Я уже пробовала месяц назад. Тогда мои слова назвали «попыткой подорвать дисциплину». Сегодня они станут приговором.
Дариан поднял руку. Секретарь, не смея дышать, развернул пергамент. Воск ещё не успел остыть.
— Леди Изольда Вальгард, по обвинению в подрыве доверия к Повелителю и нарушении уставов Пепельных Вершин, лишается титула, права на имущество и присутствия в пределах владений. Отъезд — до заката. Конвой проводит до границы. Вздумаешь вернуться — тебя ждет смерть.
Звук пергамента, падающего на мраморный пол, был громкий. Кто—то из придворных отвернулся. Кто—то выдохнул. Кто—то уже мысленно переехал в мои покои, пряча усмешку за веером.
Я сделала шаг вперёд. Но не к трону, а к выходу из зала.
— Я ухожу, — сказала я. Голос был неожиданно твердым. — Но стены, в которых ты поверил другим, запомнят это. И я тоже запомню.
Дариан сжал подлокотники. На мгновение в его глазах мелькнуло то, что было раньше: сомнение. Но он подавил его. В его мире сомнение означало слабость. А слабость в Пепельных Вершинах означала падение.
— Уходите, леди.
И уже у самых дверей я услышала женский тихий голос:
— Она не смогла ему родить наследника! Теперь путь к постели владыки свободен!
В своих покоях я не плакала. Просто открыла шкатулку, вынула золотое кольцо с гербом, посмотрела на него, потом на дорожную сумку. Оставила перстень на столе. Взяла только нож, огниво, записную книжку в кожаном переплёте и мешочек с семенами — подарок матери, которая верила, что даже в камне можно вырастить жизнь. Больше ничего.
Титулы ничего не стоят, когда тебе не верит самый близкий человек. Доверие, разбитое однажды, не склеивается. У дверей я обернулась и все же вернулась за кольцом: выброшу его снаружи.
На границе Горной Гряды дождь уже сменился туманом. Конвой остановился у каменного столба, где высечен драконий коготь.
Капитан, не глядя мне в глаза, бросил: — Дальше идёте одна. Дорога на Ольвию идёт через перевал.
Я кивнула, он всего лишь выполнял приказ. Конвоирующие оставили меня и, развернувшись, пошли обратно в замок.
Когда звуки их сапог стихли в тумане, я достала кольцо. А потом с силой разбила о валун. Звон металла растворился в шуме ветра, осколки бесценного рубина посыпались вниз.
Я не оглянулась на горы. Впереди была равнина и имя, которое ещё не принадлежало никому. Я назову себя Тессой.
Но в кармане, под подолом, лежал обрывок пергамента, который я выудила из—под трона Дариана перед уходом. На нём было написано: «Она не виновата. Но правда нам не нужна». И подпись. Не Дариана. Чья—то другая. Того, кто тянул нити из тени.
Глава 1. Первый шаг
Дождь в Ольвии, пахнущий мокрым сеном и затхлой мебелью, барабанил по прогнившим доскам навеса, под которым я стояла, перекладывая единственную оставшуюся серебряную монету с ладони на ладонь.
Я старалась не думать о том, что ровно три месяца назад тяжёлые дубовые двери дворца захлопнулись за моей спиной, а голос человека, называвшего меня своей женой, зачитал указ об изгнании. Притом сделал это ровным, лишённым всякого сомнения тоном, подтверждающим, что шёпот придворных, плетущих интриги за моей спиной, оказался для него весомее, чем годы совместной жизни и отчётливо видимые расхождения в складских ведомостях, подправленные не моей рукой.
— А ведь он говорил, что любит, — не к месту вспомнила я слова мужа. Теперь уже бывшего.
Я не взяла с собой ничего, кроме ножа, огнива, записной книжки в потёртом кожаном переплёте и небольшого полотняного мешочка с семенами. Золотое рубиновое кольцо с гербом Пепельных Вершин разбила о речной валун уже на границе... Три месяца я добиралась в этот городок, кому—то в пути помогая составить залоговое письмо или прочитать приказ, а кому—то посчитать суммы в учетных книгах. Накидку давно продала, заменив ее на удобный, но дешевый плащ, а золотые шпильки, когда—то украшавшие мои волосы и случайно оказавшиеся со мной в пути, обменяла на возможность добираться в телеге.
Здесь, в равнинной Ольвии, где магия давно стала частью быта, я назвалась Тессой, выбрав короткое, лишённое всякого исторического груза имя, позволявшее мне раствориться среди торговцев и ремесленников, не привлекая внимания тех, кто привык искать за каждым чужаком скрытый мотив или политический подтекст.
В лавке мое внимание привлек мальчик лет десяти, в куртке, сшитой из двух чужих пальто. Я смотрела, как он тянется к яблоку на прилавке. Пальцы дрожат — не от холода, а от голода, который уже въелся в кожу. Торговец сжимает дубинку, даже не глядя на него, просто готовый отогнать. Я сделала шаг вперёд.
— Сколько за это? — спросила я, кивая на яблоко.
— Две медных, или один, если устраивает с червоточиной, — буркнул торговец, не убирая дубинку.
— Возьму три яблока и буханку вчерашнего хлеба,
Получив сдачу и хлеб, я протянула яблоко мальчику, который застыл на месте, наблюдая, как я ломаю буханку, отмеряя себе меньшую часть и протягивая остальное ему.
Он молчал, а я не стала расспрашивать ребенка. Возможно, у него были свои причины не благодарить подозрительно добрую леди.
Мы ели молча, прислушиваясь к шуму дождя и шороху бумаги, в которую был завёрнут хлеб. В его настороженном взгляде я узнала ту самую напряжённость, с которой я сама смотрела на мужа в последние месяцы перед изгнанием, когда слова уже не доходили до сознания, а шёпот заговорщиков становился громче любых попыток объясниться. Недоверие, зародившееся в сердце Дариана, заставляло меня замолчать и принять решение, не требующее дальнейших оправданий.
К вечеру дождь перешёл в мелкую морось. Поглядев на серое небо, я двинулась по мокрой улице в поисках одного старого заброшенного здания. О нем я узнала еще неделю назад от торговца, с которым ехала на телеге. Собственно, поэтому я и отправилась в этот городок. По словам того мужичка, здание было почти разрушенное и никому не нужное.
Вскоре я нашла здание на краю квартала, представляющее собой обветшалую каменную коробку с прогнившими стропилами и провисшей крышей. Оказалось, что и дверь открывается лишь после того, как упрёшься в неё плечом и приложишь весь вес, чтобы преодолеть сопротивление разбухшей от влаги древесины.
Внутри пахло сыростью и мышиным помётом, я провела пальцем по холодной стене, работы предстоит много.
Пройдя немного внутрь и найдя более менее очищенный от мусора, сухой участок, вынула из сумки огрызок свечи и огниво. Вскоре передо мной в тусклом пламени свечи открылся вид на внутреннюю обстановку.
Я начала мысленно расчерчивать пространство, опираясь на знания, полученные при организации поставок в горные гарнизоны. Я знала точно, где должна располагаться печь, чтобы равномерно прогревать помещение, где следует поставить длинные столы, исключающие толкучку во время еды, какие полки потребуются для хранения книг и сушёных трав, и в каком углу необходимо повесить плотную занавесь, создающую иллюзию уединения для тех, кто ещё не привык спать в присутствии других людей.
Я знала, как рассчитывать расход дров на зимний период, как составлять учётные ведомости, исключающие хищения. И самое ценное— как вести переговоры с поставщиками, добиваясь регулярных поставок провизии по фиксированной цене. Усмехнулась, понимая, что эти навыки, предназначенные когда—то для управления поместьями, теперь станут единственным инструментом, способным превратить руины в детский приют.
Завтра мне предстоит визит в магистрат, где придётся заполнять формы, получать разрешения на размещение бездомных и согласовывать санитарные нормы, но сначала требовалось согреть помещение, превратив холодную коробку в пригодное для ночлега пространство.
Почему приют? Потому что за время брака с драконом, я так и не смогла исполнить его мечту — не родила ему наследника. Возможно, это и стало основной причиной моего изгнания. Теперь я смогу стать мамой десяткам детишек, тем, кого тоже предали и бросили самые близкие.
Глава 2. Первые препятствия.
Я опустилась на колени перед холодным очагом, собирая щепки, сухой мох, обрывок пергамента. Можно ли из него сделать уютный камин? Вполне, но потребуется много работы и материалов. Щёлкаю огнивом, и искра падает на трут. Пламя цепляется, разгорается, отбрасывает на стены дрожащие тени. Я выдыхаю. Впервые за три месяца в груди не холодит. Может, я наконец—то нашла своё место в этом мире? Тепло идёт по пальцам, по плечам, по лицу. Стало намного легче.
Сняв мокрый плащ, вешаю его на старый проржавевший крюк, случайно оставшийся здесь с былых времён. Под плащом — простая рубаха, заштопанная на локте. Никаких гербов.
Теперь меня зовут Тесса, и за три прошедших месяца я успела привыкнуть к этому имени. Настоящее я оставила в горах, где драконы спят в скалах, а муж верит интригам больше, чем мне. Я не плакала, ведь слёзы не чинят крыши и не наполняют желудок теплом. Но иногда, когда ветер задувал в щели очередного сарая, куда меня пускали переночевать во время долгой дороги, мне казалось, что я слышу его шаги. И я сжимала кулаки, пока ногти больно не врезались в ладони. А разжимала лишь тогда, когда страх отступал.
Я устроилась на полу, прислонившись спиной к тёплому кирпичу. Дождь стучал по крыше. Где—то скрипнула балка. Ветер гулял в щелях, но огонь ещё держится. Я закрыла глаза. Дел будет много: мука, оформление бумаг на разрешение на ночлег и проживание, дрова, крыша, стирка. Работы много, но я умею её делить. Как когда—то делила отчёты на то, что можно сделать сейчас, и то, что подождёт.
За окном послышался скрип сапог. Не один человек. Два. Они остановились у двери, а затем я услышала негромкий чёткий стук. Я открыла глаза. Рука скользнула под подол, нащупывая рукоять ножа. Едва дверь приоткрылась, как в проём проскользнул человек в сером плаще. На поясе — ключи и жезл с городским гербом. В руке — пергамент, запечатанный красным воском. Он шагнул внутрь, стряхивает воду с капюшона, кладёт свиток на пол.
— Магистрат требует список всех бродяг, кто ночует под этой крышей, — говорит он ровно.
— Завтра я сама явлюсь туда и оформлю документы, — устало отвечаю я, хотя сердце сжимается от недоброго предчувствия.
— Да что вы, бродяжка сама явится в магистрат? Не смеши меня, девка, — недобро усмехается незнакомец.
Судя по скрипу за дверью, снаружи его поджидает второй.
Приподнявшись, но не убирая руки с рукоятки ножа, я смело ответила:
— Я не бродяжка. И завтра же приду для оформления этой постройки в сиротский приют. Оформлю запрос по статье двенадцатой устава: временное использование под социальные нужды.
— Не местная? – моментально нахмурился человек.
— В этом городке нет приюта, хотя он должен быть по законам, — попыталась отвлечь его от расспросов о моём прошлом. – Так что передайте в магистрат: завтра я приду с документами.
Мужчина хмыкнул, вышел наружу, чуть потоптавшись за дверью, оба ушли. Скрип их сапог ещё долго мерещился мне сквозь шум дождя.
Утро выдалось серым и влажным. Прогоревшие щепки не могли согреть все здание целиком. А для дров у меня пока не было средств.
Я завернула остатки хлеба в чистую ткань, проверила кошелёк с остатками медяков и уложила всё в сумку. Вчера я отыскала среди мусора лист серого пергамента и с помощью уголька расчертила на нём план с планировкой комнат. Для этого пришлось осторожно обойти ветхое здание, но меня порадовали стены: они оказались крепче, чем выглядели снаружи. Чертёж тоже захватила с собой.
Здание магистрата располагалось в переоборудованном амбаре, и очередь тянулась вдоль каменной стены. Люди стояли молча, привыкшие ждать, пока чиновники, не спеша, перекладывают бумаги. Я заняла место в конце, достала записную книжку и расчертила новую таблицу: имя, возраст, состояние здоровья, предполагаемый срок пребывания. Городские бланки создавались для учёта взрослых работоспособных простолюдинов, а также торговцев и разорившихся аристократов. В них не было граф для детей, у которых нет ни документов, ни адреса, ни даже постоянного имени. Мне придётся послушно выполнять все необходимые действия, не вспоминая о своих титулах и не нарушая при этом установленных правил, иначе приют закроют в первую же проверку.
Когда через пару часов моя очередь дошла до стола, клерк в потёртом сюртуке даже не поднял глаз.
— Документ на владение или долгосрочную аренду, — произнёс он ровно. — И взнос за санитарный осмотр.
Я положила на стойку заявление, написанное на вырванной странице из своей записной книжки.
— Здание числится в реестре ветхого фонда. Я подаю запрос по статье двенадцатой устава: временное использование под социальные нужды. Взнос отменяется на первый месяц при условии еженедельных отчётов и привлечения двух местных добровольцев для контроля.
Он отложил печать, наконец, с удивлением посмотрел на меня.
— Статья двенадцать требует подтверждения добровольцев до заселения. И схему планировки.
— Схема готова. — Я развернула чертёж, который рисовала вчера при свете очага. — Добровольцы появятся, как только заработает печь и перестанет течь крыша. Я внесу их имена в реестр к пятнице. До тех пор книга учёта открыта для проверки.
Клерк провёл пальцем по тексту устава, сверился с соседними делами, вздохнул и поставил печать.
— Тридцать дней. Первый отчёт — пятнадцатого числа. Если помещение окажется неубранным или вы превысите допустимое количество жильцов, двери опечатают без предупреждения. А вам вынесут штраф!
— Штраф? – я удивилась. – За что?
Клерк недобро усмехнулся:
— За то, что много на себя берёте, дамочка. Здесь не любят, когда женщины встревают в дела управления и думают, что все знают!
Я похолодела:
— Какова сумма штрафа?
— Десять золотых! При неуплате – тюрьма! Там как раз не хватает прачки.
Клерк выразительно посмотрел на мои руки, с пока ещё гладкой кожей.
Глава 3. Условный срок
Я не отдёрнуларуку. Не опустила взгляд. Гладкая кожа на ладонях действительно выдавала во мне человека, который последние годы больше держал перо, чем тяжёлый инструмент, но я знала, как превращать этот факт в преимущество.
Шок от суммы в десять золотых быстро уступил место привычному, почти автоматическому анализу: клерк блефовал. Штраф до вынесения официального постановления нарушал процедуру, а тюрьма за неуплату требовала судебного предписания, которого у него на столе не лежало. Он давил на страх, рассчитывая, что приезжая женщина отступит. Я сделала медленный вдох, позволила холодному воздуху заполнить лёгкие и заговорила ровно, без вызова, но и без уступки.
— Если вы намерены выписать штраф, — сказала я, не меняя позы, — он должен быть оформлен по форме семь-цэ, подписан заместителем магистрата и вручён с указанием семи дней на апелляцию. Иначе это классифицируется как несанкционированный сбор, что подпадает под статью сорок один городского устава. Я не отказываюсь платить. Я отказываюсь платить без документа.
Клерк замер. Его пальцы, державшие перо, слегка дрогнули. Он медленно отложил его, поправил воротник сюртука и, наконец, посмотрел на меня внимательно, оценивающе, как на равного соперника.
— Вы хорошо знаете законы, — произнёс он уже без насмешки, но с явной настороженностью.
— Я знаю, что они существуют не для того, чтобы запугивать, а для того, чтобы работа шла по порядку, — ответила я. — Если штраф реален — оформите его. Я подожду заместителя. Если это устное предупреждение — поставьте печать на разрешении. Город получит функционирующий приют, вы отметите галочкой его наличие, а я начну работать. Никто не проиграет.
Он молчал несколько долгих секунд. Позади уже скопились новые просители, и сейчас они напирали, жадно вслушиваясь в наш разговор. Клерк вздохнул, достал чистый бланк, быстро заполнил графы, ударил печатью с такой силой, что воск треснул и протянул мне бумагу.
— Тридцать дней. Без штрафов. Но я вношу примечание: еженедельная инвентаризация, контроль за соблюдением норм, два подтверждённых добровольца к пятнице. Нарушите хоть один пункт — разрешение аннулируется без предупреждения. И никакого своеволия. Вы кормите сирот, а не устраиваете бунты.
— Принято, — сказала я, забирая документ. Я сложила его, убрала в сумку рядом с чертежом и кивнула. — Спасибо за ясность.
После этого я прошла к следующему столу. Там сидел пожилой толстый мужчина, лениво усмехаясь.
— Чего изволите, дамочка?
Я поджала губы и, не вступая в перепалку, показала бланки:
— Дрова, доски для починки крыши, любая кухонная утварь и муки. А для начала хлеба.
— Смелая дамочка. Или глупая, — мужик хохотнул и сплюнул себе под ноги. Но всё же вздохнул и сообщил. – На складе получите хлеб. Остальное позже, может быть.
Я кивнула, спорить было бессмысленно. Даже когда мне выдали корзину серого рыхлого хлеба, разваливающегося в руках, я смолчала. Я добьюсь, чтобы со мной здесь считались, но сделаю всё постепенно. Шаг за шагом.
Обратная дорога заняла меньше времени. Старое здание встретило меня, как показалось, чуть веселее. И стены вроде как стали ровнее.
У входа я увидела мальчика, знакомого мне со вчерашнего дня. Того, с кем я разделила свою нехитрую трапезу. Он сидел на каменной ступени, наблюдая за прохожими с той же напряжённой внимательностью, с какой я сама изучала новые правила этого города. Рядом с ним собрались ещё трое: девочка с растрёпанными косами и острым взглядом, долговязый подросток в куртке, которая висела на нём мешком, и маленькая девочка, сжимавшая в обеих руках обломок деревянной ложки. Подойдя ближе, я открыла корзину, показывая хлеб, и сказала:
— Если нужна еда и ночлег, заходите. Но мне нужна помощь. А ещё чёткость. Чтобы знать, сколько запасать муки, сколько колоть дров, сколько оставлять места у печи. Если остаётесь — помогаете. Если помогаете — едите. Простая сделка.
Девочка с косами подошла первой. Взяла кусок хлеба, кивнула.
— Лисетта, Лис, — тихо сказала она.
— Хорошо, Лис. — Я вписала имя в свою книжку. — Ты отвечаешь за кладовую. Считаешь припасы, говоришь, что заканчивается.
Подросток переминался с ноги на ногу.
— Кор, — буркнул он. — Крышу могу поправить. Или хотя бы затянуть вощёным тряпьём, чтобы вода не лилась.
— Принято. Скоро привезут дрова. Может, ещё и доски для починки. Твоя задача — сухая древесина. Гниль не брать.
Малышка не сказала ни слова. Она просто подошла ближе и вложила мне в ладонь обломок своего сокровища — деревянной ложки. Тёплый от руки. Тяжёлый для своего размера. Я сомкнула пальцы, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слёзы, и кивнула. Плакать мне было нельзя. Иначе бы дети не почувствовали во мне опору.
Малышка не отодвинулась, лишь взяла кусок хлеба и молча вгрызлась в него, торопливо жуя. Имени я не спросила. Она скажет его сама, когда перестанет бояться.
Я перевела взгляд на мальчика, сидевшего в стороне, и тихо спросила:
— Как тебя зовут?
Он не ответил. Просто поднял руку, указал на груду камней у фундамента, потом на себя, и сложил ладони так, будто показывал, как кладёт кирпичи. Лис, заметив моё замешательство, шепнула:
— Он не говорит. Но слышит всё. И делает то, что просят, мы его понимаем без слов. Он тоже будет помогать строить и ремонтировать стены.
Я кивнула, не требуя объяснений, не пытаясь заполнить молчание вопросами.
Работы было много, но я не могла нагружать и без того недоверчивых детей. Лишь сама прошла по комнатам здания, лестницам и коридорам в поисках каких—нибудь полезных вещей. Сейчас мы в таком положении, что пригодится даже хлам. Мне повезло отыскать пару соломенных тюфяков, старое перо и склянку полузасохших чернил.
«Это лучше, чем кусочек угля», — подумала я и попыталась восстановить чернила.
К вечеру печь уже прогрела стены, дети поели хлеба, вымыли лица в тазу с дождевой водой и устроились на соломенных тюфяках ближе к теплу. Малышка без имени молча принесла охапку сухих листьев и начала раскладывать их у дальней стены, создавая временную подстилку. Комната не стала уютной в один момент, но в ней появилось хрупкая надежда.
Я села за стол, взяла перо и начала вносить данные. Имена. Рацион. Распределение задач. Это была обычная работа. Та самая, которую я вела годами в горах, только тогда она наполняла казну лорда, а теперь — кормила детей, которым некуда было идти. Как и мне.
Глава 4. Цифры и «помощь»
Утро началось с тихого шороха соломы, когда дети, привыкшие просыпаться вместе с первым светом, уже вставали, не дожидаясь моих слов.
Они молча расправляли тюфяки и занимали места печи, где я уже выкладывала для них хлеб. Позже, открыв свою записную книжку, сверяла остатки с вчерашними записями, понимая, что хлеб ушёл быстрее расчётов.
— Хм—м, — вздохнула я, размышляя как бы разнообразить рацион детей. Их молодым неокрепшим телам нужны были овощи, каши и мясо. Где же всё это взять?
Кор потянулся, хрустнул суставами и сразу направился к двери, чтобы оценить, сколько воды натекло за ночь и как подлатать крышу.
Внезапно в двери постучались. Оказалось, что это из магистрата привезли доски для починки, немного отсыревшего зерна, лопату, верёвку и утварь: деревянные вёдра, ушат для мытья и стирки, черпаки и котёл.
— Стало быть, приют устроила? – с любопытством спросил мужичонка, оглядывая обветшалое здание и грызя соломинку.
— Приют, – подтвердила я.
Двое мальчишек вышли помогать разгружаться.
Тщательно занеся все поступления в свою книжку и, отпустив возничего, я задумалась.
— Где бы достать продуктов?
Неожиданно ко мне подбежала Лисетта, или Лис, как её звали другие. Радостно подпрыгнув на месте, она позвала меня куда—то за здание.
Эта часть земли, похоже, принадлежала зданию, и, пройдя туда, я с удивлением обнаружила заброшенный сад.
— Это морковь! – довольно сообщила Лис, показывая заросли пожухлой ботвы.
Я пригляделась. Там и правда, росли рыжеватые тощие коренья, растущие здесь самосевом с незапамятных времён.
— Ты молодец! – похвалила я её.
Вместе мы убрали всю морковь и разложили для просушки. Хорошо, что холода ещё не пришли в городок и корнеплоды не замёрзли. А, значит, рацион детей немного разнообразится ими.
Поэтому, когда вернулась внутрь приюта, я переписала рацион, уменьшив порции на треть. Вместо этого я увеличила долю зерновой каши с добавкой моркови, которые Лис нашла в заброшенном саду за задней стеной здания.
Решив, что территория приюта может ещё таить полезные секреты, решила всё проверить сама. И мне повезло!
Я нашла ручей не по карте и не по рассказам соседей. Я обошла периметр здания. Отметила трещины в кладке. Посмотрела направление старых стоков.
У дальней стены земля прогибалась. Там трава росла гуще. Камни покрылись зелёным налётом. От основания фундамента пахло сыростью и корнями. Это указывало на постоянную влагу. Я позвала мальчика без имени и Кора. Мы отодвинули тяжёлые доски от старой пристройки. Я руками поддела верхний слой почвы и наткнулась на ровный каменный короб. Его заложили ещё при постройке здания. Вероятно, для отвода грунтовых вод. Сохранился он неплохо.